Одна искра — и лес горит

Мир слепца никак не выглядел. Едва-едва лишившись глаз, Сяо Синчэнь еще представлял перед собой некую непроглядную, пуще самых глубоких бездн, черноту, а после перестал видеть и ее. Когда нет глаз, у слепца просто исчезает функция какого бы то ни было зрения — он остается один на один с осязанием, звуками и запахами, но уже не может вспомнить даже — каково это, когда глаза закрыты. Мир слепца стирает зрительную функцию из уравнения человеческих восприятий; единственное, что напоминало Сяо Синчэню о том, что он когда-то видел — блеклые мысленные образы и два лишних отверстия на лице. Но Сяо Синчэнь привыкал, медленно, год за годом он шел к тому, чтобы обрести иную способность исследовать этот мир — мир, где для окружающих существовала фигура Сяо Синчэня, а для Сяо Синчэня не существовало никого. Иногда это было так странно — осознавать, что кто-то может запомнить его образ даже если он мелькнет на периферии зрения, а он чужой и стоя вплотную не сошьет из крохотных лоскутков информации, которой он располагал. Так, А-Цин он и не распознает и среди тысяч других дев, если она не подаст голос или не подойдет слишком близко, чтобы можно было бы разобрать отличительные нотки ее запаха. Сяо Синчэню хотелось бы поговорить о слепоте — но не с кем. А-Цин в таких разговорах становилось неуютно, тон ее голоса менялся — возможно, ее угнетала невозможность лицезреть мир и она чувствовала свою неполноценность, хотя умела выгодно для себя использовать этот момент в спорах, быстро подминая под себя оппонента — большинство тушевалось, стоило А-Цин укорить или подначить. Но не дорогой друг. Дорогой друг весь был какой-то особенный: его поток шуток над незрячими сожителями был нескончаем, иногда Сяо Синчэнь даже пытался предугадать, где в диалоге он ввернет новую, хотя, в общем-то, дорогой друг мог пошутить когда угодно, умело вывернув нить диалога в нужную ему сторону. Искусство словесных баталий оказалось очаровательной стороной их нового сожителя: за каких-то пару месяцев Сяо Синчэнь уже не мог себе представить, каково это, когда люди упоминают его недуг с жалостью или руганью. Дорогой друг выставлял слепоту как досадную оплошность, с которой просто смириться, а не как что-то, отчего человек перестает быть полноценным. А еще дорогой друг и А-Цин нашли точки соприкосновения, оба выросшие на улице, они прекрасно умели на все лады клясть ушлых торгашей, попрошаек и прилипал, они буквально часами могли перемывать косточки неугодным. Сяо Синчэнь их не осуждал, но и обсуждениям не потворствовал: не в его праве решать, насколько плох или хорош человек и какой платы или наказания он заслуживает. Поэтому Сяо Синчэнь добр ко всем и не брался никого судить. В прошлый раз его поспешность обернулась трагедией, и Сяо Синчэнь решил оставить суетность в угоду душевному спокойствию. Их новообретенный сожитель влился в их быт стремительно, будто жаворонком, знаменующим весну. Всем им удивительно хватало места в тесном похоронном доме, даже обеды за одним столом проходили без неловкости и утомительности. Втроем, но вместе — разные, но дополняющие друг друга. Жесткости, которой не хватало Сяо Синчэню, с избытком было у дорогого друга. Жизнерадостность А-Цин привносила в скучные будни яркость юности, а аура покоя и умение короткой лаской усмирить распаляющихся друзей не раз выручала Сяо Синчэня, когда те готовы были наброситься на кого-нибудь — в том числе и друг на друга. Сяо Синчэнь и рад был бы провести так до конца всю свою жизнь, но там, на задворках сознания, что-то шептало — не получится, Сяо Синчэнь, ничто и никогда не кончалось так, как тебе хочется. Ни отношения с Сун Ланем, ни выбранный путь, ни планы создать орден, ни желания вершить правосудие. Когда-нибудь А-Цин превратится в настоящую деву — и что бы ни говорил дорогой друг, наверняка она недурна собой, нрав у нее легкий на подъем, слегка шебутной, но яркий. Из-под щитов, которыми она оборонялась от действительности, проглядывалась сущность заботливой, добродушной девушки. Такая, как А-Цин, легко привлечет внимание достойного человека, не ее судьба до дряхлых костей прозябать под трухлявой крышей с двумя заклинателями, с которыми у нее все меньше и меньше тем для разговора. А что касалось дорогого друга… Что ж, как убедился Сяо Синчэнь, тот действительно был заклинателем, притом недурным — его обширные знания касательно различных тварей поражали сознание, а опыт столкновений с ними ни в коей мере не был сравним с опытом самого Сяо Синчэня, что уж говорить о способах борьбы… Сяо Синчэнь полагался на возможности Шуанхуа и собственное чутье, а дорогой друг же мог голыми руками разобрать любую нечисть по кускам и объяснить, каким образом она действует, какими мотивами движима, как предугадать ее решения и чего от нее ждать — сам Сяо Синчэнь в любом случае надеялся на верный меч и уровень духовных сил. Дорогой друг пригодился бы в любом уважающем себя ордене со своей поклажей знаний, и до сих пор Сяо Синчэнь не знал, отчего тот не уходит, почему осел вместе с ними. Было ли дело в том, что он разочаровался в мире заклинателей? Ведь от их рук он едва не расстался с жизнью, ведь о них он говорит с пренебрежением и фыркает всякий раз, когда А-Цин просит рассказать его о каком-нибудь интересном случае на ночной охоте или заклинательском мире. Сяо Синчэнь жалеет, что не встретился с дорогим другом в бытность зрячим, сейчас, даже если бы он часами не отнимал ладоней от его лица, то все равно бы не смог его представить — образы выходили мутными, словно на изящной кисти акварельную работу вылили кувшин воды; фантазию Сяо Синчэню всегда заменяли глаза, и ранее он не считал нужным развивать видения того, что можно было запечатлеть глазами. …и А-Цин, и дорогой друг когда-нибудь покинут его. Если бы мог, Сяо Синчэнь бы закатил глаза. Иногда глупости, которые лезут в голову, такие назойливые — липнут мухами к сладкой гнилости, никак не избавиться, даже если вот прямо сейчас все хорошо: А-Цин пропалывает их маленький огород, а дорогой друг, бранясь сквозь зубы, постукивает рукоятью меча по плохо вставшему в дверной проем порогу. Сяо Синчэнь качает головой и предлагает одолжить у плотника инструменты, дорогой друг шлет его к чертям, А-Цин осыпает обоих колкостями. Хорошо же? Хорошо.

