Тот, кого он полюбил

Под звуки потрескивающих в камине дров Серёжа наблюдал, как Олег без какого-либо смущения поглощал предложенную пищу с громкими звуками. Но так уж быстро и вынужденно шумно они привыкли есть в детдоме. А после него жизнь, видимо, научила Олега плевать на приличия и на риск, что еда пойдет не в то горло. Серёжа тоже плевав на приличия, наблюдал пристально, следуя взглядом за каждым движением друга; но хорошо, что Олег был слишком увлечен и не замечал. Он ел с таким аппетитом, который давно не посещал Серёжу. Вообще ничего в последнее время не трогало его сердце, будь то приём пищи, произведение искусства, работа. А Олег всегда был страстной натурой. И даже сейчас, после стольких лет, после буквально скитаний на улице, Разумовский все ещё видел в нем эту искру жизни, которой не хватало ему самому. Даже его офис словно окрасился в цвета, будучи до этого неприметно серым. В грязной одежде, заросший и с уставшим выражением лица, Олег все так же зажигал в нем огонь, который на протяжении многих лет поддерживал его при жизни в детском доме. Волков всегда за любой движ, за стремления, за открытия, за риски. И рядом с ним флегматичный и боязливый Серёжа научился жить так, как и положено — со знанием, что это первый и последний раз на этой земле. И, выходит, что Олег дал ему всё, чтобы сейчас Серёжа был на вершине. Возможно, это из-за него, молодой человек однажды рискнул, однажды послал к чертям все страхи и сделал то, что принесло ему деньги, успех и известность. Возможно, просто вспомнив его хитрую улыбку и азарт в глазах... И все у него было. Но будто не хватало одной важной детали. Важной, но такой обыденной и доступной для обычных людей, что суть её для Серёжи была неуловима. Он просто не понимал, чего не хватает, но все его существо ныло и ломило каждый божий день его роскошной богатой жизни… Словно он снова в том детдоме и валяется на полу, побитый очередной группкой подающих надежды маргиналов, пока Олег мутузил их в отместку в одного, держась, видимо, исключительно на энтузиазме. И как же так вышло, что это потерянная и важнейшая часть его души, ночевала на улице и выпрашивала крохи еды, чтобы хотя бы дожить до завтра. Все знали, что Олег пошел в армию после выпуска. Как жизнь могла привести его к такому? Но Серёжа решил по случаю такого праздника видеть во всём только хорошее и не нагнетать. — А если бы ты стал наёмником, как и хотел, мы бы никогда и не встретились, — слегка улыбнулся Разумовский. — Так я и стал, — не прерываясь и почти с полным ртом отвечал Олег. — Что? — Серёжа нахмурился. Оторвавшись от тарелки, Волков благодарными глазами взглянул на своего спасителя. — Говорю, вкусно очень. Похмурившись ещё немного —размышляя, Серёжа решил, что ему послышалась первая фраза Олега и тогда уже понял, как сильно устал за сегодня. Но был счастлив. Потому что наконец-то перестал чувствовать эту неумолимо разрастающуюся пустоту внутри. Особенно сильно она жгла, когда Серёжа пытался откупиться от неё — когда вкладывал, жертвовал, дарил, просвещал. В общем пользовался положением и деньгами во благо, чтобы точно знать, что все не зря. Но осознание бессмысленности всего, что он достиг, так никогда и не отпускало. И вот теперь, наконец, все обрело смысл. У него есть Олег, которому нужна помощь. Теперь имеется и цель — поставить его на ноги, дать все необходимое, сделать счастливым того, кому не повезло так же, как ему. Отплатить за его драгоценную дружбу в детские годы. Все эти богатства и почести перестали грузом давить на плечи Разумовского, теперь они стали крыльями. И это долгожданное ощущение снова принес в его жизнь Олег, вместе с собой. Дело было даже не в долге и признательности. И без всех предшествующих событий, Серёжа знал, что его предназначение — спасти Олега. Ему было жизненно необходимо это. Спасти Олега... Смотреть на друга, живого, довольного и сытого было бесценно. Серёжа чувствовал, как наполняется до краев и становится наконец цельной личностью, а не разбросанным на мраморном столе пазлом. Отвлекшись от мыслей, Серёжа снова сосредоточился на наблюдении за Волковым, который приступил ко второму, поглощал с опасной скоростью. Серёжа мягко предостерёг: — Не торопись, а то подавишься. — Пять пуль в груди намного больнее. Улыбка снова резко сползла с лица недоумевающего хозяина дома. Он огляделся, будто искал то ли скрытые камеры, то ли другие признаки выдающие розыгрыш. Потому что он абсолютно точно слышал слова — и говорил их Олег, но их значение было совершенно непонятно. Это пугало. — Что? Может быть, Олег просто переволновался и потому нес ахинею. Или все куда серьезнее: за годы жизни в суровых уличных условиях мужчина заработал какое-то психическое расстройство. — Я молчал, — невинно отвечал Олег. — Нет, ты про пули... — Сергей ещё раз задумался прежде, чем озвучить. — Что ты сказал про пули? Мягкая улыбка удивлённого Волкова подарила ему чуточку спокойствия, и Серёжа расслабился. Но все ещё хотел понять, что имел в виду Олег. — Так ты был наемником? Отрицательный кивок — и Олег продолжил есть, запихивая в рот вслед за вторым ещё нехилую порцию хлеба. Разумовский усмехнулся и опустил голову, собираясь подняться и сходить за водой. — Мёртвых не берут на службу. Эта фраза настигла его, когда он двигался к стеллажу с напитками спиной к другу, и ощущалась как нож. