Товарищ мент

— Что значит нельзя портить государственную собственность? Илья не психует, нет. Илья вообще ко всему в жизни старается относиться по-филосовски: максимально нейтрально и с определённой долей сарказма. Жить так, вроде как, было легче. А в условиях его реальности – ещё и приятнее. — Менты тоже считаются государственной собственностью? Хуже всё равно уже не будет. — А то я вам, Игорь Константинович, пару резцов бы удалил. Кулаком, например. Игорь хмурится сильнее обычного, но короткий кивок головы не заметить невозможно. Заслужил. — И что конкретно мы тут ищем? – спрашивает майор, оглядывая внимательным взглядом небольшое помещение, выделенное под хозяйственную комнату. — Ножовку. Гром тихо вздыхает и дёргает связанным запястьем, обращая внимание врача на себя. — Может не надо? Илья поднимает взгляд на мужчину, прекращает копаться в коробке с инструментами. — Что не надо? — и глаза такие искренние, изумлённые практически. Игорю становится ещё более неловко под этим взглядом. — Ну… ножовку, не надо… — А! — радостно восклицает Третьяков, тут же перестает корчить из себя великого актера и снова возвращается к своей поисковой миссии. — Да вы не переживайте, это не для вас, это для наручников. Для вас мы другой инструмент подберем. — Какой? — на автомате спрашивает Игорь и чересчур громко сглатывает набежавшую вмиг слюну. — Есть у меня в операционной нож такой красивый, — мечтательно произносит доктор, даже вздыхает показательно, словно представляет этот самый нож во всей красе. — Мозговой. Любую головушку на раз и на два режет! Игорь сглатывает ещё раз. — Или зеркало… — задумчиво выдает Третьяков, крутит в руке какой-то небольшой молоток, рассматривает увлечённо, прежде чем откинуть за ненадобностью в сторону. — Стоматологическое? — голос Грома звучит теперь совсем глухо, помнит угрозу про зубы, но Илья всё и так прекрасно слышит. — Не! — поднимает голову вновь, улыбаясь какой-то совершенно хищной, опасной улыбкой. — Ректальное! Даже в полумраке коморки заметно, как бледнеет лицо мужчины.

