И только камелии слышат наши речи

— Это так странно. — Куромаку снова отпустил волосы. Возможно, они отросли когда к нему вернулись воспоминания о великом прошлом. Или же сработало маленькое чудо. В любом случае, Данте решил, что так брату идёт больше. — Я больше не пророк, а все равно чувствую, что завтра я умру. Бубновый король замер в нерешительности от подобной откровенности. Они с братом не виделись больше пяти веков, и вот сейчас, на короткие несколько дней, они наконец-то будут вместе, и Данте наконец-то сможет сказать… Куромаку смотрел выжидающе. Он ждал чего? Что Данте не позволит ему пойти завтра на войну? Что младший брат разрешит все в одиночку? Нет, Дантей считал, что он не вправе определять чужую судьбу. Внутри, конечно, разбушевалось пламя. Данте не пытался его тушить. Он умел проживать эмоции. Сдерживался сейчас лишь в одном — в том, что сделает их сегодняшнее предпрощание ещё более тяжёлым. — Я буду рядом, когда ты уйдешь. — твердо ответил Данте, и Куромаку вздрогнул на последнем слове. Дантей примирился с его гибелью? Смотрит так отрешённо и понимающе. И ведь раньше Хэйму считал, что если все вокруг смирятся, то это будет означать, что он победил. Он победил, и все вокруг смирились. Так почему же у него остается всего лишь одно жалкое сожаление, которое неприятной пиявкой присосалось к сердцу однажды и вот уже столько сотен лет точит сердце изнутри? — Мне будет нужно, чтобы ты присматривал за братьями и детьми, когда меня не станет. — как можно более будничным тоном произнес вождь Курограда. Память вернулась, а вместе с ней и сожаления, и ностальгические нотки, и осознание ценности всего происходящего сиюминутно. — Я буду с ними, пока не иссякну, Куромаку. — Данте недоговаривал. Держал себя как мог, и держался достойно. Куромаку кивнул. Кивнул больше тому, что Дантей не делает лишнего сейчас. И никогда не делал. Бубновый король никогда не позволял себе то, что могло бы их облить повергнуть в неловкость, даже если чего-то очень сильно хотел. Данте вспомнил, как часом ранее увидел Курона и Эрнарда, обхвативших друг друга руками, сталкивающихся зубами в неуклюжем поцелуе, и тогда, в тот самый миг, отчаянно счастливыми просто наконец-то быть вместе. — Данте, — Куромаку заметил и понял, когда брат шагнул к нему ближе. — Не делай глупостей. Нам всем сейчас необходимо успокоиться и с честью принять… — Позволь хотя бы обнять тебя, брат мой. — Данте протянул руки в нерешительности, а Куромаку отпрянул. Объятия не помогут. Объятия сделают только хуже. Долгие проводы — лишние слезы. — Ты, верно, устал, Дантей. Я пойду. — Куромаку развернулся и уже подался вперёд, когда вдруг его впечатали в обжигающе горячую от накалившегося карточного ядра грудь его названного брата, мощными, сильными руками. — Прости меня. — прошептал Данте в мягкие серебристые волосы. — Если можешь, прости меня за эту слабость. Я слишком долго не касался тебя вот так. Ещё минуту. Я скоро отпущу тебя. Но вот, Хэйму уже сам сцепил руки у Дантея за спиной, обхватил за плечи, и случилось то, что должно было случиться. Великая боль, которую носил Трефовый государь на груди на протяжении долгих и очень одиноких веков, не могла скрываться вечно. Если бы не подрагивающее хрупкое тело в его руках, Дантей бы даже не понял, что светлый брат плачет. Так вот, почему он так спешил расстаться. Он боится смерти. Он не смирился. Он не принял. — Когда ты пришел ко мне после Башни… Я помню, ты приходил, Дантей. Ты… Принес тепло с собой. Твой голос вывел меня из кромешной черноты, где, я верил, мне предстоит остаться. Навсегда. И вот сейчас я сам иду в эту черноту, и знаю, что больше не вернусь назад, так почему же меня никак не покинет ощущение, что я не сделал всё, чего хотел? — Хэйму отстранился, его искусственные глаза потускнели и выключились. Попала вода. — Данте, я не вижу твоего лица, и это к лучшему. Я бы не смог вынести осуждения на нем. — Никогда! — прорычал Данте и потянул Куромаку на себя, так, чтобы они столкнулись лбами. Так, чтобы брат чувствовал его пышущее жаром дыхание. Так, чтобы не сомневался ни в едином слове. — Я никогда не осуждал тебя. Я всегда видел за всеми твоими поступками тебя, страдающего тебя, борющегося тебя, испуганного тебя и откуда в моем сердце могло бы взрасти осуждение после этого?! — Данте… Не делай глупостей. — умоляюще пролепетал Куромаку, больше обращаясь, правда, к себе самому. Дантей не мог восстановить дыхание. Бубновый король ещё никогда за всю свою тысячелетнюю жизнь не был к брату так близок. Это близкое расстояние почти сводило государя с ума. Он обещал Хэйму, что тот может ему доверять. Если он нарушит эту клятву сейчас… — Я скоро отпущу. — тупо повторил Данте и зажмурился. Он знал, что Хэйму уже достаточно силен, чтобы отстраниться самому, оттолкнуть, отбросить через весь коридор, если понадобится. Но брат не делал ничего из этого. Он тоже ждал, и тоже боролся со своими чувствами. Вспоминал ли он тоже сейчас все моменты, когда они были ближе, чем когда-либо? Данте бы заключил их в янтаре и развесил по стенам любимой пагоды у сада с камелиями. 600 лет назад они сидели на той самой веранде, и почти поцеловали друг друга. Возможно, если бы не случай, то их история могла бы повернуться совершенно иной стороной. Вдруг, голос, из самых глубин бубнового ядра, спросил у Дантея самое главное. — Сейчас моя карта спросила меня, — поскольку уста государей почти касались друг друга, от быстрой речи Дантея Куромаку немного повело. Из-за вернувшейся слепоты он снова стал оголенным нервом, воспринимающим информацию каждым сантиметром своего тела. Запах, тепло, звук, вибрация — все эти чувства усилились в сто крат. — Почему тогда, 600 лет назад, я не поцеловал тебя? Хэйму ждал ответа. — Я думаю, потому, Куромаку, — засмеялся Бубновый король, и сомкнул руки сильнее вокруг напряжённой спины, обернутой в несколько слоев коричневой ткани. — Что я ждал этого момента всю свою жизнь. И каждый раз говорил себе — ещё не время. Не делай глупостей. Не смути брата. Ты меня извини, Куромаку, но похоже, что я… Данте взял паузу и не стал продолжать свою мысль. Хэйму не понял, пока чужие мягкие губы не накрыли его собственные. Тогда он тихо простонал что-то невнятное и зарылся пальцами в огненно-рыжие волосы на затылке драгоценного Дантея. Просил же, просил ведь не делать глупостей… И теперь не может их окончить. Не разрывая поцелуя, Данте хрипнул, смеясь:. — О, похоже, что сегодня я наделаю ещё столько глупостей, брат мой. — От этого всего будет только больнее. — Мм, нет. Я бы не хотел отпускать тебя в небытие с незакрытым гештальтом. А теперь давай, ещё разок…