God must hate me? (New version)

(Simple Plan – No love) Злобно кидаю взгляд на все трубочки вокруг моих рук, пытаюсь хоть как-то избавиться от них, но мое тело не подчиняется. То есть, совсем не подчиняется. Вроде бы сознание посылает телу импульс о начале движения, но этот самый импульс теряется и не доходит до моих конечностей. Понемногу начинаю осознавать, что совсем не контролирую свое тело. Мама, все еще рыдая у моей кровати, что-то тихо и прерывисто повторяет мне в ладонь. Я даже слышать её не хочу. Она… она не понимает. Почему она не говорит мне о Гарри? Он, черт возьми, нужен мне здесь и сейчас, а она ведет себя, как эгоистка, не позволяя мне узнать даже, всё ли с ним хорошо. Около трех часов я пытался собраться с мыслями. За это время маму вывели из палаты, а ей на смену пришли тучи врачей. Пара из них ковырялась в трубочках с какими-то жидкостями, поступающими мне в кровь, пара других – задавали вопросы, на которые я отвечал одним и тем же встречным вопросом: "Где Гарри Стайлс?", а они только качали головами, что-то записывали в свои глупые блокноты и уходили. Каждых предыдущих врачей сменяли новые. Все они смотрели на меня холодными глазами, в которых я надеялся встретить хоть каплю понимания и услышать от них ответ на свой единственный вопрос. Но меня никто не хотел слушать. И меня никто не хотел услышать. Всем этим врачам было совершенно все равно на то, что происходит у меня внутри.

***

На протяжении следующих трех дней я не мог шевелиться. Тело для меня было лишь внешней оболочкой – такой большой и ненужной для моей души, которая так старательно пыталась вырваться наружу. Крики своего тела и призывы души сдерживать я не мог. Ведь мое тело так нуждается в Гарри. Поначалу я все же пытался слезно уговорить маму сказать мне, где Гарри и что с ним. Все расспросы заканчивались лишь криками и новыми порциями успокоительного внутривенно. В итоге, я сдался и решил, что если мне не скажут, где он, я перестану есть. И это был лишь первый мой шаг. После я перестал с кем-либо разговаривать. То есть вообще. Даже с мамой. Все, что было внутри меня, стало врагом для моего сознания. Мое существование теперь и отныне было отравлено. И все как на зло шло против меня. Лекарства, что постоянно кололи мне, доводили мое и без того непослушное тело до истощения, а разум – до шизофрении. Я отчаянно много плакал, а ночью задыхался, лежа в собственной луже слез. Все еще парализован. Все еще истощен, как морально, так и физически.

