Вода камень точит

— Троньте меня еще раз, мистер Уокер, и вы лишитесь рук, — у баронессы ледяной тон, высоко поднятый подбородок и презрение во взгляде, которого хватило бы, чтобы утопить десяток человек. Джон попытался схватить ее и заковать в наручники, но ничего не вышло: она извернулась из его хватки так легко, будто он и не держал вовсе. Он даже не понял, как это вообще произошло, судя по вытянутому лицу и по-прежнему приподнятой руке с наручниками в пальцах. Баки давит странное желание улыбнуться, но уголок губ все же слегка дергается вверх. Земо отряхивает несуществующую пыль с пальто и, отступая ближе к Баки, поправляет воротник. Они пересекаются взглядами, и в ее Баки видит только раздражение и усталость. Она встает у стены сбоку от дверного проема, как будто чтобы держать в поле зрения всех присутствующих. День обещает быть долгим. Баки помнил баронессу Хель Земо не такой. Он помнил ее неотвратимую настойчивость, с которой сравнима только вода, способная сточить камень, имея достаточно терпения, и помнил ее совершенно безумный горящий взгляд — взгляд женщины, потерявшей отца, мужа, сына и свою страну. Он ведь вычитал про нее потом, после всего, что произошло, — отец-барон, имевший подозрительные связи с Гидрой в молодости, муж-полковник, карьера в соковийской разведке. Сейчас она кажется уставшей, хоть после тюрьмы и выглядит так, как будто планирует наслаждаться всем отведенным ей временем на свободе. Она язвит и шутит, почти издевается — но все это только с Баки. Она нейтрально-равнодушно ведет себя с Сэмом и, позволь ей воспитание, точно бы плевалась в сторону Джона. И Баки сначала решает, что все дело в Солдате. Поэтому злится. И только потом, у соковийского мемориала, до него доходит: все это было ради этого момента. Земо смотрит на него почти обиженно, когда выстрел оказывается холостым. Потом — пусто, и медленно от понимания затухает ее взгляд. Потом усталое и бесконечно мягкое «прощай, Джеймс». Он навещает ее трижды. Первый раз — после подозрительного взрыва, в котором погибают последние флэгсмэшеры, и с самым невинным и искренним видом Земо отвечает, что не имеет к этому никакого отношения. Баки видит лисью улыбку, залегшую в уголках ее губ. Второй раз он приезжает через пару месяцев. Просто так. Просто потому что он не находит себе места, чувствует себя одиноким и непонятым, но только он видит знакомую усмешку и слышит знакомый бархатный голос «что-то ты зачастил ко мне, Джеймс-с» — и внутри у него что-то со щелчком встает на место. Они несколько часов разговаривают о Толкине. В третий раз Баки приходит не к ней — за ней. Он договаривается просто каким-то чудом. Айо на него если не зла, то по крайней мере очень раздражена, но еще в ее взгляде есть странная непонятная ему усмешка, хорошенько спрятанная, а оттого ему даже думается, что показалось. Но, на самом деле, формальный предлог действительно есть, и он снова связан с сывороткой. Так что Земо совершенно точно нужна не ему. Нет. Она нужна им. Для дела.

*

От Сэма нет никакой новой информации, и они вдвоем застревают на одной из квартир Земо, купленной явно через вторые или третьи руки, еще на несколько дней. Поначалу Баки злится — злится, когда просыпается с рукой вокруг ее горла, потому что она подошла слишком близко, чтобы разбудить его, злится, когда она заваривает для него чай и когда говорит с ним после кошмаров. Баки злится-злится-злится, но еще он благодарен. Злоба — это его защитный механизм. Он сыпется, когда они начинают разговаривать. О Гидре, о делах, о тоске и о насилии, и Баки тошно, но еще он находит столько понимания, сколько никогда не находил больше ни с кем. Земо не пытается убедить его в том, что Солдат — это лишний его кусок, та часть, от которой нужно непременно избавиться. Она не говорит о нем, как о каком-то отдельном человеке, и Баки должно это злить, но вообще-то это приносит облегчение. Что хоть кто-то это понимает. Что «Я Джеймс «Баки» Барнс, и я больше не Зимний Солдат» — это просто фикция, чтобы убедить его стать удобным. Они возвращаются к событиям 2016 года, и разговор об этом был неизбежен. — Ничего личного, Джеймс, — повторяет Земо опять, качая в пальцах стакан с водкой. Стопок здесь не нашлось. Она в мягкой кофте и растянутых домашних штанах, которые ей велики, подвыпившая, с легким румянцем на лице, смазанными движениями и тяжело откинутой на спинку кресла, в которое она забралась с ногами, головой. Баки не может перестать смотреть и подмечать, как она непохожа на ту себя, которая активировала Солдата, и ту себя, которая сразу после берлинской тюрьмы облачилась в дорогое элегантное пальто. — И все-таки ненависть к суперсолдатам у тебя довольно личная. Она дергает уголками губ. — Нет, я просто делаю то, что должно, — Земо поднимает на Баки глаза. — И все-таки я рада, что ты остался в живых. Баки приподнимает брови. Хмыкает. И скребется внутри что-то так жалобно и мерзко: ему рады. Всем было бы лучше, если бы он умер, если бы он заставил Гидру убить себя, выпотрошить, чтобы ничего не осталось… и вот, человек, который всей душой ненавидит суперсолдат, говорит ему, что рада, что он жив. — Я знаю, что ты скажешь, — продолжает Земо, отставляя стакан, и голос у нее на удивление ровный для количества выпитой водки. — Я знаю, что ты считаешь, что тебе стоило умереть еще в сороковых… — Откуда ты знаешь? — Баки бы ощериться, но у него не остается сил. Под ее взглядом он чувствует себя препарированным. Земо пожимает плечами. — У меня были на руках записи наблюдений за твоим поведением в процессе программирования, — Земо клонит голову набок, слегка качнув ей. — Таким количеством попыток суицида не могу похвастаться даже я. — Ты пыталась убить себя в тюрьме? — спрашивает Баки. Они друг друга стоят. — Несколько раз. Очень неудобно пытаться делать это пластиковым ножом, — Земо вздыхает, и это вздох женщины, уставшей бегать по магазинам. — В любом случае, Джеймс, — голос становится мягче, и она даже слегка улыбается. — Я знаю, что этого недостаточно, но, пожалуйста, помни, что по крайней мере одного человека твое существование удерживает от пули в лоб. Баки едва может вдохнуть.