***

Минуло три года; Сяо Синчэнь разменивает двадцать четвертую весну, но все еще ощущает себя юнцом. Разгадка была так близка, но все эти три года он закапывал ее поглубже, в пучину сознания, туда, куда не смог бы спуститься и во сне. Незнакомец, его дорогой друг, который три года делит с ним кров, помогает по хозяйству, защищает их с А-Цин и выдает такие шутки, будто для него ни одна тема не была запретной, все это время кое-что скрывал. Настолько важное, что душа у Сяо Синчэня не на месте, будто рвущаяся во все стороны одновременно — вот-вот и разлетится по миру тысячей лепестков. Это ведь так очевидно было, только глупец или слепец не догадался бы — а Сяо Синчэнь оказался и тем, и тем. И почему дорогой друг остерегается прикосновений, отдергивая руки и предпочитая оказываться всегда позади, будучи единственным инициатором тактильного контакта. И почему он в легкую разменял путь гордого заклинателя, предпочтя укрыться в маленьком доме в маленьком городе, на совершенствование в одиночку. И для чего тайком исчезал по ночам, иногда и на несколько дней. И почему засыпал с мечом в обнимку. И почему до сих пор не раскрыл тайну собственной личности. Все оказалось так легко! Сяо Синчэнь действительно глупец: он безнадежен во всем, что не касается рассуждений о даосской философии, упокоении нежити и плетении корзин. Но оставить тайну дорогого друга в покое он не мог; внезапная правда оказалась горькой как полынь, оглушающей как колокола в небесном царстве, стыдливо-жгучей, страшной. Проснувшись посреди ночи Сяо Синчэнь поначалу не понимал, что прервало состояние пустого сна, сосредоточиваясь на ощущениях: волны сквозняка льются по полу — открыто окно и постепенно исчезают запахи, сменяясь прохладной свежестью, в комнате неспокойно тихо — с соседнего ложа не доносится ни звука, ни шороха поднимаемой и опускаемой грудной клеткой простыни, ни скребущихся жестких волос по свернутой в подушку холще. Дорогой друг вновь исчез и Сяо Синчэнь, повинуясь странному желанию осязать это, — что ушел и живой, а не остался и мертвый… — поднялся с постели и подошел к соломенным тюкам, подбитым не раз латаным одеялом, коснулся простыней и замер. Под ладонью — влага, еще не успевшая иссохнуть, на пальцах оставшаяся холодными мазками. В неясном порыве Сяо Синчэнь поднес руку к лицу и едва не задохнулся от пахнувшего на него стойкого запаха чужого желания. Значит, его дорогой друг все же… Зажмурившись изо всех сил, Сяо Синчэнь сбрасывает оцепенение, тонкие бугры шрамов под веками зудели, зудели слезные мешочки — под бинтами вдруг все заполыхало; жар коснулся его и за ушами, и расцвел под скулами. Сяо Синчэнь обреченно выдохнул. Впервые ему пришлось встретиться с такими созданиями — по обыкновению нежеланные для родителей, их жизнь обрывалась не успев начаться. А если им удавалось достичь сознательного возраста, ничего хорошего им это и не сулило бы — они подвергались гонениям и могли найти место лишь в весенних домах да грея ложе толстосумам с искаженным чувством вкуса. А те, кому места не нашлось, оказывались в трущобах, побирались на окраинах или оказывались растерзаны в подворотнях. Все это настолько не вязалось с характером дорогого друга! Он не был ни нежной белой фиалкой, ни кокетливым одуванчиком. В нем не было ни смирения, ни изящества. Он был мелочным и сварливым, ехидным до того, что порою хотелось не то прикрыть уши, не то сбежать от разговора, он был сильным и рассекал лютых мертвецов одним движением, он был ловким и разбрасывал сдерживающие печати по самым хаотичным призракам, он был хозяйственным и мог за день починить крышу или за пару минут выкопать для упокоения нечисти могилу. Он был мужчиной больше, чем Сяо Синчэнь. Но все же скрывался, в том числе и от него — и Сяо Синчэню было больно, ведь учение дао… Сяо Синчэнь опустился на спальное место дорогого друга и сцепил руки в замок на животе. Почему-то уверен был, что дорогой друг вернется этой ночью. И твердо решил поговорить с ним, убедив, что нет ничего постыдного… …Чем бы ни закончился разговор, Сяо Синчэнь убеждает себя, что между ними ничего не изменится. — Ты?! — слышится шипение со стороны окна. — Ты! Сяо Синчэнь поднял голову и обернулся. Дорогой друг, уже совершенно не пытаясь таиться, запрыгнул в комнату и звук твердой подошвы, глухим гонгом разбившим спокойствие ночной тишины о скрипучий пол, заставил Сяо Синчэня вздрогнуть. — Я?.. — он протянул руку в сторону дорогого друга, но тот замер на месте и Сяо Синчэнь ощутил, как тяжелеет воздух — не то от того, что волнение дорогого друга пересилило и его тело начало вырабатывать те самые феромоны, то ли произошел всплеск бушующей ци. — Что ты тут расселся? В темноте кровати перепутал? Так зажег бы свечку, раз умудрился заплутать в такой тесной комнатушке! — он сыпал несправедливыми словами, но Сяо Синчэнь его понимал: нелегко осознавать, что столь тщательно хранимая тайна вдруг всплыла наружу совершенно случайно. — Дорогой друг, успокойся… — попытался вставить слово Сяо Синчэнь, но тот продолжал браниться, пока Сяо Синчэнь вдруг резко не воскликнул: — Да прекрати же ты! Его дорогой друг замолчал, но стал дышать так шумно и глубоко, что Сяо Синчэнь тут же пожалел о том, что повысил голос. Он сразу же постарался исправиться: — Дорогой друг, я хотел лишь сказать, что тебе больше нет нужды скрывать, кто ты! Я все прекрасно понял, пусть это и заняло у меня целых три года. — Знаешь? — голос был холоднее горных ледников. — Ты ни черта не знаешь, Сяо Синчэнь! Ты беспросветный тупица с этими своими даосскими заморочками, да что ты можешь знать?! Ты дальше носа своего не видишь! Давай, скажи же мне, кого ты пригрел на своей груди! — Ты… дорогой друг, в том, чтобы быть цзин-ян, нет ничего дурного, — Сяо Синчэнь вскинул руки в успокаивающем жесте. — Погоди… Ты… знаешь мое имя? — О чем я и говорил! — воскликнул дорогой друг, подлетел к нему и вжал его плечи своими ладонями в могильно-ледяную стену. — Как я мог не узнать тебя, даочжан? Да ты даже имени своего меча не скрывал никогда! Яркая, блядь, луна! Ну ты точно идиот! Блаженный идиот как есть! Тебя в детстве головой вниз не роняли? Сяо Синчэнь улыбнулся, поджав губы — по щекам брызнул румянец. Он обхватил чужие запястья — не обхватил даже, положил ладони поверх, чтобы не выказать лишнего. — Ну? Чего молчишь? — так и сквозит недовольством. Дорогой друг явно ждал от него чего-то. — Я всего лишь хотел предложить свою помощь… Звонкий смех обухом по голове — в груди резануло, и с Сяо Синчэня разом схлынули все краски. — И как же ты хочешь помочь мне? — интонация сменилась, стала грубой и колющей. — Неужели праведный даочжан готов помочь цзин-ян, присунув свой нефритовый жезл в его медные врата? Ах, твоя старуха и все даосы мира, узнав об этом, лично бы выдрали твой янский корень с корнем! — Но я имел в виду не это… — обескровленными губами прошептал Сяо Синчэнь. — Ведь есть лекарства, настойки, я мог бы помогать направлять потоки твоей ци… — Глупый, невинный даочжан, — хватка на плечах ослабла, но потяжелело на коленях — дорогой друг оседлал его, упали на пол сапоги, будто разбивая целомудрие Сяо Синчэня, — лучший способ помочь такому, как мне — утолить его жажду. Рука сжалась на отвороте нижних одежд, потянула — узелок завязок ослабился, оголяя грудь. — Ты ведь понимаешь, о чем я, даочжан? — прошептали, касаясь подбородка губами. — П-прекрати, пожалуйста… — безвольно бормочет Сяо Синчэнь, не находя в себе сил попросту отпихнуть с себя дорогого друга, который слишком превратно принял его предложение о помощи. — Я не это имел в виду, дорогой друг… Пожалуйста… — О чем ты молишь, даочжан? Что я должен прекратить? И осела на плечах тяжесть его запаха. Того, что он скрывал тщательно, даже когда бился в лихорадке или терял сознание от полученных ран. Ноздри Сяо Синчэня затрепетали, вовнутрь заползли ароматы пряностей — имбирь, жгучий перец и остроты кардамона, — проникли в плоть, въелись, разлились кровотоком по каждой его частице, поднимая волну запретных, низменных чувств плоти. — А я ведь уже готов был согласиться, — мурлыкал в шею, но все еще не позволяя большего, не сжимая его бедер своими, не ерзая — будучи самим спокойствием, но возбуждая иначе. — Ну так что, мне прекратить, Сяо Син-чэнь? — и голос его вдруг обратился коварством, вот в чем заключалась его суть цзин-ян… Он в миг мог стать таким… желанным. И Сяо Синчэнь отчаянно размышлял, что же ему предпринять. Ему хотелось бы сблизиться с дорогим другом, чтобы их связывали узы крепче сожительских, взаимовыгодных — и не более. С другой стороны любой неосторожный шаг мог спугнуть дорогого друга, и вместо того, чтобы на связывающем их вервии развязать узлы недопонимания, тайн и обоюдных страхов, Сяо Синчэнь боялся попросту его обрубить. И все. И не останется между ними ничего. В груди неприятно сжались сожаления — и своим промедлением Сяо Синчэнь будто дал ответ дорогому другу. Тот подскочил и выплюнул так, будто Сяо Синчэнь не смолчал, а скормил ему ведро помоев: — Все вы, даосы, такие. Чистоплюи гребанные. У вас у всех только черное и белое, только мужчины и женщины, да? Как же можно отступить от своего пресвятого учения и перестать делить мир напополам, а? — в его отрывистых фразах почудились знакомые интонации. А еще было горько. — Убил — виновен, воздержался — праведник! Мужчина и женщина — новое начало, а такие как я — падаль, мусор под ногами, ничтожества, не заслуживающие и ботинки лизать у благородных господ, да? Какой же ты ублюдок, а я ведь думал… И Сяо Синчэнь решился, не дослушав. Дорогой друг рассуждал верно — в философии дао никогда не было места третьему. Свет и тьма, черное и белое, солнце и луна, мужчина и женщина, вода и огонь… И долгое время Сяо Синчэнь жил так, подчиняясь учениям даосских монахов, потому что считал, что в том праведность. Но убеждения его уже были не такими твердыми — какая разница, если он следует по миру с этими убеждениями, а мир следует закону «кто сильнее тот и прав»? И сила эта — неважно, в красоте ли, в богатстве или в умении отнимать жизни — выплевывала на свет серое, бесформенное, грязное, то, чему не воспротивишься, не утратив. Во рту у дорогого друга жар; он горячий весь — Сяо Синчэнь держит его лицо в ладонях, под ними, на щеках, тепло. Завязки нижних одежд давно развязаны, он голой грудью вжимается в шероховатую ткань, останавливающую их тела от единения; на губах — другие губы, между ними влажно, и Сяо Синчэнь понятия не имеет, как нужно правильно ласкать поцелуями, он на пробу елозит по заостренным зубам языком; в носу все еще пряные специи, они становятся ярче все сильнее, щекочут, а дорогой друг обвивает руками его за шею и тянет вниз, туда, где сильнее запах — уткнувшись носом в изгиб плеча, Сяо Синчэнь делает вдох, по венам — каленое железо, во рту безбожно скапливается слюна и Сяо Синчэнь делает то, что велит ему тело. Нетерпеливо распахивает верхние одежды, прижимает к себе крепко сбитое, ничуть не женственное тело, пиявкой присасывается к впадине меж ключицами, покусывает выступающие косточки и в кулаках сминает эту чертову одежду, то ли нервно, то ли желая ее стащить. Впрочем, дорогой друг не стоит на месте — он толкнул Сяо Синчэня на кровать и развязал пояс, в мгновения успел стянуть с себя все, и рухнул на него уже обнаженный, а вместе с собою накрыл и запахом, невероятно жгучим, таким раздражающим, таким… возбуждающим. Они целовались жадно, спесиво, не уступая друг другу — будто продолжая ссору, но шевеля языком совсем иначе. — Как… — меж коротких, звонких поцелуев, бормотал Сяо Синчэнь, — как я могу… Хочу звать тебя… — Ну так я же, — сомкнулись на секунду острые клычки на кадыке, — цзин-ян. — Ян… А-Ян, — и Сяо Синчэнь застонал, когда А-Ян поставил, смачно чмокнув, на его груди засос. — А-Ян, я хочу… И оглаживал бока, и сминал бедра, пока А-Ян выворачивал его из нижних одежд, стаскивал нательные штаны, обнажая до крайности; еще ни один человек не смел увидеть то, каким был Сяо Синчэнь оголенным. Он судорожно сглотнул: — Я… Тебе нравится, А-Ян? Тот не ответил, вновь его оседлав и склонившись — целуя, поглаживая ладонями грудь, круговыми движениями больших пальцев очерчивая ареолы сосков, что-то еще, чужое, холодное касалось справа — но Сяо Синчэнь не обратил внимания на редкие росчерки животной кожи, поглощенный поцелуем; он и не знал — не представлял ни на миг, что поцелуи это что-то, настолько захватывающее дух. Поначалу неумело, но постепенно раскрываясь, Сяо Синчэнь ласкал рот А-Яна всем, чему успел научиться — прикусывая губы, облизывая их, сплетая языки. Возбуждение давило, зажатое меж их тел оно пыталось восстать — Сяо Синчэнь вдохнул чуть глубже, а на выдохе неожиданно для себя застонал. Внутри будто бы металась маленькая молния, а ци бурлила так, что не усмирить. Сяо Синчэнь представлял, что ему нужно делать, и переместил руки с чужих бедер на ягодицы. Кажется, А-Ян совершенно не против — он лишь сильнее прижимался к нему, Сяо Синчэнь почувствовал и его возбуждение тоже — оно ластилось к его животу, растирало собственную влагу, холодило кожу — несмотря на внутренний огонь, поверхность кожи шла мурашками. А-Ян тихонько постанывал сквозь зубы, пока Сяо Синчэнь сминал ягодицы ладонями, пока целовал шею с острием кадыка — и вдруг Сяо Синчэнь ощутил это. Это скользкими, вязкими каплями начало стекать меж бедер А-Яна и тот стал елозить, пока восставшее естество Сяо Синчэня не оказалось там, где в нем нуждались больше всего. Они неловко притирались друг к другу, пока воздух не загустел до такой степени, что каждый вдох стал разъедать легкие. — Давай, Сяо Синчэнь, даочжан, праведник хренов, — бессвязно бормотал А-Ян, подставляя шею под полуукусы столь невесомые, что не оставят и следа. — Вставь мне, выеби меня так, чтобы я не смог ходить ни завтра, ни через неделю. Ты же… ах, сильнее, кусай сильнее! И Сяо Синчэнь подчинился — огладил промежность, собирая влагу в ладонь, кончиками пальцев коснулся заднего прохода, выдав смешок на: — Я понимаю, что ты слепой, но не вздумай перепутать дырки, даочжан… по-другому я тебя принять не готов, — прорычал А-Ян и отнял ладонь, которой выцарапывал свои отметины, от груди Сяо Синчэня, ухватился за его возбуждение и приподнялся, чтобы направить его в нужные «врата». Сяо Синчэня тряхнуло, когда нежное навершие с чужой помощью нашло горячее нутро, и он едва не захлебнулся, когда А-Ян начал медленно вбирать его в себя. Обильно смазанной рукой он обвил возбуждение А-Яна, почти не соображая — ему на миг почудилось, что он видит — видит смоляную черноту холста, на котором белоснежной тушью вспыхивали звезды. А-Ян задышал глубже, неспешно набирая ритм толчков, он буквально взял все в свои руки — Сяо Синчэнь лишь беспомощно водил губами по соленой разгоряченной коже, а свободной рукой оглаживал каждую линию гибкого, жилистого тела — совсем не девичьего, и это было так странно — впервые Сяо Синчэнь шел на поводу у плотских желаний, тем более, таких, что осуждались едва ли не всем миром. Делить постель с цзин-ян — захватывающе. То, что писали в книгах, вразрез шло с реальностью: и в очередной раз Сяо Синчэнь убедился, что мир отличается от его представлений, он иной, но не по-плохому. Просто иной. И пока с каждым движением А-Ян вбирал его в себя, сжимал, когда Сяо Синчэнь был глубоко и трепетал, когда он почти покидал его нутро — отчего-то Сяо Синчэню казалось, что А-Ян действовал по наитию, потому что он словно отпустил себя — как в горячке шептал бессмыслицу, пошлые и грубые слова, не вяжущиеся ни с его осторожными касаниями, ни плавным темпом, а еще он стонал: его голос переливался то звоном медных колокольчиков, то почти хрипел; Сяо Синчэнь сжал А-Яна в руке сильнее, резче водил рукой по твердой плоти — ведь и А-Ян начал опускаться на него торопливо, обнимать его нутром до граничащего с болью наслаждения. А потом Сяо Синчэнь разочарованно выдохнул, когда А-Ян навалился на него, выпуская из себя, а потом застонал и сам — ведь А-Ян не забыл о нем, обхватил их обоих и почувствовалось облегчение. И вспыхнули алые пятна — будто Сяо Синчэнь зажмурился на солнце, и резко окатило холодом, когда он перестал изливаться меж их зажатых тел. Сяо Синчэнь, обмякший и медленно возвращающийся в реальность, все так же сидел, упершись спиной в холодную стену, пока А-Ян пыхтел, доводя себя до разрядки. Голова безвольно упала А-Яну на плечо и тот промурлыкал: — Ну как тебе, даочжан? Сяо Синчэнь промямлил что-то неубедительное, вряд ли вообще звуки из его рта можно расчленить на осмысленные слова, а А-Ян посмеивался, поглаживая его по голове. Дыхание сбилось, аритмично трепыхалось в груди объятое коконом остывающей ци сердце, и Сяо Синчэню в этот момент не пришла бы в голову ни одна дыхательная практика, что он годами осваивал под руководством наставницы. Ее в его мыслях не было. Ни ее, ни храма, ни горы, ни Сун Ланя — только медленно тающий в воздухе аромат специй, жесткие волосы, выбитые из неаккуратного хвоста, и подсыхающее на животе семя. А-Ян перелез через него, еле передвигая ногами, и кулем свалился на ложе. И потеряв контакт с ним, до разума Сяо Синчэня начало доходить и другое: покалывающая даже через одеяло солома, твердость промерзшей за спиной стены, прилипшие ко лбу пряди, сухость во рту и… — Мокро, — недовольно осведомляет А-Ян. — Я тебя обслужил, надеюсь на ответную услугу. Притащи попить, а? И влажную тряпку, только почище. Сяо Синчэнь кивнул, не зная, видит ли его А-Ян и поднялся на ноги, которые тут же подвели — прострелило дрожью до пят и он чуть не навернулся. Сделал шаг — наступил на свои же нижние одежды. Пошатываясь, Сяо Синчэнь добрел до маленькой комнатки, в которой стоял чан с водой, набрал кувшин и вернулся обратно. Померещилось, что А-Ян уже уснул — дышал он ровно и глубоко, но когда Сяо Синчэнь переступил порог, тут же вскинулся. Пока А-Ян жадно припадал к горлу кувшина, Сяо Синчэнь отыскал в тазу с чистыми одеждами полотенце. Он протянул руку к кувшину и оказалось, что тот уже пуст. Сяо Синчэнь-то думал, что хватит и жажду утолить обоим, и полотенце смочить. А-Ян усмехнулся: — А ты что думал, даочжан? Да из меня ведрами льет, после такого-то и помереть от обезвоживания недолго. Думать ни о чем не хотелось, как и говорить. Сяо Синчэнь лишь отстраненно кивнул и сходил за водой еще раз. Стирать следы их… единения пришлось А-Яну — Сяо Синчэнь только бессознательно перебирал пальцами по его плечу, развалившись на ложе и все еще пытаясь унять шалящее сердце. Когда А-Ян довольно промурчал что-то себе под нос, Сяо Синчэнь уже был на грани отхода в мир снов, лишь краем сознания уловив, как к боку жмется незнакомо-знакомое тело, а сверху он оказывается укутан двумя покрывалами.