***

Было утро, возможно, даже ранее утро, когда я открыл глаза и понял, что могу шевелиться. Внутри меня будто что-то щелкнуло, что-то, что помогло мне снять все эти чертовы трубочки от капельниц и кислородную маску, которую мне надевали каждую ночь, хотя она мне все равно не помогала. Содрав все иглы, что были подсоединены к моим рукам, я оставил на своих руках кровавые шрамы, которые выглядели, как трофей для вернувшейся ко мне физической силы. И что скрывать, я был доволен собой. Я наконец-то поборол свое изнеможение и встал. Не без потерь, конечно, потому что всё же пришлось несколько раз упасть на пол и больно удариться головой, но это было совсем неважно. Нацепив на себя какую-то кофту, что висела на стуле около моей кровати, я скрыл тем самым свои кровоточащие руки со шрамами от игл. Неуверенно шагнув босыми ногами по холодному кафелю, я вышел из палаты. Дежурная медицинская сестра спала на посту, что было с одной стороны хорошо, а с другой – плохо. Меня никто не остановит, но также никто не сможет сказать мне, где палата Гарри. Тяжело вздохнув, я прошел по коридору вперед. Холодный больничный кафель нисколько не мешал мне передвигаться, даже наоборот, ощущение чего-то твердого под ногами радовало. Мамы в больнице, к счастью для меня, не было. Мой лечащий врач накануне отправил её домой, чтобы мы отдохнули друг от друга. Препятствий на моем столь сложном пути не было. Не знаю, куда я шел. Просто вперед, вглубь темного здания с неестественным цветом. Была надежда, что если я не найду Гарри, то это помещение хотя бы просто поглотит меня. В любом случае, без Стайлса мне здесь не место. Я завернул за угол, казалось бы, бесконечного коридора и увидел женщину, спящую на диванчике около какой-то палаты. В ней я узнал Энн. Она тут. Значит, Гарри в этой палате. Я нашел его? Я рядом. Что я мог увидеть за дверью в палату – мне было неважно. Главное, что он был там. Казалось, что только от одной мысли о нем мне уже становилось лучше. Небольшая капелька моей крови упала на белый кафель и вывела меня из транса, заставляя продолжать идти. Я осторожно и тихо прошел мимо Энн. Сказать честно, она выглядела довольно ужасно – мешки под глазами и бледное лицо. Мои эмоции были где-то далеко за пределами разума, когда я просто толкнул дверь в его палату. Он спит. Так сладко спит. Хотя вид у него тоже прямо-таки сказать не очень, но все мы тут не из-за лучшей жизни. Кажется, все эти минуты я не дышал и стоял неподвижно в дверях. Не задумываясь, я сразу лег к нему на кровать. Затянув рукава, как можно ближе на себя, чтобы эта чертова кровь перестала капать, я крепко прижался к Гарри, тело которого было невероятно холодным. Он был как мраморная кукла. Такой же прекрасный, такой же… неживой? Не важно. Я просто прижался всем телом к нему, вдохнув его запах, и провалился в сон. Это было так необходимо. Это был мой Гарри, и сейчас мы были вместе. Единственное время, когда я действительно спал спокойным сном и смог просто расслабиться. Проснулся я от криков Энн и от того, что моей крови вокруг нас с Гарри было слишком много. В буквальном смысле того слова, мы лежали в луже моей крови, а Энн плакала над кроватью и громко звала на помощь. Сознание начало медленно покидать меня, и, кажется, я потерял достаточное количество крови – для обморока.

***

– Было ужасно безответственно так поступать, мистер Томлинсон, – открыв слипшиеся веки, я увидел перед собой мужчину средних лет в белом халате, в котором не сразу узнал своего лечащего врача. Я спешно огляделся. Меня поместили в мою палату. Снова вокруг эти холодные стены. Снова это чувство пустоты без Гарри. Я тяжело вздохнул и отрицательно покачал головой, а после попытался ответить что-то, но слова отказались собираться в единое целое, поэтому прежде, чем что-то сказать, мне понадобилось некоторое время. – Палата. Я не хочу в этой. Можно с Гарри? Там найдется место для меня? – тяжело проговорил я, поворачивая голову в сторону своего лечащего врача. – Нет. К сожалению, это невозможно, Луи, – доктор записал что-то в блокноте и тихонько вздохнул, как бы сожалея и сочувствуя мне. – Это не просьба. Я просто хочу лежать с ним в одной палате, – более уверенно и твердо ответил я. – Не всегда всё бывает так, как мы того хотим, мистер Томлинсон, – тяжело вздохнул врач, а после посмотрел на меня и вышел из палаты. Я ударил кулаком по кровати, и сразу же после доктора в мою палату зашла мама. Снова слезы, снова истерики. Она переживает за меня, и я понимаю это, но я того не стою. Со мной все в порядке, правда. Я просто хочу к Гарри. – Зачем ты вышел из палаты? – держа меня за руку, спросила мама, вытирая слезы платком. – Гарри. Мам, попроси, чтобы мы были в одной палате. Это важно для меня, – вздохнул я в ответ, тепло сжимая её руку. – Зачем, ну зачем тебе этот Гарри? – на грани истерики проговорила та. – Я люблю его, мам, – проговорил я на выдохе, стараясь выглядеть максимально убедительно. Теперь она знает. – Лу, просто скажи, как ты мог? – мама буквально завопила мне на ухо. Я не выдержал и вызвал медсестру. Довольно милая брюнетка вывела мою маму из палаты. Я снова остался один. Почему меня не хочет понять моя собственная мать? Она эгоистична в том плане, что любит только меня, а для других её сердце закрыто. Постучать в эти стальные двери - все равно, что покричать в стену. Я, правда, не хотел её видеть. Свидания с ней только усугубляли мое и без того ущербное состояние. Мне нужен был мой кудрявый Хазза. Мне нужен мой Гарри.