*

Баки не знает, как это начинается. У него не получается отследить. Просто однажды ловит себя на том, что они проводят слишком много времени вдвоем. Это логично, он же за нее поручился, ему за ней и присматривать. Он как будто ее «куратор». Но еще Земо с каждым вечером садится на диване чуточку ближе к нему. Они меняют страну за страной, квартиру за квартирой — у Земо есть собственность, кажется, во всех уголках Европы, они никогда не возвращаются в одно и то же место дважды, следуя за обрубками хвостов Гидры. Земо строга и холодна на работе. Еще строже и холоднее она с присоединившимся к ним Джоном. Точно так же Земо строга и холодна, когда они остаются вдвоем, но с каждым днем ее маска идет трещинами, сквозь которые видно все больше и больше показываемой усталости. Она подпускает его ближе после очередного кошмара — ее кошмара — когда она долго сидит, ткнувшись лбом ему в плечо, дышит сорвано, позволяя себя держать, и Баки держит, понимая, что ему не хочется отпускать. — Я постоянно вижу, как нахожу своих мальчиков под завалами, — говорит она натянутым, пусть и ровным и почти спокойным, голосом, сидя на маленькой кухне очередной квартиры где-то в центре восточной Европы, где Баки чувствует себя неуклюже большим. На него Хель не смотрит, расфокусированные глаза с большими кругами под ними невидяще глядят на темный городок на пару десятков тысяч человек, в ее пальцах дымится третья за последние семь минут сигарета. Она взахлеб целует его на следующий день, когда Баки ловит собой автоматную очередь, прикрывая ее. Баки списывает головокружение на потерю крови. Ранения затягиваются за сутки. Головокружение не проходит. Поцелуи не проходят тоже. Земо теперь берется устраиваться на его коленях и немножко разваливаться в его руках, а Баки не может надышаться: парфюм, шампунь, алкоголь. Когда дело доходит до секса, Баки поначалу уверен, что не сдержится. Слишком давно в последний раз он испытывал подобное и слишком давно его не тянуло блевать от самого себя, только ощутив признаки возбуждения. Но он быстро понимает, что с Земо хочется не так. С ней хочется не торопиться, а все ее уверенные властные прикосновения — смаковать. Когда дело переходит к главному, Баки хватает ума затормозить. — Постой-постой, нам надо… — Все в порядке, Джеймс, у меня спираль. Он наклоняет голову вбок и смотрит на нее долго. Земо сдержанно вздыхает. — Это… — Я знаю, что это. Она почему-то фыркает, и уголок губ подергивается, как будто она старается не улыбнуться. Баки не был с женщиной десятилетиями, настоящего секса, такого, которого он хотел, у него не было столь же долго. И собственное тело, заточенное под выверенные движения, кажется ему неуклюжим, и он не знает, куда деть левую руку. Хель мягкая и теплая, ее приятно сжимать в руках, но Баки боится сжать слишком сильно. Она смотрит из-под прикрытых век, ерошит его волосы, выводит на коже узоры пальцами, ногти у нее короткие настолько, что даже не царапаются. — Я не рассыплюсь, Джеймс. Баки ведет живой ладонью по колючей от отросших волосков коже от лодыжки до колена и решает не спорить. У нее — небольшая россыпь характерных шрамов от пуль и осколочных гранат, а еще — едва заметный след на мягком животе, оставшийся от кесарева сечения. Он прижимается к этому следу губами. Хель потом, первым делом сходив в душ, курит, перекинув ноги ему через бедра. Баки гладит худую коленку черными пальцами. Хель закуривает вторую сигарету, и Баки без спросу ее отбирает, чтобы затянуться, поддавшись порыву. С непривычки жжет, и он давится кашлем, а она фыркает: ничего человеческое и суперсолдату не чуждо. Вернув сигарету, Баки зачем-то спрашивает: — Зачем тебе в тюрьме была спираль? Хель смотрит на него, приподняв брови, а Баки прикусывает язык, потому что прозвучало