Les Fleurs du Mal

      Если так подумать, то родители Тейлор всегда были набожными. Сколько маленькая Тео их помнит, приходилось учить молитвы, рассказывать их на память, а если сказать что-то неправильно, или, не дай Бог, забыть — случится беда. Сначала мать просто заставляла по несколько десятков раз переписывать молитву заново, а потом столько же раз рассказывать. Эта женщина считала, что так запоминать лучше всего.       Хорошо было понятно ребенку ожидание. Холодное, долгое, тягучее… Особенно в молитвах перед едой. Невыносимо ждать с закрытыми глазами, чтобы не взглянуть на еду, и молиться. Конечно, иногда хотелось подсмотреть, что она получит сегодня. И, порой, было в радость получить белый кусок хлеба. Редкостью это было потому, что эта парочка подсчитывала ее «косяки», а там и решала, что она съест. Если неделя прошла без особых «косяков», без жалоб священника или монахини, то можно было получить даже полноценную порцию в воскресенье.       Тяжелее всего Тейлор было болеть. Если постараться, то можно было вспомнить, как тяжело лежать на кровати и вместо тишины слушать бубнеж родителей, которые молились за нее. От отсутствия тишины хотелось плакать, но еще больше тогда, когда ее обливали «священной» ледяной водой. Лекарств тут не дождаться, а поездки в больницу и подавно. «Современная медицина — зло!.. Прививки заставляют детей мутировать! Все это - эксперименты над людьми!.. Мы на это не поведемся!.. Храм – это то, что может помочь нам! Это просто Бог наказал тебя за твои грехи!», — часто вещала мать, а в голове ребенка только и вертелось то, что самое большое наказание — это родиться тут.       — Тео, — поворачивается на тихий шепот, заплаканными глазами рассматривая черноволосого мальчишку. — Я принес тебе лекарств. — черные волосы были слегка растрёпанными, но одежда на нем была красивая, чистая. — Открой рот.       — Лен… — тихо шепчет, а тот помогает ей попить. — Как ты… хка-хка!.. попал…       — Все хорошо, не переживай, они ушли в храм. — поглаживает ее по голове, сильнее закутывая в клочок ткани, которым накрыли перед уходом. — Отдыхай, — хмурится и касается мокрой ткани, понимая, что ее снова «святили». — Черти… — находит какое-то полотенце, вытирая воду и пот с ее тела. — Почему такие люди еще живут…       Лен был немного старше и выше Тео. Волосы темные, как ночь; нос небольшой, тонкий, немного острый, а глаза темные, карие и тоже острые; губы розоватые, маленькие и больше походили на одну линию; личико бледное, мягкое, детское. Единственное, что отличалось от других людей — взгляд. Быстрый, как молния, будто огненный.       Мальчишка был выходцем из неверующей семьи, сам не крещёный, в Бога не верил, оттого Тео запрещали с ним общаться. Родители всегда говорили, что Лен и его семья грешны, что общаться с ними — себя не уважать, но всего у них было в достатке.       Они познакомились когда Тео пряталась от родителей в лесу, в небольшой лисьей норке. Ей тогда было пять. Мама сильно избила девочку и сказала домой не возвращаться, пока не поймет, что натворила. А она и не понимала. Но есть хотелось очень.       Лен тогда поспорил с дворцовыми мальчишками, что не побоится прийти в лес вечером и вернется оттуда живым и здоровым. До сих пор помнит, как испугался писка Тейлор, когда та увидела черные волосы. Он убежал.       А потом снова вернулся из интереса. Он ведь понял, что это был не зверь, а человек. С темными-темными, грязными, длинными и растрепанными волосами, которые закрывали почти все ее лицо. Родителям, которые отругали его за спор, он рассказал, что увидел там выброшенных щенят, и те выдали ему хлеба.       — Эй, — садится на корточки недалеко, пытаясь не спугнуть «маленького зверя». — Как тебя зовут? — та не отвечает, лишь сильнее вжимается в землю, ведь на улице холодно, снег… В норе было теплее. — Я не хочу сделать тебе больно, иди сюда. — манит пальцем, но та только недоверчиво хмурится, фыркает, словно лисенок, и поджимает под себя ноги. — Точно! — выкрикивает громче и открывает рюкзачок. — Хочешь есть? У меня есть хлеб и вода, — пить тоже хотелось невыносимо. Где-то тут был ручей, но вода там была грязная, холодная и покрытая гниющими листами с деревьев. В этом году зима настала еще до того, как ушла осень. — Я дам тебе его, если ты выйдешь. — снова наблюдает за колеблющимся ребёнком. А потом, немного подумав, отламывает половину, подходит к середине их расстояния и кладет на салфетку, врученную матерью, чтобы вытереть руки потом.       Та в ответ опасливо смотрит, вылезая из норы. Белое легкое платье было уже давно измазано в земле, листьях и покрыто пятнами от грязной воды. Быстро-быстро подбегает, забирает кусок хлеба и убегает назад в нору, споткнувшись, после чего падает на землю. Доползает туда уже на коленях и жадно ест, большими кусками, наблюдая за мальчишкой, что заинтересованно глядел. Давится, но продолжает есть, ведь не знает, когда еще выпадет возможность подкрепиться.       — Не спеши, я не собираюсь забирать его. — вздрагивает, когда тот снова начинает говорить. — Ты вообще понимаешь, что я говорю? А говорить умеешь? А может ты глухая? Или глухонемая? Родители мне рассказывали, что есть такие люди.       — Нет, я тебя понимаю, — снова жадно откусывает хлеб и жует, пытаясь не упустить ни одной крошки.       — Тогда жуй медленнее, — бурчит. — Мама говорит, что есть быстро — это плохо, потому что потом станет плохо твоему животику. — смотрит на ребенка, что, облизнувшись, поглядывает на второй кусок булки в руках мальчишки. Тот следит за ее взглядом и поднимает руку вверх. — Хочешь еще? — снова подходит и кладет ту же салфетку, поставив рядом воду и отходя.       — Хочу! — снова быстро прибегает и убегает назад, и, немного погодя, начинает выкапывать ямку, на что юноша хмурится. Пытается положить туда хлеб и закопать его.       — Т-ты что д-делаешь! — от неожиданности подбегает и забирает булку. — Не надо так делать! Он же тогда весь в земле будет! Чем ты думаешь вообще?!       — Я видела, что так делали собаки, — смотрит на хлеб. — Наверное, он так будет дольше храниться.       — Но ты же хочешь есть сейчас, — хмурится. — Да и вообще! Он тогда будет невкусный! Он вообще становится невкусным через несколько дней.       — Но если я так не сделаю, то мне нечего будет есть завтра, — тяжело дышит от жажды и холода. — а то, что он будет невкусным, можно потерпеть. Хлеб всегда вкусный, так папа говорит.       — Он врет, — отдает изделие назад. — Не делай так больше, ешь и пей сейчас. Я принесу тебе завтра еще… — отворачивается, чтобы не смотреть в красные глаза, что пробирали до дрожи. — Если ты голодная сейчас, то какой смысл ждать завтра?       — Ты обещаешь? — дергает его за пальто. — Честно принесешь? Не врешь? Не врешь же? Врать — плохо, это грех, мама так говорит. — тот поворачивается к ней, кивая. — Поклянись, что придешь завтра и принесешь мне еще хлеба!       — К-клянусь… — отступает немного, вырвав пальто.       — Мамой клянись! Не раскидывайся клятвами просто так! — вытирает крошки с уголков рта, тут же доедая их. — Нельзя просто так раскидываться!       — М-мамой клянусь, — снова повторяет за девочкой, а та успокаивается и ест хлеб. — И что теперь?       — Если ты завтра не придешь — твоя мама умрет, — говорит уже более обыденным тоном, будто забыв, что видит этого мальца впервые. — Отец Патрик говорит, что родителями клясться нельзя, если ты не собираешься сдерживать обещание, иначе ты останешься сиротой. И Бог покарает тебя за твои грехи.       