Товарищ мент

Мента по итогу из больницы выписывают. Но из жизни Илюхи он почему-то выписываться отказываться. — Чё это? — Ну, у вас же так принято. Несмотря на то, что Игорь провел в их заведении чуть больше месяца, видеть его в коридоре больницы сейчас было очень непривычно. Или может всё дело было в потрепанной кожаной куртке на крепких плечах. — Принято, — согласно кивает Третьяков, устало потирая пальцами переносицу. В руках у Грома дешёвая пачка конфет и блестящая бутылка коньяка. Хирург очень хочет верить, что хотя бы алкоголь не по акции. — Ну, так что, ко мне или к тебе? Глаз, в самом деле, начинает дёргаться. Но не от вопроса, а от снующих туда-сюда медсестёр и другого персонала больницы, которые не теряют возможности одарить их насмешливыми взглядами. А вот Грома, кажется, их нескромное внимание совершенно не волнует. Зараза. Илья цепко хватает мужчину за локоть, оттесняет куда-то в сторону, за угол, прижимая практически всем телом к подоконнику. — Я не понял, ты мне благодарственные подарки вручить решил или пригласить на свидание? Игорь улыбается, совершенно не обращая внимание на чужое шипение, снова протягивает хирургу свои «дары». — И то и то? Третьяков вздыхает. Ладонь тянется то ли выдернуть подарки из чужих рук и закончить этот сюр, то ли отвесить менту звонкого, забористого леща. Конечно, разница в росте у них присутствовала, да и весовая категория не совпадала, но и рука у Третьякова не дура, вполне себе тяжелая и ловкая. В общем, своё дело знала. А может снова к богу и небесам попробовать обратиться? Ну, а вдруг он там всё-таки есть. Поди не бросит доблестного служителя сферы здравоохранения, поможет чем сможет. На кой-то ж его придумали! Илья переводит взгляд на коньяк, рассматривает звёздочки на бутылке, пересчитывая их по порядку. Интересно, сколько там у майора таких на погонах? Одна? Две? Хриплое «Илья Евгеньевич» так некстати врывается в его пространство. Ничего уже у боженьки спрашивать не хочется, да и вместо неба над головой только хреново зашпаклёванный полоток. — Я с пациентами не пью, — нагло врёт. — А вот чай с конфетами можно. Кривая улыбка Игоря становится шире. И куда только делся недовольный, угрюмый мент, который ещё неделю назад, как ребенок, задалбливал Третьякова вопросами о предстоящей выписке? Видимо, жизнь вне стен больницы творит с людьми удивительные вещи. Илье, однако, такого знания дано не было. — После смены встречу, — басит мужчина и пихает всё-таки в руки Третьякову злополучную коробку конфет. Коньяк, почему-то, оставляет себе, предусмотрительно спрятав куда-то под куртку. «Илья Евгеньевич» ещё долго стоит на месте, даже когда Игорь скрывается из виду, и сжимает в пальцах расписную упаковку со сладостями. Стоп… А откуда он в курсе, что у него после этой смены выходной?! Илья чертыхается, отбрасывает эту чёртову коробку на подоконник и прячет руки в карманы, нервным шагом направляясь в сторону ординаторской. Правду, видимо, люди говорят в интернете: большой брат не спит, большой брат бдит нерадивых врачей городской больницы.