***

Цзин-ян — «цзин» как оборотень или хитрец, и «ян» как в инь-ян — это люди, что сочетали в себе оба начала — и женское, и мужское. Внешне они ничем не отличались от мужчин, оттого их и прозвали оборотнями под мужским началом. В древних книгах о них упоминалось нечасто, да и все описанные случаи жизни цзин-ян были трагичными. На тысячу мужчин рождался один цзин-ян, и от них предпочитали избавляться сразу: считалось, что они несут во вселенную раздор, имея власть подчинять себе как мужчин, так и женщин. Они были устроены иначе, чем обычные люди: они могли как оплодотворять, так и быть оплодотворенными, на шее у них скрывались железы, выделяющие индивидуальные запахи, дурманящие разум. В учении дао говорилось, что цзин-ян — те, кто в прошлой жизни истратил дэ и поэтому их новая жизнь стала их наказанием за совершенные деяния. Наставница была аккуратна в высказываниях, но когда она упоминала о цзин-ян в голосе ее скользило легкое пренебрежение. Сяо Синчэнь отчасти понимал, почему — в учении дао все было двойственно: мир складывался из двух половинок, а цзин-ян были чем-то, что не укладывалось в строение мироздания, в его природу, а значит, было противоестественным. Но когда Сяо Синчэнь сошел с горы, он нашел нечто более противоестественное, точнее не нашел, а услышал об этом. Обращенный Старейшиной Илина Призрачный Генерал — существо, утратившее жизнь, но сохранившее в мертвом теле и душу, и разум — был для Сяо Синчэня более противоречивым, будучи «рукотворным». А цзин-ян были произведены на свет плотью и кровью, самой природой, если бы природа не мирилась бы с подобными созданиями — то для чего ей нужно было их создавать? В мире издревле сохранялся некий баланс: живых и мертвых, демонов и божеств, мужчин и женщин. И если вдруг появились цзин-ян — значит, это было кому-то нужно. Так рассуждал Сяо Синчэнь до тех пор, пока не встретил А-Яна и не провел с ним ночь. Сейчас, когда возбуждение, туманившее разум, спало, он не знал, что сказать. Изменился ли для него А-Ян? Нет. Он такой же — дерзкий и опасный. По-прежнему больший мужчина, чем Сяо Синчэнь. По-прежнему его дорогой друг. А вот изменилось ли что-то для А-Яна? Ожидая его пробуждения, Сяо Синчэнь извел себя дурными предчувствиями. Когда ритм дыхания А-Яна изменился, знаменуя его пробуждение, Сяо Синчэнь произнес: — Доброе утро, дорогой друг. И услышал: — Что бы ты там себе ни вбил в голову, ничего не изменилось, понял? Не смей видеть во мне слабую течную девку, иначе не успеешь понять и на перерождение отравишься, понял? Сяо Синчэня эти слова расстроили. — Почему ты так плохо обо мне думаешь? Чем я успел провиниться перед тобой, дорогой друг? Чем дал понять, что между нами что-то изменилось? Ты важный для меня человек, сильный духом и телом, ты — тот, с кем я провел самые счастливые свои годы. Из всех произнесенных слов А-Ян слышит лишь одно. — «Дорогой друг»? Серьезно? И даже не видя, но ощущая его оскал, Сяо Синчэнь неловко приподнялся, позабыв о наготе. — А как мне следует тебя называть? Я ведь не знаю твоего имени. — Ты знаешь мое имя, Сяо Синчэнь. Собственное имя, слетевшее с чужих уст — именно с тех уст, с которых Сяо Синчэнь и желал его услышать — поджигает мочки ушей розовым цветом, а на щеках лихорадочно вспыхивает румянец. — А-Ян?.. — неуверенно вопросил он, и грубый тычок в плечо стал ему ответом. — А-Ян, нам стоило бы вставать… Занимается рассвет. — Вот ты и вставай, даочжан, у меня сегодня выходной. Чего корчишься? Давай в следующий раз я тебя оттрахаю, посмотрим, как ты после первого раза враскорячку поскачешь кашеварить или чинить гребанный порог. И на рынок идти очередь твоя! Сяо Синчэнь и не понимает отчего так радостно заходится в весенних трелях душа. Что «первый раз», что «следующий раз» раздирают его напополам.

***

А-Цин долго выспрашивала, чего это они вдруг начали звать друг друга по именам. Сяо Синчэнь не смог сдержать краски, и — малодушно — подумал, что ее незрячесть как нельзя кстати. Пару раз А-Цин тоже попыталась назвать дорогого друга «А-Ян», но тот претворил угрозы в жизнь и надавал ей по шее, после чего она добрый час жаловалась Сяо Синчэню, какой же А-Ян неблагодарный и вообще мерзкий прилипчивый дурак, который ни черта не смыслит о том, что раз уж они так долго живут вместе, то давным-давно семья, пусть и не самая лучшая, а в семье все должны одинаково друг к другу относиться — негоже, чтобы даочжан звал паршивца А-Яном, а ей нельзя было. На что Сяо Синчэнь попытался ответить, что нужно уважать его выбор. В том, как вел себя А-Ян, была некая ирония. Да и в поведении А-Цин тоже проглядывало нечто… интригующее. Несмотря на то, с каким рвением она перемывала А-Яну косточки, в лицо она бросала ему неизменное «босяк и пакостник», но, когда тот исчезал из поля зрения, наедине с Сяо Синчэнем называла негрубо «докука моя» — не было в этом, впрочем, и симпатии, но Сяо Синчэнь понимал это как то, что А-Цин, пусть и невольно, таким образом выражает свою привязанность. У А-Цин и А-Яна много общего, и то, что обращались прозвищами, было мило. В странствиях, пусть и недолгих, Сяо Синчэнь не раз слышал, что в любящих семьях зачастую использовались ласковые прозвища — «птички», «рыбки», «дорогие» и «любимые», а ничего зазорного в том, что выросшие на улицах люди выбирают более приземленные «слепышка» и «докука», нет. Не всем же быть такими возвышенными поэтами! Да и А-Цин сама юлила — к Сяо Синчэню вот она продолжила обращаться «даочжан», как и А-Ян, тот