***

В этот раз я аккуратно снял все приборы, отходящие от меня, и так же безболезненно снял все иглы, чтобы не повторять прежних ошибок. Была ночь. Больница окутана неприятным щемящим мраком. Медсестра все же не изменяет своим принципам и привычкам, и снова спит на посту. Значит, проход открыт. Снова босиком, перебирая пальцами худой руки ткань пижамы, которая виднелась через синюю толстовку, я поплелся к Гарри. Теперь уже около палаты никто не сидел. Возможно, Энн уехала домой? По новоприобретенной привычке, я неуверенно толкнул дверь в его палату. Тут вечная ночь. Темные шторы на окнах не оставляют возможности прокрасться лунному свету в помещение. Ничего не видно, лишь контуры, но вокруг Гарри как будто свое маленькое пространство, которое четко передает все очертания тела ангела. Он снова неподвижен, лишь звуки приборов, так надоедливо звуча, давали этой палате жизнь. Все остальное лишь мрачно навевало здесь тоску. Кроме, конечно, моего Гарри. Он так похудел. Он так бледен. Некогда розовые щеки с милыми ямочками теперь представляли собой лишь бледные впадины в его лицо. Некогда такие сильные руки, крепко прижимающие меня за талию, теперь выглядели очень хрупкими и болезненными. На душе было какое-то тревожное чувство, которое питалось моими внутренностями. Что-то внутри меня знало и отдавало себе отчет о том, что с Гарри что-то не так, но сердце, наполняясь кровью, прогоняло все эти глупые подозрения в сторону. Видеть его таким равносильно тому, что медленно убивать себя. Я стоял возле его кровати и смотрел на него. Сердце бешено колотилось, а ноги уже просто замерзли стоять на холодном полу. Я снова залез на кровать к Гарри, тихо просовывая свои руки к нему и утыкаясь носом в его шею. В буквальном смысле этого слова он стал моим воздухом. Его запах. Такой родной, такой вкусный, такой манящий. Его кожа. Такая шершавая, но такая нежная одновременно. Его кудри. Такие мягкие, такие густые. Все в нем такое любимое. Тихо вдыхая его запах, я уснул. Некое чувство тепла и уюта царило внутри меня, но та тревога, что все еще не давала мне покоя, так мешала мне и моему разуму поверить в то, что все хорошо. Где-то в глубине себя я понимал, что последствия аварии ужасны, что с Гарри что-то не так.