и правда по-дурацки, а она коротко смеется. — Что за вопросы, Джеймс, ревнуешь к кому-то? Баки закатывает глаза. — Это еще до Берлина, — делится она все же, и взгляд перестает быть таким мягким. Баки жалеет, что спросил. — Я понимала, куда лезу и с какими людьми связываюсь, и мне нужно было обезопасить себя всеми возможными способами. В тюрьме было безопаснее, но я решила, что отказываться от спирали не стоит. Учитывая, чем мы теперь занимаемся, — она кивает в сторону стола, где разложены папки, — не зря, — пожимает плечами, — мало ли. Баки проглатывает горечь, прекрасно понимая, что имеется в виду. Больше он ничего не спрашивает. Они не ограничиваются одним разом. Баки никак не определяет для себя те отношения, которые между ними сложились, просто из рабочих они перетекли во что-то большее, близкое и уязвимое, чего он не испытывал очень и очень давно, дольше, чем многие люди живут. Скоро работа наваливается с новой силой, и дни проходят на автопилоте, и они тонут-тонут-тонут в перелетах, в бумагах, в файлах, в картах и схемах. Баки изводится, он хорош только в поле, работать дома, на одном месте, пытаясь по крупицам собрать информацию, для него невыносимо. Земо же в этом хороша, ее даже сложно оторвать от собираемого информационного паззла, чтобы заставить поесть, размяться или отдохнуть. По вечерам они иногда прерываются на секс, потом курят и пробуют спать. Обычно выходит плохо. Он подцепляет привычку курить от нее. Иногда, когда остаются силы, она читает ему на ночь «Сильмариллион» своим бархатным голосом, поглаживая его по голове. А иногда бывают ночи, когда они не могут спать вообще. Тогда они включают телевизор и пускают его фоном. Баки никогда не следит за экраном. Он держит глаза закрытыми, и под веками пляшет холодным синеватым светом. Он прижимается носом к ее волосам, дышит. Слушает ее дыхание. Хель в руках ощущается приятным весом, живой человек, то, чего ему, как оказывается, так не хватало. Тоскливо. Наверное, есть что-то очень печальное и жалобное в том, что они, два взрослых человека, так отчаянно цепляются друг за друга и смотрят ночной эфир, развалившись на одном диване, потому что не могут уснуть. И Баки знает, что даже так, держа ее рядом, вдыхая ее запах, впитывая ее тепло, он не сможет заснуть. И знает, что Хель не заснет тоже. Ее пальцы выводят бездумные круги по его левому плечу, у нее ровное спокойное дыхание, а пустой взгляд прикован к экрану, где не происходит, кажется, ничего. Баки иногда поднимает веки, чтобы проверить, заснула ли она, но неизменно видит эти пустые немигающие глаза. Баки знает, что снится ей в кошмарах. Она знает, что снится ему. Его должно раздражать, что Хель о нем знает все. Кажется, знает даже, какая конкретно миссия или чьи конкретно жадные руки и… другие части тела снятся ему в ту или иную ночь. Она каким-то образом угадывает это по его взгляду, дыханию и тому, с какой силой он стискивает зубы. Баки должно это раздражать, но уже не раздражает. На раздражение не осталось сил. Внутри выжженная пустошь, которую они пытаются забить друг другом. Баки не уверен, насколько удачно у них обоих это получается. Но он все равно жмется носом то к волосам Хель, то к родинке за ее правым ухом, находя ее в темноте по памяти без всякого труда. — Тебе не кажется, что все это как-то бессмысленно? — говорит она шепотом в темноту комнаты как-то, и Баки вопросительно мычит ей в шею. — То, что мы делаем. Земо — это последняя, от кого Баки ожидает такое услышать. Он отодвигается, чтобы посмотреть в лицо. — Помнишь, ты говорила, что мое существование удерживает тебя от пули в лоб? — спрашивает Баки в ответ. Не дожидаясь, продолжает: — Это взаимно. Они не спят всю ночь и едва отскребают себя от горизонтальной поверхности, как только рассветает.

