Собачья жизнь, собачье сердце

***

      Чёртов фонарь, слепит. К привычной морщине на лбу от сведенных к центру бровей-гусениц добавляются ещё две полоски возле глаз. Гуань скалится на свет, обнажая верхний ряд зубов. Слегка желтоватые клыки впиваются в алую десну, из которой струйками вишнёвого густого сока стекает вниз по передним зубам, кончику языка, пятном засыхает на бусине в том, скользит по подбородку шершавой змеей кровь с металлическим оттенком. Сердечная мышца у Рыжего из платины, а кровь из расплавленной стали. Иначе он давно бы уже сдох от боли. Чёрные ноздри опасно расширены. Гуань дышит тяжело и глубоко — попытка остановить болевой шок, ползущий по телу склизкими волнами и отнимающий силы бороться. Отнимающий силы существовать. Дыхание даётся Мо с трудом. Воздух в носу забивается куда-то не туда, смешивается с густой кровью и ползёт по горлу, вызывая желание выблевать его вместе с органами. Говняно дело, если он умудрился сломать нос. Вправлять его бабла немеренного стоит. Интересно, человек может выжить с кривым носом? Наверное может, хули нет то. От правого виска по острой скуле стекает и смешивается с остальным потоком кровяная жижа. Судя по звону в ушах, порез тянется на половину головы. Правый глаз пульсирует и различает предметы лишь контурами. Но трех здоровенных качков прямо перед собой Рыжий видит с отменной чёткостью. Мо хрипло вдыхает ртом и отхаркивает на чужой ботинок, прижимающий его начищенным до блеска каблуком спиной к мусорному баку. Кровь, грязь, выбитый вместе с вывихнутой челюстью зуб, непонятно откуда взявшиеся сопли мешаются в единое целое, растекаясь и пачкая ботинок урода. Вторым ботинком прилетает точно в переносицу. Отлично, теперь нос сломан в двух местах. Рыжий вытирает лицо о ворот окровавленной футболки, ставшей из жёлтой грязно-бурой. Нет, и всё же он никогда не отдал бы последние деньги дружкам отца из тюрьмы. Не позволил бы разбудить мирно спящую мать, не позволил бы вдобавок к потерянным средствам на жизнь отобрать собственное достоинство. Не в этой собачьей жизни. Уж лучше так. Гораздо лучше так, три на одного в соседнем тёмном переулке самого неблагополучного района, пацан-подросток семнадцати лет против трех отпятых уголовников, какие шансы. А никаких. Это они уже проходили. Как любят выражаться подобные, такие уроки жизни уже учили. В ёбаном баке уже появилась вмятина от спины Рыжего, нос, от природы прямой, уже давным-давно искривлён во всевозможные стороны и собран по кусочкам, во рту уже не хватает зубов. Гуань знает, такие побесятся и свалят. Денег они от него больше не добьются, и это не обсуждается. Какой месяц дружки отца, из нормального человека в тюрьме ставшего типичным зэком, приходят к Мо, какой раз его прижимают пяткой к мусору, смешивают с ним, оставляют в недо-отключке прямо тут и уходят. Зато они с матерью постепенно избавляются от долгов. Зато у них в рационе появилось мясо. Зато Рыжий может самостоятельно оплатить коммунальные счета. Двоечнику, хулигану, сыну уголовника и просто законченному человеку красивая рожа ни к чему. Расставлять продукты на полки, таскать ящики, зло кромсать овощи и готовить он может и без этого. Да и животные, которых он выгуливал и мыл, работая в приюте, перестали бояться лица в шрамах. Им важно, чтобы глаза добрые были. Да-а, крысиные глаза Рыжего такие добрые, конечно. Гуань успевает дёрнутся влево, когда трое амбалов переворачивают на него ящик с мусором. Прислоняется спиной к стене и рычит от злости и боли в вывернутой левой ноге. Три уголовника напоследок раскрывают мусорный пакет и швыряют в Рыжего помои. Мрази, хорошо, что не на голову. Одежда то отстирается, а бошку от вони долго отмывать. Мо хрипит вслед уходящим ругательства. Всё же хорошо, что они поголовно шавки трусливые, не осмеливаются пользоваться ножом. Хотя и знают, что в участок Мо не пойдёт. Ещё самого засадят не дай боже. Рыжий вытягивает ноги вперёд, что даётся почти что без усилий. Болевой порог у него с детства низкий. Ну подумаешь, вывернули лодыжку. Что теперь, плакать и жаловаться мамочке, как в детстве, когда кто-то, воспользовавшись наивной добротой, взял поиграть любимого динозаврика и оторвал ему голову? Да ни за что. Мо снимает майку. Сворачивает в рулет и засовывает в рот. Дышать становится совсем невозможно, но что поделаешь, на крики может сбежаться шпана, а с ней он вряд ли справится. Дамы и господа, добро пожаловать на наше шоу! Сегодня в программе очередной гений человечества учит Вас вправлять суставы, ноги, руки, челюсти и носы без обезболивающего и совершенно бесплатно! Отказавшись от просмотра вы будете грызть локти, месье! Мо сжимает стопу за пятку и носок. Закрывает глаза, резко поворачивает направо и, хрусть, сустав на положенном месте. В уголках ржавых