***

Чувство умиротворенности сменилось чувством паники. Той самой паники, когда меня вновь перенесли в мою палату. Когда я вновь остался один. Без любви. Без Гарри. Без воздуха. Зачем они меня переносят? Каждый чертов раз. Ну, зачем? Бесполезная трата времени. Я все равно вернусь к нему. Лежа у себя на кровати, я вновь готовился встретить маму. Все в то же время, в которое она постоянно являлась расплывчатым силуэтом в двери. – Как ты, любимый? – беспокойно спросила мама, глядя на меня. Будто вчера она не сидела тут, доводя меня и себя до истерики. Я молча уставился в окно. – Луи, я, – неуверенно начала мама, – я не хотела бы вновь ссориться. Просто… просто скажи мне, чего ты хочешь, – вздыхая, проговорила она. – Палату. Я хочу быть в одной палате с Гарри, – уверенно и сухо произнес я, поворачиваясь к ней лицом. Неужели этого так много? – Нет, – только это она и смогла ответить, после короткого молчания. Не стоило ожидать чего-то другого. Почему в один миг мне стало так противно от неё? Я снова холодно отвернулся к окну. А что мне еще делать? Сказать, как мне больно, чтобы вновь услышать эти чертовы упреки? Сказать, что мне хорошо? Соврать? А зачем вообще что-то говорить? Я не отвечал ни на один её вопрос. Наверное, потому что я не хотел этого. Не хотел отвечать и видеть разочарование в её глазах. Мысли блуждали в поисках нового способа встречи с Гарри. В конечном итоге, я сделал вид, что уснул. Новый метод а-ля Луи Томлинсон. Пока я притворялся, что сплю, я и впрямь задремал. Снова сон. Снова полет Гарри. Снова он прыгает, а я не успеваю. Каждый долбанный раз. Я не успеваю. Снова холодный пот, красные глаза, учащенное сердцебиение и просто душераздирающее чувство. Я ненавижу себя. Я ненавижу свои сны. Они слишком реалистичны, хотя я знаю, что с Гарри все хорошо, что он лежит сейчас в своей палате, что он жив и никуда не падает. Тем временем, на улице светало. Жизнь идет мимо меня, пока рядом нет Гарри, пока рядом нет его теплого и нежного дыхания в мою шею, пока его огромные и сильные руки не сжимают меня в объятиях, пока я отрешен от его улыбки, мимики и… любви. Вы должны вернуть мне его, слышите? Вы отобрали у меня воздух. Вы отобрали у меня все жизненно необходимое. Чего вы этим добились? Вы довольны? Чья это злая игра, в которой мы с Гарри главные герои? Кто пишет сценарий моей ничтожной жизни? Скажите, за что? Верните мне его. Верните мой воздух. Верните мое существование. Верните мне жизнь. Верните мне Гарри. Я лежал на кровати и ждал ночи, ждал единственного времени суток, когда я мог быть рядом с Гарри. Я никогда не пытался разбудить его. Я боялся. Странная штука – время. Оно то летит с бешеной скоростью, не давая мне возможности насладиться лучшим, то тянется, так мучительно и долго. Головная боль стала мне лучшей подругой, которая даже в самые и без того паршивые моменты как верный друг не покидала меня. Все еще мне вкалывали какие-то препараты, а питался я исключительно таблетками. Даже стены этого помещения давили на меня. Вся обстановка. Меня здесь все угнетало. Мне нужен был лишь хриплый голос, обжигающий кожу моих губ. Мне нужен был лишь свет зеленых глаз. Всего касание, всего одно касание его больших рук моей талии. Зачем мне сначала подарили все это, а потом так резко и безжалостно отобрали? Даже двигаться от всех этих мыслей стало тяжелее. Я пролежал со слезами на глазах еще некоторое время, тихо постанывая, то ли от боли, которая жгла мне тело, то ли от безысходности своего убого положения. Дверь в мою палату тихо скрипнула, и я уже готовился отвернуться от надоедливых врачей или своей мамы на другой бок, чтобы притвориться мертвым, но в дверях показался силуэт совсем не врача или же мамы. Этого человека я узнал сразу, поэтому отворачиваться не стал. Я стряхнул с лица весь тот океан слез, что был там совсем не к месту и попытался улыбнуться. На пороге стояла прекрасная Джемма. Этот человек впервые вызвал у меня положительные эмоции за все мое времяпрепровождение в стенах больницы. Я действительно был рад видеть её. Она тоже попыталась улыбнуться мне, но видимо я выглядел настолько плохо