*

У Хель на лице вся мирская усталость, копившаяся столетиями, когда она без предупреждения оказывается так близко и без слов устраивается у Баки на коленях. Тот ловит ее железной рукой под спину, привлекая к себе ближе, и невесомая голова склоняется ему на плечо. Она вся кажется невесомой. Баки знает, что это не так, но никак не может отделаться от ощущения хрупкости и уязвимости, которыми она дышит, слишком уставшая, даже чтобы говорить. Они плохо спали сегодня. Первые полночи от кошмаров давился он, вторые полночи в них тонула она, и в итоге, за неимением других возможностей, оставалось только лежать и просто держаться друг за друга, надеясь, что так мозг отключится и перестанет генерировать всякую дрянь. Конечно, этого не произошло, и уснуть по итогу так и не удалось, а потом пришлось срочно собираться, проверять количество патронов и отправляться на встречу с Сэмом и Джоном, и потом был целый день беготни, и даже Баки, будучи суперсолдатом, чувствует тошноту и усталое тянущее ощущение в мышцах. Что должна чувствовать Хель, думать тяжело. Она в руках теплая и мягкая, и пахнет привычным парфюмом, и Баки жадно вдыхает, прижавшись носом к растрепанным волосам. — Мне надо выпить, — говорит она тихо, но с места не сдвигается, и Баки остается сидеть недвижимо тоже, потому что она не любит, когда ее передвигают или вообще носят на руках. Идиотский день был, долгий, тянучий, и без трупов не обошлось, и сбросить воспоминания не выходит. Вроде ничего нового, но все накладывается одно на другое, и вызывает внутри какой-то нервный противный отклик. Хель встает с него еще через пару минут. Заторможенными медленными и дергаными движениями добирается до шкафчика с алкоголем, и какое-то время просто смотрит на бутылки, пока не выбирает нужную, и плещет себе полный стакан. Она возвращается к нему, садится на этот раз рядом, качает стакан в пальцах, даже не замечая, как опасно близко к краю плещется содержимое, вот-вот капать через край начнет. У нее такое разбитое выражение на лице, и Баки на секунду теряется, не понимая, почему. Есть в этом что-то удивительно для нее уязвимое, болезненное и пугливое. Она делает большой долгий глоток, запрокидывает голову, жмурится, роняет голову обратно на грудь, и в тишине и полумраке комнаты раздается: — Я беременна. Баки глохнет. И говорит то, что точно нельзя говорить в такой ситуации, в ответ на признание, которое очевидно тяжело далось: — Блядь. Это вырывается само, бездумно и тихо, удивленно, и Баки сильно кусает себя за язык, а Хель тихо задушено смеется, не смотря на него. Смех этот нервный и нехороший, смех человека, готового сорваться на крик или на рыдание, или на все сразу. — Да, — соглашается она и пьет еще, и вталкивает воздух в легкие громко и дрожаще. — Блядь. Баки не знает, что сказать. Он все еще чувствует себя оглушенным, хотя прекрасно слышит ее сорванное тяжелое дыхание, и как стакан слегка стучит о зубы, потому что у нее дрожит рука. Хель допивает остатки алкоголя одним большим глотком, отставляет стакан (хотя движение руки сначала такое, будто она хочет бросить его в стену) и съеживается, прижимая ладони к лицу и упираясь локтями в колени. Баки не знает, что сказать. Ему нужно что-то сказать, но мыслей в голове нет вообще, и это нечестно, потому что женщина перед ним так редко позволяет кому-либо видеть свою уязвимую сторону, которая позволяет себе бояться чего-то, и даже Баки видит ее такой невозможно редко, и он не окупает это доверие, потому что не знает, что сделать. Хорошим началом будет перестать изображать статую. — Эй, — зовет Баки тихо, осторожно обхватывая за плечи. — Иди сюда, — пробует он еще осторожнее, подтягивая к себе ближе, чтобы могла сложить голову ему на плечо. Она не сопротивляется. Дышит только очень тяжело. Баки не знает. Не знает, и от усталости и беспомощности никак не отпускает мерзкая тошнота. — Мы не можем позволить себе оставить его, — говорит Хель неожиданно спокойным ровным голосом. Баки понимает. Но ничерта не понимает, что вообще чувствует. — Что ты думаешь? — требует она тихо, спокойствие идет трещинами. Баки не думает. Он сжимает ее крепче, вжимается носом в мягкие волосы и жадно дышит, пытаясь собрать мысли в кучу и определить, что сказать так, чтобы выразиться правильно, но все слова кажутся самыми неподходящими из возможных. — Джеймс, — больше просяще, чем требовательно. Дрожаще, теряя способность держать себя в руках. — Это твое решение, — говорит он с трудом, понимая, что звучит это не так, как ему бы хотелось. Нет, он не оставляет ее с этим одну, и в мыслях не было, но ему кажется, что так правильнее. Он отпускает ее, отодвигается, чтобы коснуться губами холодного лба. — Делай так, как ты посчитаешь нужным. Он чувствует, как ее отпускает сковывающее напряжение, как опускаются дрогнувшие плечи, как она вся разом обмякает, и можно снова подтянуть к себе ближе и обнять и держать. — Мне надо подумать, — говорит она ровно.

*

Баки ничего никому не рассказывает, но всякий раз, как остается наедине с Сэмом, у него аж челюсти сводит от того, как хочется поделиться и спросить, что вообще делать и как жить эту жизнь. Хотя вряд ли Сэм нашелся бы, что ему сказать.