глаз собираются слезинки и текут по щекам. Предусмотрительно засунутый в рот самодельный кляп останавливает дикий крик боли. Ну ничего, дома выпьет обезболивающего. Гуань, не без боли, поднялся на ноги и прихромал в подъезд. Голова раскалывалась от боли, а зрачки болезненно расширялись в ответ на свет в подъезде. В квартиру он вошёл бесшумно. Уже научился, за два то года работы в ночных сменах. Так же тихо прохромал в ванну. Вновь свет разрезал на двое глаза. Мо передёрнуло от отвращения. В разбитое зеркало, у которого не хватает кусочка снизу в левом углу, на него глядела страшная рожа с перекошенным носом, вспоротым виском, порванным ухом, разбитой губой и фингалом. Прекрасно, Мо Гуаньшань, Вас можно посвящать в орден мазохистов. Что ж, приступим. Гуань открывает ящик за зеркалом. Достает свою аптечку. Закрывает. Ампула аспирина летит в рот, ах, на голодный то желудок, завтра он согнется пополам в болях в желудке, какая неожиданность. Шань корчит рожи, ожидая, пока пройдёт волна боли. Затем заползает в душ. По спине и голове мелкими каплями барабанят ледяные струи. С ног стекает отвратительный грязно-кровяной поток, в котором вполне можно просмотреть целые куски запёкшейся крови. Рыжий подставляет под включённый до максимума напор воды. Больно, но не так сильно, как когда тебе ломают нос. По шее и телу вновь струится кровавая жижа, смывая мерзкий остаток собственной трусости беспомощности, комом висящий где-то в горле. Мо вылезает из кабины. По привычке не вытирается. Встаёт перед зеркалом, осторожно ощупывая нос. Господа товарищи, радуйтесь, он даже не сломан! Пришёл праздник на улицу Гуаньшаня! Переносица саднит, но там всего лишь ушиб. В носу саднит, понятно дело, его расквасили в кровавое месиво, но это всё равно не перелом. Ему не надо платить деньги за лечение, представляете. Мо раскрывает рот широко-широко, отодвигая язык в сторону. Кончики серьги-штанги блестят с двух сторон бриллиантами медицинского металла. Рыжий круто поворачивает их левой рукой, правой ощупывая десну вокруг ранее выбитого зуба. Будет печально, если там остались осколки, хотя, вроде как он выпал вместе с корнем. Прекрасно, просто прекрасно, Мо Гуаньшань, Вы лишились второго из тридцати двух зубов. Резкий приступ боли на кончике языка заставляет глаза слезиться. Но это специально. Когда переводишь боль в одну точку явно легче, чем когда она везде. Штанга у него появилась месяц с небольшим назад. Просто, Ли, видимо, воспылал мечтой стать тату-мастером, и, просто, Шань единственный, кто не пойдёт в полицию, и ничего не сможет сделать, если его добить. Ничего личного. Надо отдать Шэ должное, прокол даже не гноился. Его даже не было видно. Его даже не заметила матушка. Его даже не заметил Хэ Тянь. И это радует. А ещё радует то, что Тянь не требует ответа о том, почему Мо с периодичностью раз в месяц ходит побитым как незнамо кто. Иначе уже точно полез бы со своей мажорской великолепной задницей и сделал всё только в сто крат хуже. Мо полощет рот и сплёвывает. Крови уже меньше, браво, маэстро, браво. Дело осталось за малым. Рыжий прижигает царапин за ухом, собственноручно и весьма криво наклеивая пластырь. Обрабатывает опухшую лодыжку, отёкший глаз, пару царапин и гематом на ребрах. Застирывает майку. Сода, лимонный сок, холодная вода, и, вуаля, никаких бурых пятен. Шань хрустит шеей, проходя в комнату и падает лицом в кровать. Смотрит на мобильник, который на подобные разборки уже научился не брать, надоело менять каждый раз стекло. Час ночи. Шикарно. У него есть аж пять часов на сон. Почему бы не воспользоваться этим, по истине королевским даром. Боль постепенно сошла на нет, аспирин — средство на миллион. Мо поворачивается на другой бок. Прижимает к себе комок из одеяла. Так создаётся фантомное ощущение объятий, которые, блядь, так нужны сейчас. Конечно, он смелый. Конечно, он сильный. Конечно, он готов стоять до конца за свою честь. Конечно, он не позволит тронуть ни себя, ни маму, ни их мирную, тихую жизнь. Но даже таким порой нужны объятья. И совсем не обязательно, чтобы человеческие. Мо выстроил вокруг своего сердца такие укрепления и стены, что ни одна живая душонка не проникнет. А он и не даст. Он будет бить, царапаться, кусаться, рычать и скалиться, и никто в этом свете не захочет рушать эти стены, засыпает льды, приручать злую рыжую дворнягу, опасаясь, что они скрывают там, за собой, не мягкое сердечко, а опасное исчадие Ада. Лучше уж обнимать одеяло, господа. У Гуаня собачье сердце, не способное на ласки, собачья жизнь, достойная лишь избиений ногами у мусорного бака, он сам просто тупо собака. Ни один человек не захочет обнимать злую дворнягу. Мо проваливается в мутный, беспокойный сон, думая о том, что будь он собакой, жизнь могла бы быть даже чуточку лучше.