и ужасно, что её улыбка вмиг потухла. Она прошла к моей кровати и села на стул возле неё. Еще раз скривив лицо в улыбке, я тяжело вздохнул и посмотрел на милую Джемму. – Как ты, солнышко? – тихо спросила девушка, опуская свою теплую руку на мою ладонь, которая лежала на больничной кровати. По телу пробежало приятное чувство теплоты. – Плохо, – честно прохрипел я в ответ, глядя на неё. – Как Гарри? – продолжил я, надеясь, что хотя бы Джемма расскажет мне о нем хоть что-то. – Кхм… – прокашлялась она в ответ. – Он относительно хорошо, – её лицо заметно изменилось в цвете, а сама девушка неуверенно отвела взгляд в сторону. – Относительно чего? – нервно сглотнув комок в горле, спросил я и бегло посмотрел на Джемму. В мыслях крутилось лишь одно: "Господи, пожалуйста, помоги. Сделай это для меня. Пусть она скажет, что с ним всё хорошо". Джемма тяжело вздохнула, а после с глазами, наполняющимися влагой, проговорила: – Относительно человека, который лежит в коме – хорошо. И тут что-то внутри меня раскололось. Знаете, маленькая частичка сердца. Она безвозвратно ушла в небытие. Первая частичка повлекла за собой еще одну, и еще одну и так по кругу. Чувствовалась резкая боль в области сердца. Боль, страх, паника. Режущее чувство стало проникать дальше, в глубины моего тела. Та ниточка, за которую я так крепко держался, резко оборвалась. Душа стала невероятно тяжелой. Меня буквально приковало к месту. Отчего-то стало резко душно. Я стал тяжело дышать, очень жадно хватая ртом огромные порции воздуха. Постепенно все внутри меня стало отравлять мое существование. Стало так больно сдерживать в себе весь тот яд, что пронизывал мое тело, душу, сознание. Растущая дыра в сердце колола, неприятно отдавая тяжелые ритмы в виски. Почему так? Почему, так или иначе, у меня отберут то, чем я жил? Зачем? Это же так… несправедливо, черт возьми. Внутри все полыхало и кричало. Кажется, еще мгновение, и я убью себя. Почему то, что я так долго искал и чем я так мало насладился, забрали? Почему я должен платить за счастье? Почему я вынужден расплачиваться такими способами? Жизнь любимого мне человека – не валюта за счастье. То чувство, которое я испытывал, можно было сравнить с тем же чувством, которое испытывает человек, стоя в горящем здании. Он вроде бы может бороться за свою жизнь, но яд пущен, он уже вдыхает его, а значит всё его последующее существование обречено. Еще мгновение, я открываю глаза и понимаю, что лежу в луже слез, которые градом льются с меня, а приглушенные всхлипы и стоны прерываются только тогда, когда мне становится совсем плохо. Джемма все еще сидит рядом на стуле. Я со всего маха бью рукой по кровати до режущей боли. Боль. Так приятно чувствовать боль. Перестает хватать воздуха. В сравнении с нормой, сердце совершает слишком мало ударов. Я закрываю глаза. Вокруг ничего, кроме сосущего чувства отравленности всего твоего существования. А я ведь догадывался об этом, но до последнего наивно верил, что это неправда. Что он просто спит и что с ним все хорошо. Снова закрываю глаза. – Прости, Лу. Я не должна была, – судорожно схватившись за голову, начинает Джемма срывающимся голосом. Мне нужно было время, чтобы принять это как факт. Я переворачиваюсь лицом к подушке и сворачиваюсь калачиком. Рядом на край кровати садится Джемма и начинает аккуратно гладить меня по спине дрожащей рукой. Через некоторое время всхлипы прекратились. Вероятно, Джемма подумала, что мне стало легче, и я уснул. Но нет. Просто слезы кончились, а горло настолько пересохло от стонов, что я просто не в состоянии был продолжать. Механизм запущен, яд проникает в легкие, минуты жизни тикают. Она поднялась с кровати и тихо побрела к выходу. Уже в дверях она услышала мой слабый голос: – Как долго? – заикаясь, спросил я, снова протяжно всхлипывая. Девушка остановилась, не оборачиваясь. – Десятый день, Лу, – нервно ответила она. Я снова съежился от боли, которая стала проникать в самые глубины. Боль стала высасывать из меня все. – Мне запретили к тебе заходить и что-либо рассказывать. Но… это же так ужасно по отношению к вам обоим. Ты – часть Гарри, а