Вот так они и познакомились. Лен стал приходить к ней каждый день, принося то хлеб, то булку, когда-то даже притащил шоколадных конфет, отчего та получила величайший восторг. Она никогда до этого их не пробовала, а дома из сладкого всегда был только сахар, который ей позволялось есть только по великим праздникам и не больше чайной ложки.       — Хах, вот как! Так может мы сходим к ним все вместе? — испугано смотрит на отца, который предложил пойти к тем щенкам, чтобы посмотреть на них.       — Н-нет! Нет! Они вас испугаются и… И убегут! — глазами ищет ответ, пытаясь уберечь родителей от этой затеи. Он уже почти две недели каждый день таскает хлеб для Тео. Конечно, родители это одобряли, но что будет, если они узнают о том, что там ребенок, а не щенок? — Я сам!       — Тогда может принесешь их сюда? — мать отстраняется от готовки, улыбнувшись. — Мы найдем им хороших хозяев и тогда у них все будет хорошо.       — Н-нет! — снова отрицает, положив хлеб в свой рюкзак. — Ну… наверное, так будет лучше, — бурчит под нос. — Но нет!       Уходит из дома, когда родители вопросительно переглядываются. Плетётся по тропинке, пытаясь обдумать слова родителей. Если так посмотреть, то Тео, конечно, было бы лучше вернуться к родителям, чем жить в лисьей норе. Вдруг лис захочет туда вернуться?       — Тео, — ищет ее, потому что в обычном месте ее не оказывается. — Тео, — выходит к ручейку, замечая ребенка, что громко кашлял и дрожал. — Что случилось? — подбегает к ней, посмотрев на красные от жара щеки и затуманенные глаза.       — Я… я в воду упала… — садится на корточки рядом с ней, положив руку ей на лоб.       — Что ты вообще тут забыла?! — выкрикивает, сняв с себя куртку и одев ее на ребенка. Та оказалась большой и, к счастью Тейлор, очень теплой. Сам мальчишка остался в кофте, но от адреналина не мерз. — Нужно же было тебе быть рядом с речкой!       — Я… я… пить хотела… — Лен хватает девочку за руку, заставляя подняться и идти за ним.       — Вода же грязная! — бурчит. — Ее пить нельзя! Тебе нужно было подождать меня! — ведет за собой, иногда поглядывая на девочку. — Пойдем ко мне домой… — собирается все-таки отвезти ребенка к себе домой, пусть и не уверен на счёт реакции родителей. Но ведь против щенков они не были, а тут маленькая девочка… все же будет в порядке, да? — Кушать хочешь?       — Хочу… — плетется сзади, тяжело дыша и изредка вздрагивая.       — Сейчас, подожди, — останавливается и достаёт хлеб. — Ешь, пока мы будем идти. — и снова берет за руку, заставляя идти за собой, но идет медленней, чтобы та могла и есть по дороге.       Стучит в дверь, взволнованно поджав губы. Что скажут родители? Будут ругаться? Не прогонят же они ее, да? Они говорили, что нельзя бросать людей в беде. А Тео еще и болеет, и есть хочет, и пить, наверное, тоже…       — Ах, Лен, ты уже пришел, — дверь открывает мама. — Ты рановато сего… — замолкает, вопросительно вскинув брови, а Тео прячется за мальчишкой, сжавшись.       — Ну… — отводит взгляд. — Это тот щенок… Которого я кормил…       Женщина впустила этих двоих, пытаясь рассмотреть прячущегося ребенка за сыном; пыталась расспросить ее, но та молчала и сильнее пряталась, боясь. В конце концов Лену самому пришлось задавать вопросы, которые спрашивала мама, и получать ответ на ухо.       — Зайка, давай я помогу принять тебе ванну, хорошо? — мать мальчишки садится на корточки рядом, мило улыбнувшись и протянув руку, чтобы девочка могла взяться за нее. — Сейчас мы тебя искупаем и вызовем врача, хорошо?       — Мгх… — хмурится, взволнованно посмотрев на Лена, который кивнул и погладил ее по волосам. — Я… я… хорошо… но… но… Л-лен… — дергает его за край рукава, а тот нагибается, чтобы девочка могла дотянуться до его уха. — Я… пить хочу…       — Мам, дай, пожалуйста, воды. — женщина кивает и протягивает стакан, полный воды. –Держи, пей осторожно, не спеши. Я же говорю, не спеши, ты опять подавишься…       Женщина, как и планировала, помогла Тейлор принять ванну и даже смогла найти какую-то старую одежду Лена, чтобы переодеть в нее девочку. Нужно было видеть лицо Тео, когда перед ней на стол поставили целых три тарелки. Она недоверчиво смотрела на женщину, что мило улыбалась, смотря на голодного ребенка.       — Это мне?.. — получает кивок. — А что из этого можно? — даже в этих трех блюдах было что-то, что она никогда не видела и не пробовала. — Неужели это все мне? — женщина снова кивает. — Правда? Честно? Все это можно съесть?       — Конечно, — тянется, чтобы погладить по волосам, а Тео от резкого движения закрывает голову руками. Не получив удара, вопросительно поднимает голову, сдержав выступившие слезы. — Ох, детка… — убирает руку, чтобы не спугнуть. — Кушай, пока приедет врач.       Позже нашлись родители. Казалось, что они даже не заметили, что ребенка не было дома около месяца. Но от того, что начали распространяться слухи в поселке, мать Тейлор пришла к дому Лена, сказав, что ребенок ее.       — Зайка, — на ее глаза навернулись лживые слезы, чтобы сыграть на публику, ведь портить авторитет своей верующей семьи не хотелось. — Как же я рада, что ты нашлась. Иди к маме, моя хорошая! — садится на корточки, раскрывая руки для объятий. — Моя крошка, мы так переживали, когда ты ушла… Пойдем домой, ладно? Папа нас ждет.       — Мама! — эта манипуляция слезами всегда работала, отчего маленький ребенок быстро побежал к родительнице и обнял. Та стала поглаживать ее по волосам, слегка улыбаясь, но тут резко сильно сжала волосы, оттягивая до боли. — М…мам…?..       — Какого дьявола ты меня позоришь, чертовка?.. — вот тут Тео и поняла, что повелась на слезливую провокацию. — Еще раз такое повторится, я тебе голову отсеку, ясно? Позоришь меня на весь поселок, тварь, — отпускает волосы. — А сейчас ты улыбаешься, благодаришь людей, и мы идем домой, ясно тебе?       Никто не верил этой улыбке. Особенно Лен. Он слышал рассказы от Тео о том, как они живут. Что интересно, по достатку эти семьи почти ничем не отличались, только вот Тейлор выглядела истощённой, худой, немощной, будто бездомной. Мать Лена тоже этому не верила, ведь прекрасно видела старые синяки ребенка, которые еще не сошли, и мелкие ранки, да ещё и реакцию девочки на остальных людей.       После этого семья Лена не раз пыталась забрать девочку к себе, его мать приходила, говорила с матерю Тео, пыталась сказать, что с ними ей будет лучше, или пыталась принести продукты для ребенка…        Им запретили общаться. Тейлор было сказано, что они безбожные, лживые и лицемерные. Что общаться с ними нельзя, «…они не ходят в храм, грешат, не соблюдают пост, никто из них не крещен!..» Только девочку это не волновало.       — Лен… — помогает попить и дает еще лекарств. — Они… кха-кха…. Скоро придут… Уходи… Кха…       — Сейчас-сейчас, — собирает лекарства, распихивая по карманам, ведь понимает, что Тео сильно получит, если их заметят. — Засыпай, тебе нужно скорее поправиться, иначе они снова начнут с ума сходить, — в ответ получает лишь кашель. — Выздоравливай. — целует девочку в лоб, выходя и осматриваясь, чтобы не попасться людям на глаза.       Переломным моментом стало то, что у него из кармана выпала пачка таблеток.       — Вхмг…. — стоит на коленях, пытаясь не подавиться тошнотой и не упасть в нее же. — Вах! — мать, которая заметила ту пачку таблеток, из трав сделала «зелье», которое заставило девочку вырвать все, что было до этого в желудке. — Пфх… — дрожит и резко выгибается, получив удар плетью от отца.       — Это все потому, что ты продолжаешь общаться с этим мальчишкой! — резко дает дочери пощёчину, взбудораживая мозг, чтобы та не отключалась. — Я же тебе говорила! С ним общаться нельзя! И с его семьей тоже! Вот он тебя и напоил всякой дрянью! А ты повелась! Я сколько раз тебе говорила, что все эти таблетки — отрава и не более?! Людей мирных травят! Сколько раз тебе говорила не общаться с ним! Сколько?! Отвечай!       — Кхы… — ее вырывает прямо на пол, а сознание снова начинает покидать, отчего девочку опять отрезвляют пощёчиной.       — Сколько?! — продолжает стоять на своем. — Сколько раз я тебе говорила?! Отвечай, кому говорю! Отвечай, чертовка! Отвечай!       — 197 раз… — говорит число наобум, ведь мать сама не считает, а с нее требует. Она говорит это так часто, что той надоело считать, хотя сначала Тео так и делала. Мать Тейлор и правда говорила это слишком часто, да так, что, порой, просто в тишине, посреди обыденных дел, начинала тираду, где раз десять говорила, что им общаться нельзя.       — 197 раз я тебе говорила не общаться с этим мальчишкой! — дает подзатыльник, отчего та не выдерживает и падает на пол, прижав к себе колени. — Вставай! Вставай, чертовка! Вставай! Не дави на жалость! Напилась таблеток чертовых, а теперь на жалость давит! Вставай!       — Кх… — кашляет, а в уголках губ остается кровь, от того, что та прикусила язык, упав. — Почему… вы меня не любите…       — А как тебя любить?! Как?! — получает пинок по ногам. — Вставай, кому сказано!        — Не могу… — закрывает глаза, не обращая внимания на пинки матери. — Я… так устала…

***

      Тео — единственный ребенок в семье. Она всегда была единственным ребенком в семье. Почти.       На самом деле, родители рассчитывали на сына: на наследника, на главу, на кормильца. А родилась девочка. Красивая, конечно, миленькая, маленькая, миниатюрная, но девочка. Мать после родов почти сразу отвернулась от нее, что уж говорить об отце? «Чем она нам поможет?».       Почти все по дому с пяти лет делала Тео. Уборка, стирка, готовка. Детские руки уже познали работу. Мать никогда не убиралась и не стирала, если этого не делала девочка. Только изредка готовила: одно блюдо на наделю - две, пока Тейлор не сможет стоять на ногах. А как сможет - снова вся работа будет спихнута на нее.       Когда Тео исполнилось шесть, ее мать снова забеременела. Как предполагали доктора, на этот раз мальчишкой. Отец холил и лелеял женщину, а девочке приходилось пахать еще больше. Мать беременна, её нельзя перенапрягать: да что уж там, даже напрягаться. Она почти не ходила. Только ела и спала, чтобы будущий наследник был сильным. Что-то пошло не так. Произошел выкидыш. Естественно, никто в этом виноват не был, но жизнь становилась все более и более невыносимой именно для Тео.       Отец запил. Как же так, потерял наследника! В его пьяной голове как-то залегла теория о том, что Тео отравила таблетками, позаимствованными у мальчишки, мать, и с дуру чуть не задушил ребенка. Та барахталась, кричала, но даже мать к ней не повернулась. Всем с самого начала было все равно на нее. Она же не мальчишка.        Тео долго жалела, что она не мальчик. Почему, почему, почему… если бы была возможность выбирать пол… Мать впала в послеродовую депрессию. Она все продолжать просто лежать и изредка есть. Исхудала и как-то уже лежала при смерти, но муж привел попа, попросив за бутылку отпеть женщину.       С кровати она не встала. Взгляд ее был пустой, безжизненный, как и взгляд Тео. Женщине сказали, что больше она забеременеть не может, ребенка выносить тоже. «Ты во всем виновата» — эта фраза матери стала настолько привычной, ведь после неудавшейся беременности она говорила только это, изредка заглядывая в глаза дочери, и переворачиваясь.       — Почему? — наливает суп, пусто посмотрев на женщину.       — Если бы ты не родилась, я бы смогла выносить Джеймса… Джеймси… — она поглаживает свой живот, представляя, что эмбрион остался там. Тео это не волновало. Все, что было в ее обязанностях - это наливать матери еду, кормить отца, убирать и стирать. Какая разница, что с матерью? Лежа, она приносит ей меньше проблем.