***

Чаем, да даже кофеём, впрочем, эта ночь не пахнет. Третьяков предусмотрительно оставляет конфеты всё на том же подоконнике в больнице, Гром предусмотрительно притаскивает все ту же бутылку коньяка к нему домой. Разливают ее по лабораторным мензуркам (стопок у них в квартире с Серёгей, почему-то, не водилось) под какую-то попсовую песенку, звучащую из радиоприемника. — За ваше здоровье, — бросает устало Третьяков в сторону Грома и первый опрокидывает в себя алкоголь. — Как-то лицемерно получается, — хмыкает Игорь, крутит в пальцах свою порцию. — Ты же врач. — А ты мент, — кривит лицо Илья, закидывая в рот дольку заранее нарезанного яблока. Лимонов в их квартире тоже не водилось. — Но в квартиру ко мне вломился без предъявления соответствующих на то документов. — Туше, — смеётся мужчина и поднимает мензурку, выпивая алкоголь одним коротким глотком. — Только я не при исполнении. — Так и я не в халате, — парирует Третьяков и подсовывает ладонь под подбородок, упираясь локтем в стол. Игорь вне больничной палаты выглядит совсем по-другому. Он больше не горбит спину, плечи расправлены, грудная клетка широко раскрыта. Уставший и немного дикий взгляд (словно врачи ему не витамины, а яд какой предлагали) сменяется подозрительно игривыми смешинками, что прячутся за радужкой темного глаза. И ладони у Грома не прохладные от вечного холода больничных стен, а вполне себе тёплые и даже приятные. Ладони, кстати… Илья лениво прослеживает взглядом, как чужие пальцы касаются его локтя, поглаживая неторопливо. — Товарищ майор, — вздыхает Третьяков, дёргая локоть в сторону и убегая от прикосновения. Голову снова приходится держать самому, а не опирать ее об руку. — А может не надо? — Почему? — как-то нелепо вопросом парирует Игорь. А потом расплывается в доброй, широкой улыбке. — До свадьбы нельзя? Илья переводит взгляд на початый коньяк. Снова хочется начать считать звёздочки. Но он тут же плюет на это дело и просто тянет бутылку на себя, разливая по новой. — Ну мы же люди приличные, — пожимает плечами хирург, сдаваясь окончательно. — В постель только после третьего свидания. Игорь не отводит от него глаз, когда тянется к своей мензурке. Третьяков ставит бутылку обратно на стол, не глядя. — Понял-принял, — просто отвечает Гром. В этот раз они выпивают вместе, так же вместе закусывают собравшийся на языках пожар яблоками. Ровно через полторы минуты Третьяков понимает, что пить на голодный желудок, да ещё и уставшим после работы, было очень и очень плохой идеей.

***

На утро он ожидает всё, что угодно: и гудящие от целой бутылки коньяка виски, и гудящую от чего-нибудь другого задницу, и даже гудящего от переизбытка эмоций над головой Серёги, заставшего друга в кровати с ментом. Но вместо этого Третьяков просто просыпается в капкане чужих теплых рук, а лучшего анестезиолога города в квартире не наблюдается. Ленивой мыслью проскакивает воспоминание, что полноценный выходной у Серого наступит только послезавтра. Илья на пробу приоткрывает один глаз, чтобы обнаружить, что солнечные лучи заботливо спрятаны за плотной шторой. Открывает второй, старается сориентироваться в пространстве. Получается, но всё равно как-то не очень. Игорь горячо дышит в ухо, навалившись на него всем телом, и плотно прижимается бёдрами к заднице. Голова всё же болит. Третьяков вздыхает, пытается аккуратно выползти из-под чужого тела, но Гром даже во сне не теряет хватки. Держит крепко и отпускать Илью, кажется, не намерен. Придётся действовать радикально. Ёж в клетке начинает биться в судорожном припадке, когда на всю квартиру раздаётся громкий ор двух мужских голосов.

***

— А душить-то нахуя?! — Я тебя не душил, — спокойно отвечает Игорь, замирая грузной тенью за спиной Третьякова, который уже двадцать минут рассматривал себя в зеркале в ванной. На шее, конечно же, не было никаких следов чужих пальцев. Только следы вчерашней попойки на опухшем, помятом лице. — Это была защитная реакция. — А если бы я от твоей «защитной реакции» инфаркт сердца словил? Я, конечно, понимаю, что чаще всего сердечными заболеваниями страдают люди от сорока лет и старше, но чем чёрт не шутит, при определённых обстоятельствах возможно всё. Сомневаюсь, что ты бы смог оказать мне медицинскую помощь вовремя, товарищ мент. — Майор, — машинально поправляет его Гром, но угрожающе-вопросительный взгляд чужих глаз, мол «серьёзно?», отбивает всякое желание спорить. — Но вообще я знаю, что делать в случае остановки сердце. Нас такому учат. — Да ты что! — притворно восклицает Илья, трёт пальцами шею, разыгрывая ущемлённую невинность. — А я думал только как калечить и душить неповинных ни в чем хирургов. С утра пораньше. — Но ты сам меня укусил! — Товарищ майор, не доводите до греха, прошу. Третьяков для вида ещё пару минут крутится перед зеркалом, морщась от нарастающей головной боли. Игорь улыбается и от чего-то расслабляется совсем. Чужая счастливая морда в зеркале начинает бесить ещё сильнее. Их взгляды встречаются. Да простит его Серёга, думает Третьяков. А затем одним коротким и метким движением кидает в сторону Грома зубную щетку друга. Дверь захлопывается под громкий смех мужчины, пока Илья искренне сожалеет, что они не держат скальпели или что-нибудь поострее в ванной комнате.