значит, просто обязан знать об этом. Они не имеют права держать тебя вот так – в неведении, – Джемма подошла к моей кровати, сев на колени перед ней, и взяла меня за руку, после чего я тихо приблизился к ней телом, а сам свернулся калачиком и снова простонал. – Теперь я понимаю, почему они не сообщали тебе, – она потерла тыльной стороной ладони свои уже намокшие глаза. – Прости, милый, – тихо добавила она и поцеловала меня в макушку. В ответ я лишь стал громко всхлипывать, съеживаясь все больше. Так мы провели достаточно времени, чтобы немного успокоиться и прийти в себя. Не разжимая руки Джеммы, я, собрав последние силы и кашу в своей голове, тихо сказал: – Я знал. Я понимал, – судорожно выдыхал я, пытаясь говорить внятно. – Что ты знал, Лу? – немного хриплым от слез голосом спросила девушка. – Что Гарри в коме. Я догадывался, – перед глазами сразу появилась четкая картинка падающего Гарри. Я быстро зажмурил глаза, которые вновь наполнились слезами. Снова удар в живот, такой резкий, тупой удар. Снова те невыносимые воспоминания того, как он прыгает, а я не успеваю за ним. – Лу… – Джемма подняла своими маленькими ладонями мое лицо. Я все еще с зажмуренными глазами пытался переварить боль, которая росла с невероятно большой скоростью. Она заставила меня открыть красные от слез глаза. Её лицо я тогда отчетливо запомнил на всю жизнь. Да, сказать честно, при нашей последней встрече она выглядела намного лучше, но сейчас я не особо засматривался на красоту её выразительных черт лица, скорее больше меня привлекли её глаза. Да, в этих глазах не было радости и детской веселости, которая была прежде, но именно в её глазах я видел то, чего не видел в глазах других обитающих здесь людей. Я видел в них надежду и веру в то, что все еще будет. Будет хорошо и даже лучше, чем было. Я пристально смотрел на неё, стараясь запомнить этот взгляд. – Лу, Гарри – жив. Врачи не говорят, что он безнадежен. Он дышит, Луи, а значит, он все еще любит тебя. И если ты сейчас сдашься, то Гарри не станет. Возможно, он дышит только благодаря тебе? – девушка передо мной стала давать волю эмоциям, а я лишь вслушивался в её слова. В душе росла надежда. – Луи, ты должен бороться за его жизнь, – на этих словах она быстро подскочила и, тихо рыдая, выбежала из моей палаты. И я вновь остался один. Только теперь со мной была надежда. Я, тихо зарываясь в одеяло, громко застонал и продолжил осознавать и переваривать все вышеописанные мной слова Джеммы. Как можно быть сильным, когда тебя ломают внешние обстоятельства? Как возможно оставаться сильным и бороться, когда последние шансы рушатся на глазах? Потихоньку все мои истерики утихли, а сознание, будь оно не ладно, провалилось в сон. Я ведь уже говорил, как ненавижу свои сны? Эти сны. Все они заставляют меня погружаться в иной мир. В мир, где я беспомощен перед смертью Гарри. Где она каждый раз, смеясь мне в лицо, вновь и вновь отбирает его, а он в силу своего бездействия послушно прыгает туда. Туда, где черт знает, что с ним происходит, где черт знает, что он чувствует и испытывает. Вспоминает ли он там обо мне, пока я тщетно пытаюсь вернуть его к себе слезами и молитвами? Возможно ли, что там ему хорошо? И поэтому он не хочет возвращаться? Но как там может быть хорошо? Там ведь пустота, правильно? Мне не понять, пока я сам там не побываю. И вся проблема в том, что сейчас мне просто не дают туда попасть. Все сны похожи один на другой. За эти десять дней я должен был бы уже привыкнуть к ним. Но нет. Каждый, каждый чертов сон вызывает у меня град слез, холодный пот и боль по всему телу. Вроде бы это все лишь больная игра моего воспаленного событиями мозга, но почему тогда все, что происходит в этих выдумках, оставляет в моей душе раны, как будто все эти события были реальны? Я схожу с ума? Вот и в этот раз я проснулся в истерике. Сначала я попытался успокоиться, что получалось ужасно: приступ слез сменился приступом кашля. Я снова задыхался. Все, что я мог тогда, так это только поспешить к ванной комнате в моей палате и очистить свой желудок, а потом просто в бессилии рухнуть на холодный пол в туалете.