Намджун влюбляется в бездомного

      — Я встретил соулмейта.       Эти слова Намджун прокручивал изо дня в день с того самого момента, когда решился на отношения с тем, кто не является его предназначенным. Он подписался на это соглашение, несмотря на червячка, что ковырял в нём ту разъедающую мозг мысль «истинные — судьба, никто не силах противостоять тому, что предначертано Вселенной». Намджун отдавался в этих отношениях со всей любовью, какую испытывал к Хосоку. Желание быть счастливым с Хосоком одержало победу над рациональным, взвешенным решением.       Но Намджун не был из тех, кто впустую предаётся мечтаниям о долго и счастливо с непредназначенным человеком, от которого, как на смех судьбе, веет родным домом, безопасностью и семейным счастьем. Намджун был тем, кто засыпал и мечтал, чтобы Хосок поскорее сказал эту фразу. Он не мог пересилить себя и перестать размышлять о том, как услышит эти слова, что вернут Намджуна в реальный мир и в сотый раз, прокручивал в голове все свои действия.       Намджун видел себя героем фильма и он нуждался в идеальном сценарии, чтобы сцена, когда Хосок признается в нахождении своей судьбы выглядела, например, как в Брачной истории. Он бы так же поддался чувствам и кричал, как Драйвер, выплёскивая все переживания на счет всей той херни с соулмейтами.       — Поздравляю, — улыбается Намджун. Искренне, выдыхает наконец-то, чувствуя какую-то свободу от услышанного. Ким бесхребетный, жалеющий себя слизняк, который боится говорить о боли, какую он испытывает. Он не Драйвер. — Предупреди хозяйку, что мы разъезжаемся. Ты знаешь, что она меня не особо жалует.       — Что? — голос Хосока дрожит, без привычных весёлых ноток делается чужим. У Намджуна в голове парад несмешных шуток, что звукарь напился и подменил его дублёра. — Разъезжаемся?       — Хоби, не смеши меня, — гнусаво ухмыляется Намджун, собирая с сушилки высохшие футболки. Срочно занять руки, спрятать нервозность от родных глаз. — Ты с детства грезил встретить соула. Не думаю, что сейчас есть какие-то причины отступать.       — Нет причин? — Хосок встаёт между им и сушилкой, вырывает из рук любимую Намджуна зелёную футболку. — А мы с тобой не причина? Наши отношения это не причина послать истинных?! — Ким боится криков, Хосок знает, но срывается в первые за три года их шатких отношений. — Джуни, нельзя вот так рубить то, над чем мы так долго работали…       — Я встретил истинную еще полгода назад, — выпаливает Намджун не в силах терпеть уговоры Хосока, которые только замедлят их расставание и сделает всю ситуацию не смешной и до боли тошнотворной.       Намджун не хочет нести на себе чувство вины, ему не нужна жалость от человека, для которого он мир готов положить к ногам лишь бы тот улыбался. Ким хочет, чтобы Хосок взял его фамилию, они завели кошку и прожили до глубокой старости, высмеивая болячки друг друга. Но куда сильнее он мечтает самого лучшего для Хосока. Он с детства был осведомлён, что самая лучшая жизнь — жизнь рядом с соулмейтом.       — Почему молчал? — плечи Хосока опускаются, голос понижается, ему словно больно говорить. — Почему ты молчал, Джун?       — Я ждал пока ты найдёшь его и мы сможем нормально расстаться, по-взрослому, — Намджун не врёт, он нашёл Хвасу ещё полгода назад на работе.       Только он не планировал вступать с ней в отношения, довольствуясь разговорами и редкими обедами в кафе. Она, как в сказках, идеальна для него во всём. Не смеётся громко, вынуждая окружающих косо поглядывать на них, как это происходит с Хосоком. У них одинаковые предпочтения в еде и напитках, одни и те же любимчики в «Бесстыжих», потому что Намджун всегда квасится, когда Хосок пускает слюни на Дебби.       