***

      — Как у тебя дела? — как оказалось, Лен был старше на три года, оттого уже был высоким, красивым, личико смазливое, к нему в невесты все так и лезли. Конечно, родители богатые, сын он один, наследник, умен, так еще и красив. Редкость-то какая. — Что родители?       — Ничего, — они сидят на поле, отчего Тео падает на пшеницу. — Мама все лежит, говорит как обычно, что я во всем виновата, отец продолжает пьянствовать, изредка выходя на работу, думаю, его скоро погонят с вилами оттуда. Что ж, пока закрутки с прошлой зимы есть, все в порядке. В принципе, мать можно не кормить, отец почти всегда в пьяном угаре, так что прожить месяц я смогу, а там может и работенку какую-то найду, совмещая с уборкой и стиркой…       — Не хочешь пойти к нам в дом? Мама не против взять тебя в помощники, от дома недалеко, работа не сложная, ты же все это умеешь. — ложится рядом с ней, рассматривая небо.       — Нет, — после долгого молчания отвечает, обдумав. — В таком случае отец будет знать, где я нахожусь, может прийти пьяным… не хочу приносить вам проблемы. Я и так с детства у вас нахлебничаю, а тут прийти работать, так еще и отца за собой привести…       — Ха… ты слишком много думаешь. — сгинает ноги и закидывает одну на другую; вырвав колосок, сует его в рот, чтобы занять.       — А ты сюда на кой пришел? — делает так же, покусывая колос. — Снова от невест прячешься? Опять тебе проходу не дают? Ну да, у нас тут уже много готовых девок, да и твоего возраста много.       — Ага, достали уже, если честно, — соглашается, кивнув. — Бегают туда-сюда, а тем, кому отказываю, сразу с собой тыквы приносят, будто они меня отшили, а не я их. Пытаются выставить меня ловеласом.       — А родители? — поворачивается к нему, рассматривая лицо. Оно почти не изменилось. Носик маленький, тонкий, острый, глаза стали светлее, но все еще отдавали метающимися молниями. Личико бледное, будто аристократское, хотя у них в селе аристократов и подавно не было.       — А что они? — вырывает еще один колос. — Они тоже невесту мне ищут. Жалуются, что мне никто не по нраву, а хозяйка в доме нужна будет. И не волнует их, что с тобой я и стирать, и убирать, и готовить научился…       — Пха, — смеётся, а Лен наблюдает, ведь это маленькое личико редко озаряет улыбка. — Ха-ха-ха, ну прости, ты сам вызывался мне помогать, — встает и проходит в поле, раздвигая колоски. — Лен, ты водишь! — убегает вглубь, желая немного поиграть.       Конечно, Лен не рассматривал никого, как невесту… кроме Тео. Он полюбил эту маленькую девчонку, что бегала, ругала и даже учила его помогать по дому, раз уж тот попросил. Характер, несмотря на ее детство, был неплохой: она дружелюбна, мила и жизнерадостна. И родители ее любят и ценят.       Девочка отбежала немного и остановилась. Оглянулась, посмотрев на него веселыми глазами и улыбнулась свежим детским личиком, говоря, что если он не побежит сейчас, то уже и не догонит. Не мог Лен описать красоту этой девчонки. Черные, прямые, как ленты, волосы: пусть и растрёпаны, пусть и с застрявшими в них колосками, красиво развивались от бега на ветру. А эти черные пряди, словно хмель, падали на бледное, худое лицо; глаза красные, словно рубины, и казалось, что сам огонь горит в них; две черные брови, будто две пиявки, что впились над глазами, слегка прикрытые тонкими густыми ресницами. Сама — небольшая, меткая и такая оживленная, с красивой улыбкой на виду у всех, она так и манила к себе. И даже в потрёпанном временем платье она выглядела красиво.       — Если я тебя сейчас догоню, ты приготовишь мне пирог, поняла?! — бежит за ней, догоняя. Он живой, оживленный ее красотой, бежит за ней, чтобы догнать, вдруг она пропадет? Пропала.       Единственное, что волновало парня — это то, что родители любят ее как дочь, как подругу, но в невесты ее ни за что не возьмут. Приданного никакого, семья никакая, и богатства тоже нет. Где это видано, чтобы такой красавец и богач женился на подобной?

***

      Тео давно стала сомневаться в могуществе церкви. Наверное, когда ей уже было лет пять, получив еще один удар в спину от попа тогда. И как этот человек может говорить про господа? Но она все продолжала туда ходить, как и приказывал пьющий отец. За людьми было интересно наблюдать. Как ни посмотри, они жертвуют деньги, силы, и даже в какой-то степени свою власть туда. Почему?       Тео никогда не понимала, кто является Богом и почему кто-то придумал ему молитвы. «Зачем нужно молиться перед едой, благодаря его, если на поле работала я?» — такие вопросы часто посещали детскую голову, но задать их было некому. Все здесь повинуются господу.       Слушает молитвы священника, который бубнит их себе под нос, не понимая, как люди вообще могут слушать это бормотание и что-то понимать. И понимают ли они это вообще?       Ну, ее мать точно не понимала. Особенно когда учила Тео старому языку, на котором написаны молитвы. Она ни сама не понимала, ни ей не могла ничего объяснять. Да и в недельной школе они просто сидели и ничего не делали, ведь прихожанам было чем заняться, учить детей некогда. Так те и приходили просто сидеть.       Открывает дверь в дом, тут же закрыв глаза и отвернувшись от мерзости. То, как отец насилует обессиленную мать она видит уже не впервые и ее не впервые тянет блевать от этого. Мерзкие шлепки, рыки отца и безразличное лицо матери. Может, она в какой из таких дней и испустит дух: что ж, одному Богу известно. Кажется, он все еще надеется на то, что она сможет забеременеть. Хотя, даже если так, то выносить она ребенка не сможет, так что куда уж там…       В любом случае, сейчас лучше уйти, чтобы разъярённый и возбужденный отец не приклеился к ней, ведь грязная она никому не будет нужна в будущем. Что уж тут сделаешь? Лучшая цель сейчас — найти жениха да и уйти из этого дома. Но кто же ее возьмет без приданного, без матери как таковой? Она, разве что, в хозяйстве гожа.       — Я вижу твое безразличие к Господу, — вздрагивает, когда кто-то шепчет прям над ухом. Оборачивается, резко отойдя на пару шагов назад. — Это абсолютно нормально. Не всем дано подчиняться ему. Ты - как мы, — а голос продолжает звенеть над ухом. — Кто для тебя господь, дитя?       — Миф?.. — отвечает, скорее вопросительно, чем уверено. — Как я могу верить в то, что не вижу собственными глазами?       — Какой чудный экземпляр, — голос будто усмехается. — Не хочешь присоединиться к нам? Тео?       — Кто вы та… — не успевает договорить, как внутри что-то резко обрывается.       Резко открывает глаза от того, что кто-то дергает ее за руку. Пытается понять, где находится, осматривая стены и потолок.       — Рин, ты уснула. — Михаэль слегка дергает ее за рукав. Точно. Они ведь решили читать книгу. Наверное, она уснула, пока ждала пробуждения мальчишки. Но… как это может быть? — Ты плохо спала? Выглядишь не очень… — хмурится. С каких это пор демоны спят? — Рин?

Рин? А разве ее так зовут?