***

Совместными (или не очень) усилиями, а точнее их отсутствием, в итоге никакой ножовки они не находят. Приходится организовывать временное прибежище в ординаторской, потому что Третьяков идти в палату к Грому отказывается. На собственной территории было как-то спокойнее. А ещё безопаснее. К тому же, по словам все той же Иры из регистратуры, возвращение Марии Павловны было обещано к утру. Оставалось только ждать, а Грому – таскаться послушно за Третьяковым, пока тот расхаживал из одного угла комнаты в другой и нервно вертел в свободной от цепей руке кружку с уже насыпанным туда растворимым, дожидаясь, пока закипит чайник. Игорю, из понятных соображений, порция кофе не предлагалась. — Хватит! В какой-то момент недовольно рычит Гром, упрямо замирая на месте. Фигура в белом халате машинально дёргается следом. — Что хватит? — Бродить туда-сюда! Сядем? — бросает взгляд куда-то в сторону. Илья тихо смеётся себе под нос, вид вот такого заведённого и распалённого Грома забавляет его до чёртиков. — На пять лет или на двое суток? — весело выдает Третьяков и тут же машет ладонью, тихо бренчит цепь наручников. Игорь вздыхает и качает головой. — На диван сядем. — А, ну это можно, товарищ майор! На потёсанную обивку дивана падают несинхронно. Запястье неприятно тянет, хотя Илья виду не подает – за целые сутки привык уже. В комнате слышно только звук мерно гудящего старого чайника, который, кажется, кипятить воду не собирается. Третьяков клонит голову немного набок, рассматривает хмурое выражение лица мента. Ещё днём Игорь, кажется, не испытывал никаких мук совести: нацепил спокойно наручники, посмеялся в чужое лицо, а потом болтался вместе с врачом по всей больнице, терпеливо вышагивая рядом и не мешая Третьякову исполнять свои прямые врачебные обязанности. Помог даже пару раз в простых мелочах вроде подержи-подай! А теперь вот, видимо, до всё такой же тугой головушки мента начало доходить, насколько изначально провальной и несуразной была его идея. Одно дело вкинуть что-то колкое, обидное в диалоге. Оно распаляет, конечно, но серьезных последствий, будем честны, за собой не несёт. А вот связать себя в буквальном смысле с непосредственной причиной своего то ли раздражения, то ли чего-то большего... Илья все ещё не был уверен, был ли мент гением или простым дураком. Но по итогу дня лишь вырисовывался только один факт – дураков всё же было двое. И прямо сейчас эти самые дураки молча сидели в ординаторской, дожидаясь первых лучей солнца, с которыми вместе должно было случится появления золотого ключика. И желанной, вроде как тоже на двоих, свободы. Майор первый нарушает сложившуюся тишину. — С фоткой ловко было. Дубин тебе помог? Третьяков напрягается, вспоминает светлое лицо коллеги Грома. — Дима. В очках такой. — А, ага. Снова молчат. — А медсестру вашу быстро подговорил? — Да она и сама была не против… Гром внезапно вскидывает голову вверх, ловит внимательный взгляд молодого врача. Третьяков как-то фоном отмечает ровную линию чужих скул. Напряжение продолжает расти. Громко щелкает чайник, извещает о своей готовности. Илья не двигается с места, Игорь тоже. А затем они оба начинают безудержно смеяться. Чашка прыгает в руке, кажется, часть кофе сыпется на пол, но Третьякову на это абсолютно плевать. Игорь басит где-то за его спиной, заваливается на диванные подушки, опрокидывая голову назад, пока сам Илья хохочет в такт, кренится вперед и практически утыкается лицом в собственные колени. Осознание всей нелепости ситуации какое-то абсолютное, а ещё совершенно естественное. Словно это не они ходили друг за другом хвостом, устраивали подлянки (в основном Илья), подначивали двусмысленными фразами (это уже на Игоре), а какие-то другие люди, актёры с заранее прописанным сценарием. Третьякову смешно до слез, он старается удержать хоть немного воздуха в легких, чтобы сделать короткий вздох, но Гром начинает голосить куда громче, практически до хрипа, от чего у Ильи сводит живот в новом приступе смеха. Устроили тут настоящую комедию в трёх актах, ничего не скажешь. Прям не больница, получается, а театр какой-то! Кружка сама валится из пальцев, катится куда-то под стол, и они, наконец-то, успокаиваются, возвращаясь в более-менее ровное положение, но всё так же рядом друг с другом. — Ты прости, — выпаливает внезапно Гром, сияет теперь не лукавой, а совсем такой искренней и добродушной улыбкой. — Я ведь и не думал тебя дразнить тогда. Оно само как-то вырвалось. Ну, с фамилией. Илья не может не улыбнуться в ответ. — Бывает. Люди под наркозом всякое выдают. — Это какое? — Всякое, — повторяется молодой хирург. — Сказки рассказывают, песни поют… — И замуж зовут? — хмыкает тихо. Шутить теперь в присутствии мента почему-то не так волнительно. — Нет. Тут ты, конечно, первый. Игорь как-то нетерпеливо возится на месте, разглядывая Третьякова. — Я ведь серьезно, — Илья немного разворачивается корпусом к мужчине, колено на мгновение соприкасается с чужим. — И за всё остальное прости. Просто… Мент мнётся на мгновение, явно подбирает нужные слова. Третьяков улыбается шире, подсказывает: — Оно само, да? — Именно, — кивает коротко Игорь в ответ. Окончательная мотивация поведения Грома всё еще не ясна, но Илье её знать и не надо: на сердце внезапно становится очень легко. И взглянуть на мужчину иначе, без всех этих глупых и предварительных «брачных игр», вдруг получается с лёгкостью. Игорь оказывается очень интересным собеседником, знающим и любящим свое дело человеком. Третьяков погружается в беззаботную беседу с майором, где-то в середине разговора сам извиняется за свои идиотские выходки, они ржут ещё пару раз, а потом принимаются делиться какими-то историями из жизни и с работы. Про чайник и кофе Илья забывает окончательно, стрелки часов неумолимо бегут вперёд, а новые темы для обсуждения всё никак не кончаются. На очередном часу Третьяков не замечает, как глаза закрываются сами, а чужое плечо внезапно оказывается очень тёплым и удобным для того, чтобы сложить на него голову. Хриплый и низкий голос Игоря всё ещё звучит где-то у самого уха, когда Илья погружается в сон. Утро встречает его, наконец-то, дымящей кружкой ароматного (пусть и растворимого) напитка, и Серёга, почему-то, тянет его к своему рту, а не предлагает сонному Третьякову, который сразу после пробуждения ощущает, как неприятно затекла спина из-за неудобного положения на старом диване. — Проснись и пой, красавица! Илья что-то недовольно бурчит, хочет сомкнуть глаза обратно, но внезапно болью пронзает не только спину, но и шею. Приходится проснуться окончательно и разочарованно застонать. — А где Гром? — вопрос сам срывается с губ до того, как голова Третьякова начинает варить и воспринимать окружающую его действительность. — Мент твой? Да в палате, наверное. Ты же вроде его сегодня выписываешь? Молодой хирург вопросительно смотрит на друга, принимается вертеть головой вокруг, словно Игорь мог где-то спрятаться, например, затесаться за сто лет назад притащенной в ординаторскую кушеткой или под скромным рабочим столом в самом углу комнаты. — Приснился тебе что ли? — в это время болтает уже где-то над головой Серый, поднимаясь с места. Илья открывает рот, чтобы по привычке выдать что-нибудь колкое или резкое в ответ, но взгляд внезапно падает на небольшой предмет на журнальном столике у самого дивана, и он замолкает. На краю лежит маленький, почти незаметный ключ серого цвета. Догадаться для чего он был предназначен ума много не надо. Третьяков удивлённо распахивает глаза и машинально тянет собственную руку вверх. Расстёгнутые наручники с глухим звуком падают с запястья прямо на пол. Громкий смех ещё недавно спящего крепким сном хирурга-травматолога вынуждает молодого анестезиолога непроизвольно вздрогнуть всем телом. Серёга, только зашедший на новую смену, наблюдает за Ильей с откровенно равнодушным выражением лица, а затем, ничего не говоря, с тихим вздохом покидает помещение. Ну и жук, думает Третьяков, но почему-то ставшей родной почти обиды и элементарного в сложившейся ситуации раздражения больше нет, а внутри мелкими порциями разливается незнакомое ещё до сегодняшнего дня тепло.