лишь в порыве злости бросал «Сяо Синчэнь!». И все. Больше ничего не изменилось. Они как и раньше продолжали жить в маленьком похоронном доме. А-Ян больше не испытывал потребности… утолить свою жажду, не касался Сяо Синчэня без лишней надобности, а еще не бросил все свои «мужские» дела — да ему бы и принципы не позволили бы, учитывая то, что Сяо Синчэнь услышал от него в ту ночь. Кроме странных шуточек А-Цин и твердого запрета Сяо Синчэню ходить на рынок в одиночку, не поменялось ничего. Право слово, даже А-Цин не покидала рынок обманутой! Ну как у них так получается? Весна кончалась, прошли короткие ливни — А-Ян не без выдержанных в ядах ругательств вновь проклинал крышу, ведь брешь оказалась прямо над его спальным местом и он уже три ночи подряд оттаскивал лежанку все ближе к выходу, но вода каждый раз его настигала, будто зверь, выслеживающий добычу. Сяо Синчэнь предложил занять неиспользуемую комнату. Они открыли ее двери, чихнули и тут же закрыли. Оттуда тянуло плесенью и под потолком что-то скреблось — Сяо Синчэнь предположил, что летучие мыши, А-Ян почесал щеку и бросил что-то вроде «да гуй их разбери». В пристройке было не менее сыро, и спать там можно будет в сухую погоду — в ней Сяо Синчэнь обычно сушит травы и белье. В кухне для А-Яна было мало места. В итоге решено было сместиться туда, где обычно стоял гроб А-Цин. Она, несмотря на дожди, как и в предыдущие два года вытащила свой гроб на улицу и спала почти под открытым небом. Точнее, под навесом у дверей, и говорила даже, что звуки непогоды невероятно помогают уснуть. Единственно, что ей не нравилось — насекомые, которых после дождей становилось невероятно много, особенно всяких кровопийц. А А-Ян — к удивлению обоих, на весь вечер скрылся в лесу, а вернулся с чудо-травой, благовония из которых прекрасно отгоняют всякую живность, наклеил на опоры навеса какие-то талисманы — Сяо Синчэнь предположил, что отталкивающие — и с удовольствием выпнул А-Цин из дома. Наверное, если бы не факт отсутствия в доме А-Цин, то между ним и дорогим другом наверняка бы ничего не произошло. Сяо Синчэнь не знал, что думать — к лучшему то или к худшему. И вот сейчас, после всех этих ливней и постоянно повышенной влажности воздуха, нужно было решать вопрос с крышей. Сяо Синчэнь запретил А-Яну лезть на нее, пока дожди не кончатся, опасаясь, как бы тот не поскользнулся — даже самые могущественные заклинатели порой бесславно кончали жизнь и от меньшей причудности. Плотник по доброй памяти снабдил их не самой лучшей древесиной, но уже обработанной; требовать от него большего Сяо Сичнэнь и не позволил бы — он всего лишь помог плотнику упокоить дух его сварливой бабки и пару раз угостил тонизирующим отваром. А-Ян, вопреки обычному своему поведению, спорить тоже не стал — только молчаливо дотащил связку досок до похоронного дома и опять исчез на вечер, вернувшись со странным полотнищем, на которое попросил Сяо Синчэня нанести водооталкивающие символы. Сяо Синчэнь не уверен, что это сработает — подобные вшивались в одежды самого высокого качества пропитанными ци нитями, вряд ли киноварные символы с оборотной стороны полотнища вызовут тот же эффект, но послушался указаний и сделал, как велено. В итоге два дня А-Ян был занят тем, что с крыши не слезал и с самого утра до вечера был слышен размеренный звук вбиваемых в доски гвоздей. Сяо Синчэнь приносил ему прохладную воду и фрукты, иногда скрашивал унылое занятие диалогом — А-Ян возмущался, что под палящим солнцем работать — неблагодарное дело, и Сяо Синчэнь представлял себе его кожу — какой она была? Светлой? А тронул ли ее загар? Или А-Ян был смуглым, и солнце было к нему благосклонным? В любом случае в вечер первого же дня Сяо Синчэнь сварил отвар, который помогает избежать солнечных ожогов и дарит прохладу. На это он потратил последние остатки алоэ, которые растут только на самых югах Поднебесной, а купить те, что ввозятся из заграничных государств, для такого, как Сяо Синчэнь, практически невозможно — не обладает он ресурсами. Бедняк. Все усмехаясь про себя, вечером второго дня Сяо Синчэнь помогал втирать в спину А-Яна отвар — тот, пусть и знал, что если скинуть одежки можно повредить кожу, разделся все равно. И Сяо Синчэнь изо всех сил пытался представить смуглую, подернутую выступившим потом спину, стянутые в пучок волосы и соблазнительно извивающиеся мышцы рук, когда А-Ян вколачивает гвозди, тянется за новыми или укладывает доску на балочный каркас. — Чего пыхтишь, даочжан? — смешливо тянет А-Ян, пока Сяо Синчэнь стоически старается избавиться от смутных видений. Вопрос застал врасплох и Сяо Синчэнь застыл, неосознанно сжав ладони на лопатках А-Яна. — Ничего, А-Ян, — произнес он почти шепотом и понял: да он, оказывается, соблазнен сильнее, чем ему казалось. Но этого же не может быть? А-Ян ни за что бы не стал!.. И запаха нет никакого!.. И… У Сяо Синчэня опустились руки и он отшатнулся от огретой солнцем спины. Это ведь его собственные мысли! Он никогда не думал об А-Яне так… Он же решил, что между ними ничего не изменится! Судорожно зашедшееся сердце говорило об ином. Если кто-то иной и мог без всяких чувств скользнуть в койку к первому встречному, то Сяо Синчэнь — не мог, совершенно точно! Никакая то была не «помощь» — да Сяо Синчэнь же хотел этого! Он… хотел, чтобы А-Ян остался с ним. Хотел… делить с ним ложе и не тогда, когда того требуют обстоятельства! А по любви… Сяо Синчэнь уверен, что даже если бы А-Ян не укутал его своим пряным