*

— Я решила, что не буду его оставлять. Баки кивает. Он ожидал этого. — Хорошо. Она громко втягивает воздух, и он поднимает на нее глаза. Хель смотрит на него странно, как будто со злобой, сжимая кулаки. — Мы не можем его оставить, — говорит она опять. — Мне почти пятьдесят, мы не знаем, что вообще за ребенок может родиться, учитывая, что ты суперсолдат, а если и родится что-то жизнеспособное, то оно всегда будет под наблюдением правительства, его могут отнять ради наблюдения и экспериментов. — Я понимаю. Хорошо. — Почему ты просто соглашаешься? — выпаливает она вдруг с неожиданным жаром, и ее лицо кривится. — Я ведь с самого начала сказал, что это твое решение. Она хмурится. Может, это и правда звучит для нее так, будто он пытается сделать вид, что он здесь ни причем. Но нет, Хель из тех, кто прекрасно вчитывается в подтексты. Она должна понимать, почему так, но, может, Баки все-таки стоит сказать вслух. — Я думала, что это ты окажешься не готов, — говорит она в лоб, опустив напряженные плечи. — Я думала… что ты не захочешь брать эту ответственность, что скажешь, что ты этого не хочешь. Баки думает: «Ну за тебя я же поручился, а это гораздо хуже». Но он не злится. — Я понимаю. — А оказалось, что совершено не готова я. — Я пони… — Да скажи ты хоть что-нибудь другое!. Баки даже вздрагивает. В голосе столько сорванного и надорвавшегося, сколько он не слышал от нее никогда. Ему кажется, это вообще первый раз, когда Хель повысила голос. — Наори ты на меня! Разбей что-нибудь! Скажи, что я дура! Скажи хоть что-нибудь! Баки сглатывает. Ее почти страшно видеть такой. Хель — это его снежная королева; безопасная гавань со спокойными водами, в которой не бывает ураганов, но что-то поломалось, лед пошел трещинами, и у нее глянцево блестящие глаза, стиснутые зубы, так крепко, что видно выступившие жилы, и злой жгущий взгляд исподлобья. Баки встает с места — резче, чем хотел, но она не дергается, не двигается с места, смотрит так, как будто готова откусить ему голову. Баки не хочет видеть ее такой: не потому, что это неприятно или тяжело, нет, потому что он знает, как она ненавидит терять над собой контроль, и знает, что велик шанс, что она сожрет сама себя за эту эмоциональную вспышку после. Так что он подходит близко, вплотную, смотрит на нее долго, лихорадочно ища, что сказать, и видно, как ее подтрясывает от белой раскаленной злобы. — Скажи что-нибудь, — Хель почти шипит, смотря на него снизу вверх горящими глазами и выглядит при этом такой живой. Она заносит руку, чтобы ударить его в грудь. — Скажи! Руку Баки перехватывает за запястье, применяя ровно столько силы, сколько нужно, чтобы просто придержать — это не выверенный удар человека, знающего, как драться врукопашную, а скорее жалобный стон, нашедший физическое выражение — Хель знает, как уложить его на лопатки, и может это сделать, но сейчас ей явно нужно не это. Сейчас Баки привлекает ее к себе ближе, слушая, как громко она дышит, прижимается носом к волосам и глубоко вдыхает, понимая, как же не хочет отпускать, и слова в горле встают комом, слишком большим, чтобы держать его в себе. — Я очень тебя люблю, — говорит он тихо, жмуря глаза, и ее вдруг ломает, со щелчком лопается стержень, который ее держал, и Баки сжимает крепче, удерживая. Ее неровное дыхание щекочет кожу на шее.

