Священник

В монастыре я был уже десятый год. И тогда я был на исповеди в храме, которая запомнилась на всю жизнь. И сейчас вижу добрые карие глаза, сердечный и теплый голос отца, тогда священника, принявшего обет безбрачия. В тот год я немного заболел, и весь день чувствовал недомогание. Но решив не обращать на это внимания, продолжал выполнять поручение настоятеля, к тому же после завершения дел я мог навестить родителей. В дом родителей я вернулся уже совсем больной, с потрясающим ознобом и жаром, от которого голова, казалось, кололась надвое. По самой заурядной человеческой логике надо было лечь в постель и послать за доктором, что я, вероятно, и сделал бы, но какая-то сила выше недуга, выше всякой логики в лютый мороз увлекла меня в тот вечер. Я сознавал, что поступаю неразумно, может быть, даже гублю себя, и, тем не менее, пригрози мне в то время кто-нибудь смертью за мое неразумие, я бы, кажется, пошел и на самую смерть. В вагоне поезда, сидя у раскаленной чуть не докрасна печки, я дрожал в своем пальто с поднятым воротником точно в лютом морозе, на сквозном ветру; но уверенность, откуда-то взявшаяся, что со мной не приключится ничего дурного, что я, вопреки кажущемуся безумию моего путешествия, буду здоров, не покидала меня ни на минуту. Однако мне становилось все хуже и хуже. До моего монастыря я был благодушно довезен одним мужчиной, который постоянно интересовался моим самочувствие. Мне было неловко осознавать собственную глупость, и смущать этого человека. У самого собора меня встретила людская волна не в одну тысячу человек, молчаливо и торжественно разливавшаяся по всем смежным собору улицам и переулкам. - От исповеди, от батюшки все идут! - проговорил водитель, снимая шапку и истово троекратно крестясь на открытые двери храма. Не прошло и часа с прихода из собора псаломщика, как снизу прибежала запыхавшись одна из служащих: "Батюшка приехал!" Мы с псаломщиком в один миг были уже в нижнем этаже. - Отчего дверь не отперта? Отпирай скорее! - раздался властный голос... и быстрой энергичной походкой вошел батюшка. Одним взглядом отец окинул меня... и что это был за взгляд! Пронзительный, прозревший, пронизавший, как молния, и все мое прошедшее, и язвы моего настоящего, проникавший, казалось, даже в самое мое будущее! Таким я себе показался обнаженным, так мне стало за себя, за свою наготу стыдно... Я не мог издать ни звука: горло совсем перехватило. Беспомощный, растерянный, я только взглянул на батюшку с отчаянием. Отец дал мне поцеловать крест, положил его на аналой, а сам двумя пальцами правой руки провел три раза за воротом рубашки по моему горлу. Меня вмиг оставила лихорадка, и мой голос вернулся ко мне сразу свежее и чище обыкновенного... Трудно словами передать, что совершилось тут в моей душе!.. Более получаса, стоя на коленях, я, припав к ногам желанного утешителя, говорил ему о своих скорбях, открывая ему всю свою грешную душу, и приносил покаяние во всем, что тяжелым камнем лежало на моем сердце. *** Каждый раз, вспоминая мое возвращение, домой и исповедование, я ждал чего-то. И когда мне было уже тридцать, ко мне впервые пришел мужчина со своим открытым сердцем. Я приготовил свою душу и, найдя в себе полное спокойствие, готовый внимать каждому слову ждал начала исповеди. Я аккуратно взглянул на мужчину, за которым наблюдал с самого входа в храм. Он был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами. Всё в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого мерного шага создавала ауру загадочности. И теперь, сидя на своем месте, я ждал. Человек с шумом вдохнул воздух и, произнеся короткое «я» замер. Мне хотелось поддержать его, но, не имея опыта, в таком ответственном деле решил не спешить. Казалось, мужчина собирался с силами и любой звук его спугнет. Как только я разомкнул губы, он заговорил. - Меня зовут Учиха Саске, - представился он и опустил глаза ниже. Я и сам не понимал, как назвать его взгляд, но повторив про себя его имя, я начал прислушиваться. Казалось, что его голос будет тише шороха листьев. - Я много чего делал и не делал и все, что было есть грех. – Продолжил Саске. – Я придавался чревоугодию, курил и пил, блудил. Я продавал себя и был поглощен деньгами. Мне не хватало того что я брал от женщин, - резко остановился он. – Я продал себя мужчине. Я чувствовал что хмурюсь. Пытаясь побороть свои эмоции, и не осуждать таких действий я решил сначала дослушать до конца. - Мне было скучно, я искал то что заставит гореть меня ярче, но не находил и от этого опускались руки и я впадал в ярость. Мне казалось, что мир не справедлив и я достоин большего. Я боролся... Пытаясь побороть скуку, я продал свое тело, купил все что хотел, насладился роскошью и покорностью людей. Я знаю, что нужно думать, делать, говорить, что бы любой пал мне в ноги. Я смотрел сверху на всех и вся. Я хвалится своими качествами и умениями. И слыша лесть, я принимал ее за чистую монету, не замечая ничего вокруг кроме собственного чувства превосходства. Но все же я был один. Мне казалось, что меня никто не понимает. И сейчас я не могу дать ответ на этот вопрос. И в одиночестве я топил грусть в вине... Если у меня были люди на кого я мог положиться и хоть один из них отвергал меня, в тот же миг я отворачивался от всего мира и уходил в темноту. Для меня всегда было одно утешение забыться в похоти. Он виновато потупил взгляд. Мы молчали. Когда я сегодня утром шел по саду то представлял различные истории, я думал что скажу и как скажу. Но теперь мы молчали. Он посмотрел на меня, и я замер. Мне хотелось сказать, что-то поучительное или дать какое-то напутствие. Но я молчал и смотрел у его черные глаза. Тишина.