***

— Так мы чё, даже не целовались вчера? Вопрос звучит подозрительно обиженно, учитывая факт, что Третьяков прекрасно знал ответ на него. Каким бы пьяным он вдрызг вчера не был, фотографическая память (навык каждого уважающего себя хирурга) давать сбой не собиралась. Поэтому и запечатлела все важные моменты вечера: остатки янтарной жидкости на самом дне бутылки; предложение Игоря продекламировать клятву Гиппократа, стоя на столе; Игорь, нелепо вылезающий всё из под того же стола, под которым ему пришлось кукарекать пять раз подряд, потому что, как оказалось, он никогда не проигрывал спор; попытки натащить студенческий врачебный халат Третьякова на широкие плечи Грома; пьяные разговоры на уровне шепота, пока они оба не вырубились на диване, сморенные трудовыми выебуднями и побежденные на двоих напряжением этих же выебудней. И никаких поцелуев. — Нет, не целовались. Сам сказал — только после третьего свидания, — совершенно не смутившись, тем временем отвечает Гром. Илья морщится, прикрывая глаза, чтобы не видеть, как мельтеша размазанным, поплывшим пятном по всей кухне двигается Гром. Тот выставляет перед носом Ильи кружку с дымящимся напитком, и Третьяков ведёт носом, вдыхая запах, усы забавно дергаются над верхней губой. Чай. И явно без сахара. Однако угрызений совести по поводу того, что Илья тут страдает, а он весело скачет, хозяйничая на чужой кухне, Гром, судя по всему, абсолютно не испытывает. Надо же — пили одинаково, а накрыло по-разному. Илья очень хотел бы так же. Но вот только усугубляло всю ситуацию не проходящая, тугая головная боль. А когда головная боль была не проходящая и тугая, Илья очень быстро и совсем неграциозно превращался в настоящую суку. — Слушай… Где-то засвербело. Либо это просто чесалась лопатка, либо сейчас полетит говно на вентилятор. Кажется, Третьяков ещё до того, как они раскупорили чёртов коньяк, знал, к чему всё приведёт. — …так ты не просто мент. Игорь хмурится, но в этот раз врача поправлять не спешит. — Ты, пиздец, какой охуевший мент. Гром разом весь как-то собирается из мельтешащего пятна в одну большую, тучную точку. Третьяков фиксирует эту точку где-то на границе своего сознания, но фокусироваться прямо на ней взглядом откровенно отказывается. Перебьётся. — Сам ты охуевший. Если Игорь до этого был просто хмурым, то теперь его взглядом можно было сверлить стены. Ну, или убивать. Илья не уверен, какой вариант был ближе к истине. Хотя ту выломанную полочку в коридоре повесить бы надо, а то никак руки не доходят. — Не, докопаться до меня и принести конину ты не забыл, напроситься в гости — тоже. А вот засосать по самые гланды при первой удобной возможности — это нет. Понтовался что ли за зря всё это время? Или усишки мои не понравился, а, Игорёк? — Симпатичные усы, — отвечает Гром, от чего-то дёргая плечом. — А вот оскорблять и беситься на пустом месте необязательно. — На пустом месте? — прищурив глаза, дальше гнёт свою линию Третьяков. Тормоза в подходящий момент – это явно не его конёк. — Так ты все время только и делал что… — А ты че бесишься? — ровным тоном перебивает майор, а потом уголок его рта очень странно кривится, и он со смешком добавляет. — Не дают — вот ты и бесишься, да? Шестерёнки в голове Третьякова крутятся с трудом, отказываются толком обрабатывать информацию. Он умудряется только нечитаемым взглядом уткнуться в Игоря, пока мужчина с самым спокойным и невозмутимым видом тащит из банки на столе последнее их с Серёгой печенье в доме. Илья аж чаем давится от такой наглости. — Да пошёл ты, — устало выдыхает он и