ароматом, у него бы… получилось… ох! Ужасно, ужасно, совершенно недостойно! Он повел себя ужасно, пусть А-Ян и не был против, и даже настаивал, а еще — был обижен предполагаемым отказом, все равно! Сяо Синчэнь не заслуживает никаких благ этого мира!.. — Даочжан, ты… у тебя жар? — на щеку легла прохладная ладонь. Мозолистая, огрубевшая. А еще Сяо Синчэнь знает, как приятно, когда ее шероховатая текстура скользит по его телу… Ласкает, растирает влагу по груди, доводит до блаженства… И воспоминания делают только хуже, Сяо Синчэнь едва ли не закипел — враз стало до одури душно и захотелось ослабить пояс и распахнуть полы одежд пошире… — Я… — Сяо Синчэнь сглотнул, отчего в пересохшем горле засвербело. — Прости, А-Ян… Я немного не в себе. Я… пожалуй, займусь ужином. Он позорно сбежал! А-Ян за его спиной выдал удивленный смешок, но высказывать предположения о состоянии Сяо Синчэня не стал. Зато ночью устроил свою лежанку вплотную к спальному месту Сяо Синчэня, бесцеремонно стянул с него легкое покрывало и сказал: — Если хочешь трахнуться — скажи, это нормально. От возмущения Сяо Синчэнь едва не захлебнулся. Но не вымолвил ни слова. Потому что… — Дорогой друг, — и, услышав шипение, исправился, — А-Ян. Для меня этот процесс… подразумевает, что между нами есть определенного рода чувства друг к другу. В тот раз я не успел хорошенько подумать, какими будут последствия… Поэтому, если для тебя это всего лишь способ отвлечься и приятно провести время, то, думаю, нам не стоит. Ты нравишься мне, А-Ян, и я был бы счастлив знать, что ты найдешь того, с кем действительно желал бы… ступить на стезю парного совершенствования. — Боги и будды, Синчэнь, ты просто невероятный идиот! — вещает А-Ян с соседнего ложа. — Ты только что признался мне в любви, и сразу же сказал, что не против, чтобы мою постель грел кто-то другой. — Не перевирай мои слова!.. — Сяо Синчэнь отвернулся лицом к стене. Он-то А-Яна и так не видит, но не даст ему увидеть себя — а по его лицу А-Ян понимал очень многое. — Тебе стоит быть деликатнее. — Если я скажу, что тоже хочу тебя трахнуть, ты повернешься обратно? — тон был странным: натянутой тетивой. — Синчэнь, повернись, — и плечо его оказалось в тисках, А-Ян потянул его на себя. Но Сяо Синчэню было неумолимо стыдно! И страшно. — Сяо Синчэнь, ты думаешь, мне стоит труда найти подходящий член и поскакать на нем денек? Ты думаешь, я просто так впервые дал кому-то — хотя по обыкновению привык брать, и этим кем-то оказался по счастливой случайности ты? Синчэнь, я очень сомневаюсь в методах воспитания твоей старухи, потому что ты определенно пару раз навернулся со своей горы. Иначе почему ты такой тупица?.. — и в последней фразе было что-то… обреченное? Сяо Синчэнь, слегка покусывая губы, повернулся обратно. Под повязкой опять зазудело. — Я и правда ничего особенно не вижу в сексе. Да многих я на хую вертел, еще бы нет — сколько мне лет, чтобы воздерживаться, что я, головой ушибленный святоша, блюдущий целибат? Но все мои дырки всегда были неприкосновенны. Слышишь, придурочный? И только тебе я позволю распечатать их все. От грязных, но искренних слов, Сяо Синчэнь лишь стыдливо прикрылся руками. — Если тебе этого недостаточно — черт с тобой, я не тот человек, который будет тебя блевотными сладострастными речами обливать. Но ты ведь сам хотел! Ты мог сказать «нет» и я бы послушался. Ты мог оттолкнуть меня, мог уйти или прогнать! Ты ведь сознательно, Синчэнь, дурак мой, присунул мне, ты хотел не меньше, чем я, а я, осмелюсь напомнить, готов был орать как кошка течная. Сяо Синчэнь коротко рассмеялся и сам себя прервал — ну что А-Ян за человек, никак не может по-нормальному, по-человечески — все изъясняется как разбойник. — Ну же, Синчэнь, чего тебе еще надо? Синчэнь почувствовал, как на талии оказывается рука и тянется за спину — рывок — и он в объятии А-Яна. От него пахнет алоэ и солью, никакого перца, а Сяо Синчэня все равно бросает в жар. И он сдается.

***

А утром А-Ян едва не расшибся, упав с крыши. Сяо Синчэнь по счастливой случайности был рядом и успел подхватить на руки бессознательное тело. А-Цин всполошилась тоже, пусть и ворчала, но без пререканий притащила кувшин и самолично плеснула ему в лицо холодной водой. Но А-Ян не очнулся, и Сяо Синчэнь понес его в дом, уложил, распахнул все окна, зажег тонизирующие благовония. Взяв руку А-Яна в свою, он медленно направил в него поток ци. Она текла по чужим каналам, вихрилась поочередно в каждой меридиане, мало-помалу достигла золотого ядра. Ничего. С А-Яном в духовном плане было все в относительном порядке — и Сяо Синчэнь даже восхитился его удивительно сильному золотому ядру — хотя и раньше предполагал подобное, — и широким, проторенным каналам ци. Ци А-Яна слегка жгла, и после вчерашней ночи… Сяо Синчэнь понял, что в нужный момент обмен ци добавляет непередаваемые ощущения. Вот почему парное совершенствование настолько в цене в заклинательском мире. А еще чужая ци зачастую отвергала, и найти партнера для духовных практик было гораздо сложнее — насилу в парном совершенствовании не было ничего восхитительного. Но ци А-Яна ластилась, открывала его с новой стороны, была откровеннее. Сяо Синчэнь сбросил морок, выжал полотенце и обтер лицо А-Яна. Настоек с резким запахом, чтобы приводить обморочных в чувство, у Сяо Синчэня под рукой не было. — Что это с ним, даочжан? Он что, еще и припадочный? И все же в словах А-Цин чувствовалось беспокойство. Сяо Синчэнь лишь устало покачал головой.