*

— Я, когда молодой была, мечтала о том, что будет дочка и сын, — рассказывает Хель. Они делят одну сигарету на двоих, устроившись на подоконнике друг напротив друга. Она прижимается лбом к стеклу, и Баки наблюдает, как запотевает стекло от ее дыхания. Отросшие не уложенные пряди волос падают ей на лоб и едва-едва кончиками касаются щек. — Сына вот родить успела, а второго ребенка заводить времени уже не было. Хотелось, чтобы сначала ситуация стала стабильнее. Ну а потом… — она хмыкает, глубоко затягивается и отдает сигарету Баки. Он вертит ее в пальцах пару секунд, прежде чем сунуть в рот и вдохнуть горький дым, не приносящий облегчения. — Я до войны мечтал, что у меня будет трое или четверо детей, — делится Баки. Хель переводит на него тусклые глаза, круги под ними темные, почти черные. Баки все равно не может не любоваться. — Представлял семейные фотографии, где я с женой в окружении десяти внуков. Сигарета тлеет в черных металлических пальцах. Эти воспоминания не вызывают горечи. Они такие далекие, будто и не его. Они принадлежали другому Джеймсу Барнсу, тому, который погиб в сорок четвертом, упав с огромной высоты. Хель отбирает у него сигарету, докуривает ее и тушит о пепельницу. — Я больше твой супер-член к себе не подпущу, — говорит она невозмутимо с тенью улыбки в уголках губ. Баки улыбается тоже. — Вместо этого будешь подставлять свою супер-задницу. — Как скажете, Ваше Благородие. Хель пихает его ногой. Они выкуривают еще две сигареты и ложатся, держась друг за друга. Через пару недель, когда между беготней по Европе снова наступает затишье, Хель вдруг говорит: — Меня ведь вернут в Рафт, когда мы закончим с этим. Она бормочет ему это в ключицу, как будто с опаской, как будто снова делясь чем-то, что засело и гложет ее изнутри, и у Баки все внутренности слипаются в ледяной липкий ком от одной только мысли. — Нет. Хель хмыкает. — Что нет? Баки не знает, что нет. Он зарывается носом в ее волосы и жадно вдыхает, жмуря глаза. Нет. Он мученически сводит брови к переносице. Он не хочет все это терять. Он не… Он ловит себя на том, что дышит слишком громко. Ловит себя на том, что хочется жалобно попросить: не уходи, не оставляй меня. Ты мне нужна. Хель выпутывается из его рук и ложится так, чтобы Баки мог ткнуться носом ей в шею. Он жмурится, сжимая крепче, так, наверное, что ей больно. Она не жалуется. Баки чувствует ее руку в волосах и хочет, чтобы она была там всегда, чтобы всегда так знакомо слегка тянула за пряди, когда поглаживает вверх-вниз, как щенка. — Все хорошо, Джеймс. Не надо беспокоиться раньше времени. Она ненадолго замолкает. — Знаешь, Джеймс, иногда я думаю о том, что каждую ночь засыпаю в руках Зимнего Солдата и ловлю себя на мысли, что кое-что в этой жизни все-таки выиграла. Баки тихо влажно смеется в ответ.

*

Их многомесячная миссия заканчивается успехом через три с половиной недели. Земо забирают в Рафт в тот же день.

*

Баки навещает ее дважды за три месяца, и чтобы получить пропуск, приходится трясти Сэма и выдерживать его осуждающе-непонимающий взгляд. Земо выглядит бледной, а мягкие щеки, которые Баки так обожает, теперь кажутся впалыми. От невозможности ее коснуться ему хочется скулить. От понимания, что так будет всегда, и он ничего не может с этим сделать, его сжирает ужасом изнутри.

*

О том, что баронесса Хель Земо погибла при попытке побега, ему с опаской сообщает Сэм, и у Баки внутри что-то крошится. Ему даже не хочется выть. Ему хочется тихо умереть где-нибудь в углу.

*

Он плачет от отчаянной усталости, потому что не может поспать и двух часов за целую неделю, и даже усиленный сывороткой организм начинает сдавать.

*

В ушах постоянно звенит. Это похоже на звон от собственного крика после электричества. Баки иногда кажется, что у него никак не удается зацепиться за реальность. Да и стоит ли?

*

Он возвращается домой после многочасового бесцельного блуждания по городу, и под дверью лежит сверток. Баки застывает, долго смотрит на него, и сердце начинает колотиться в горле. Он запирается в квартире, садится на пол, на свое спальное место — он снова спит (пытается спать) на полу — и вскрывает однотонную упаковочную бумагу белого цвета. Это книга — на соковийском, путеводитель по восточной Европе, отпечатанный в семьдесят восьмом году. Баки не знает соковийского, зато знает кириллицу, и, когда он трясущейся рукой пролистывает страницы, то замечает, что некоторые буквы подчеркнуты, а у одной из страниц загнут уголок. Буквы складываются в слова — на русском. Баки судорожно вталкивает в себя воздух и прижимает книжку к груди, цепляется за нее, как за якорь, как за золотой билет в лучшую жизнь, на гребаный «Титаник», давится вымученным слабым смешком и запрокидывает голову, жмуря слезящиеся глаза. Господи, не будь Земо женщиной, он точно стукнул бы ее при встрече. Вместо этого он сжимает ее до хруста в костях.