Она была идеальна во всём, она была подарена ему Вселенной, но он не чувствовал к ней даже доли того, что испытывал к парню, что храпит и давится собственной слюной, когда просто молчит.       — Ты у меня такой самостоятельный, — ядовито говорит Хосок, несильно толкая того в плечо, чтобы выйти из удушающей близости. — Ты всегда был таким, неуверенным ссыклом. Бежишь от меня, как будто я… Плевать, я переночую у Чонгука.       Конечно, мысленно усмехается Ким, идти к тому, кто готов подставить задницу в любой момент, несмотря на наличие соулмейта. Вот уж кто точно не кривит душой, не стесняется полиаморности и напрямую говорит о желании трахнуть Чона.       — Я не собираюсь с ним трахаться, — зачем-то говорит Хосок, берёт ключи с тумбы и выходит за дверь.       Удивительно, но накрывает через полтора часа, когда вся квартира убрана и больше нечем заняться, чтобы отложить до одурения громкие мысли о никчёмности. Хваса приходит под вечер, приносит бургеры и зеленый чай. Ёжится от весеннего холодка, расстилает плед под окном, ничего не говорит, только мельтешит по квартире, разнося запах сиреневых духов. Ким проклинает судьбу, которая предначертала его любимому Хосоку непонятного Пак Чимина.       — Ты трус, — шепчет она, не стараясь обидеть и привести в чувства. Просто констатирует неприятную правду, от которой Намджун хочет отвернуться, но не может уйти от самого же себя. — Почему ты думаешь, что он не может так же, как мы с тобой?       — Он достоин самого лучшего, — повторяет он как мантру. Глаза горят от напрасно пролитых слёз, в глотке сухо и солёно, но продолжает кусать котлету, принесённую заботливой подругой.       — Ты самое лучшее в его жизни, — еле слышно шепчет она, но Намджун не слышит, а если и слышит, то не верит, находя тысячу причин, почему это утверждение является ошибочным.       Проходит неделя прежде чем Намджун видит Пак Чимина и Хосока в парке. Они светятся рядом и от этого зрелища перехватывает дыхание, в глотке застревает крик о несправедливости. Он таким и представлял Чимина, мужчина бросается в глаза, притягивает к себе внимание, на него приятно смотреть, потому что от него энергия добрая, приятная даже из далека. Но он не может избавиться от ощущения как же неправильно они вместе смотрятся, эту картину разорвать надо, уничтожить все краски, которыми они пестрят.       Они говорят о чём-то, Хосок улыбается натянуто, Ким знает, когда его губы растягиваются в настоящей, неподдельной улыбке. То что предстало его взору стеклянная, вымученная и некрасивая. Ему не идёт фальшивить, притворяться.       Намджун вспоминает, как зубами собственнически вгрызался в надпись с ненавистным именем на теле Хосока, тут же зализывая вымаливая прощение за несдержанную ревность к человеку, которого тот ещё в то время не встретил. Чон отплачивал тем же, сильно сжимая аккуратную татуировку с упоминаем Хвасы, вырывая из Намджуна глухие стоны.       Намджун думает развернуться, сбежать с места, к которому его пригвоздил личный мазохизм, но внимание цепляется за подошедшего к Чимину парня, что обнимает за талию и клюёт в висок невесомо. Хосок отворачивается, смущённо и наталкивается на застывшего Намджуна с цветами в руках.       Глаза любимого тускнеют, отчаяние с болью переливаются и Намджун видит, как чужие пальцы подрагивать начинают. Ким не вывозит, когда на него впервые смотрят так затравленно, побито, тогда как раньше смотрели с чувственным обожанием.       — Для кого цветы? — от хосокова голоса подкатывает тошнота. Осознание наносит поочерёдно удары, напоминая, что не заслужил дышать одним воздухом с этим человеком. — Для кого цветы, Джун? — повторяет Чон нетерпеливо, его нервозность сквозит по всему телу, передавая часть Намджуну. За столько лет студенческой вражды, дружбы, а после отношений они стали чёртовым симбиозом, считывая настроение своей пары.       — Для Хвасы, — собирается с силами и врёт Ким.       — Ты когда лжёшь, то глазами не моргаешь, — ловит его Хосок. Чимин с тем парнем обеспокоенно поглядывают на них, но не спешат вмешиваться, давая возможность Хосоку высказать все тревожащие его страхи. — Джун, хватит пиздеть, умоляю. Для кого эти сраные одуванчики?       — Блять, себе купил, — потому что всегда любил запах цветов, так же и Хваса обожает всё цветочное, а у Хосока, как назло аллергия на всё это дерьмо. Потому что, когда на стенку лезешь от воспоминаний, единственное, что спасает — любовь к материальным вещам.       — Хочешь я таблетки начну пить? — задушенно спрашивает Чон, не отрываясь от разглядывания небольшого букета в руке Намджуна.       — Что? Какие таблетки? — не понимает Ким.       — От аллергии. Ты же любишь их, а я чихаю и чешусь из-за них. Буду пить, чтобы ты мог приносить всякий раз, когда захочешь, — Хосок смотрит с надеждой, говорит быстро, так словно боится забыть все выученные в детстве буквы. — И к врачу схожу, чтобы не храпеть, я же знаю, как тебя это бесит, — и чуть тише, недовольно бубня: — Хотя ты сам храпишь, а гонишь всегда только на меня, придурок, — позади раздаётся шипение того парня «Ты между прочим тоже храпишь, как паровоз, заебал, Чим, бросай курить» и негодование того Пак Чимина.       Будь у Намджуна силы он бы улыбнулся, может даже рассмеялся бы, но их нет даже в глаза Хосока посмотреть, что напротив прожигает в нём дыру. Ладонь потеет то ли от нервов, то ли от того как сильно он сжимает стебли.       — Это он, Пак Чимин? — решается на вопрос Ким, пуская взгляд поодаль на двух парней, что продолжают с интересом наблюдать за разговором двух неудачников.       — Да, а я Мин Юнги и Пак Чимин мой парень. Никакому соулмейту я его отдавать не собираюсь, даже таким милашкам, уяснили? — Мин Юнги прикрикивает на них, показательно обнимает паренька за плечи, пока тот закатывает глаза, складывая руки на груди и ничего против не говорит. Только улыбается, а потом бьёт своего, получается, бойфренда и сюсюкает над отчаянным криком боли.       — Как видишь, — грустно фыркает Хосок, продолжая изучать покрасневшее лицо Намджуна. — Хваса, кстати, красивая, — добавляет через силу, — ты всегда любил красивых людей.       — Ты самый красивый, — округляя глаза, вырывается у Кима.       — Так какого лешего ты меня кинул, блять?! — наступает Хосок, сменяя милость на гнев. — Посмотрел, как на предателя и заявил, что мы расходимся. Тебе настолько плевать на меня, что ты не то что бороться не захотел, даже не сказал, что…       Хосок трясётся, не стесняясь нахлынувших слёз посреди пустынной улицы. Чимин тянет Юнги за собой, шикает на него, пока тот хочет вставить свои пять копеек. У Намджуна под грудью давит, тошнота подкатывает стоит увидеть плачущего Хосока. Он никогда не выносил слёз любимого мужчины, не заслужил Хосок этого.       — Ты перечеркнул всё над чем мы работали, потому что ты испугался или потому что ты её любишь? Объясни, пожалуйста, — Хосок растирает лицо до покрасневших щёк и честно добавляет: — Я не могу спать, зная твою неуверенность в себе и допускать мысль, что ты всё-таки влюблён в эту девушку.       — Давай сядем, — Ким кивает на лавочку и неуверенно двигается к ней, слушая шарканье кроссовок Хосока позади себя. Он садится, кладёт цветы поодаль, чтобы Чон не зачах и дёргается от столкновения их коленей. — Я не влюблён в неё.       Хосок выдыхает и боковым зрением Намджун видит лёгкую полуулыбку на его лице.       — Тогда объясни мне, почему ты решил, что нам не стоит быть вместе? — терпеливо спрашивает он, двигаясь чуть ближе.       — Сколько себя помню, ты мечтал встретить этого Пак Чимина и прожить с ним остатки жизни. Как я мог стать тем, кто лишит тебя этого? Стать тем из-за кого ты через время начнёшь жалеть меня, жалеть себя, что не попытался.       — Это было ещё когда ты подсыпал мне слабительного на втором курсе, — возмущается Хосок, вскидывая руки. — Мне было двадцать, я думал только том, как бы поднасрать придурку из-за которого я обосрался в студенческом сортире.       — Слишком много срать, Хоби, — стонет Намджун, откидываясь назад и почему-то улыбаясь тому, как знакомо Хосок подаётся в шутливое гневное состояние.       Во время университета Намджун и вправду издевался на Хосоком самыми изощрёнными способами, и слабительное во время его выступление на дипломе — было лучшим. Он, конечно, не оставил врага в беде, бегал по кабинетам в поиске туалетной бумаги, но ничего не нашёл и пришлось сидеть около кабинки, где загибался Чон с проклятьями, смягчать собственные конспекты для аристократичной задницы. Кто же тогда знал, что эта задница станет его любимой, и после всех пакостей, он будет выцеловывать её и посвящать стихи.       — Джун, мне никто не нужен, — говорит Хосок, смотря вниз на свои ноги. — Я тебя люблю, а не идею идеальной пары.       — А Чимин? — отрывая заусенец спрашивает Намджун. Хосок недовольно смотрит на вредную привычку, убирает его руки с колен и опираясь на крепкие плечи Намджуна, ловко перекидывает ногу, чтобы оказаться на чужих коленях. И по большей части не такие уже и чужие, Хосок там прописку себе отвоевал за столько лет, обжился и съезжать не планировал.       — Ты Юнги-хёна видел? Он меня в первую встречу чуть не ушатал, когда я хотел поздороваться. Он дикий, а Чимин ему подстать. Испугался, что я хочу с ним шуры-муры, кричал что-то о чёрном поясе, а потом вышел этот хлюпик и… — Намджун цепляется за мягкие, но в меру подкаченные бёдра, чувствуя, как правильно они там находятся и с обожанием смотрит на развеселившегося мужчину. — И начал права качать, что я никто и должен катиться. Я почему-то уверен, что, если бы кинулся на него, то гонора бы поубавилось и это он бы прятался за Чимина, но ему лучше не говорить.       — Правда глаза колет? — смеётся Ким, пряча лицо на плече Хосока.       — Правда глаза колет, — тепло соглашается Хосок, поглаживая волосы на затылке Кима. — Не надо меня бросать.       — Извини, я снова струсил, — сипит Намджун, перекладывая руки на спину и притягивая к себе ближе. Он скучал, дико скучал по рукам, что доверчиво тянутся ближе, по голосу, что приятно звучит в ушах. По Хосоку скучал.       — Я тоже, но мы ведь можем научиться быть храбрее? Вместе? — Хосок прижимается ближе, обвивая руками шею Намджуна. Дышит под ухом, сдерживает какой-то внутренний писк от близости, которой не хватало все эти дни. — Я знаю, нам не светит ровная дорога без выбоин.       — Но мы всегда можем выбрать канат, — вдыхая запах Хосока, бормочет Ким. Это неправильно, но только с Хосоком Намджун чувствует себя на своём месте. Он так же отвоевал себе прописку в сердце Хосока.