поднимается с места, чтобы достать с холодильника коробку с медикаментами. Кажется, там оставалась последняя таблетка аспирина. — Пойду, — внезапно соглашается Гром, и Илья с такой силой выкручивает шею в его сторону, что боль по новой вспыхивает яркими всполохами где-то у самого затылка, вынуждая громко замычать. Жизнь, конечно, бьёт ключом. Жаль, что только по голове. — Мне через час в отделении надо быть, — объясняет Игорь, неверно восприняв мычание. Третьяков шумно вздыхает. — Дежурство? — Нет. Так, документы подписать. — И всё? — Ага. — А потом? — А что потом? — спрашивает Гром, не меняясь в лице. — Есть предложения? Реверсивная психология. Что-то им такое на парах по психиатрии рассказывали. А может и не рассказывали. Может это Илья сам себе придумал. Хочется допить чай и поскорее забраться обратно в постель. Вот чего точно сейчас не хочется, так это испытывать глупое чувство разочарования, когда он ведётся на слова мента как ребёнок. Поэтому Третьяков резко срывается с места и принимается убирать со стола. — У меня сегодня официально день-тюлень, — вместо ответа, притихшим голосом говорит Илья. — Скажем спасибо армянским благородным напиткам. И «благородным ментам», которые ни за что не полезут к пьяному в штаны. От этой мысли Третьяков вдруг раззадоривается еще сильнее. — Надо ещё по дому дела поделать, — ускоряя темп речи, болтает дальше. — У Серёги две смены подряд, а я выходной. Постираться, помыться, пожрать приготовить. Продуктов купить! Бросает взгляд на таблетку в своей руке. — И аспирина, а то кончился. Ну а ёж… — А чё ёж? — наконец подаёт голос Игорь. — Чё-чё! — Илья так сильно взмахивает руками, что таблетка почти выскальзывает из рук. — Через плечо! Гром даже бровью не ведёт. Со звучным шипением аспирин опускается в стакан. Третьяков предварительно морщится, даже ещё не сделав глоток лекарства. Игорь продолжает молчать и чем-то тихо шебуршить за спиною врача. — Ты совсем непробиваемый, да? — как-то тоскливо спрашивает Илья. — Смотря чего ты добиваешься, — отвечает майор. И Илья тут же задает этот вопрос самому себе: действительно, а чего он сейчас добивается? Хочется верить, что найти ответ на этот вопрос не позволяет просто чёртово похмелье… — Ты, давай, это, отсыпайся, приходи в себя, — начинает Гром, поднимаясь с места. Подходит ближе к Илье, суёт что-то в руки. — А потом набирай. Мы же люди приличные. Свидимся еще, Илья Евгеньевич. — Звучит как-то совсем безапелляционно, — бесшумно мяучит себе под нос Третьяков, но Игорь его уже не слышит: старая, провисшая дверь в квартиру хлопает так громко, что Илья невольно ощущает фантомное присутствие родного (во всех смыслах) участкового в квартире. Воображаемый Родной участливо клонит голову перед Ильёй Евгеньевичем и то ли насмешливо, то ли как-то грустно приговаривает: «Что же вы, гражданин, соседей пугаете? Громко, очень громко. Не дай бог еще жалобу на вас напишут! Вы давайте тут это… как-нибудь сами переговорите, ну, чтобы от греха подальше, хорошо? И с дверью разберитесь уже!» Призрак еще одного представителя правоохранительных органов Илья отгоняет коротким взмахом ладони перед самым лицом. Развелось же этих товарищей… на его голову. Небольшой прямоугольник в его руке оказывается обыкновенной визиткой. Правда, немного растрёпанный по краям и с легонько выцветшими цифрами на обороте. Ощущение будто эта визитка у Грома была одна единственная. Третьяков тупо пялится в цифры какое-то время, а затем прячет бумажку в карман. Что ж, приличные, значит, приличные, три свидания, значит, три свидания. Вызов принят.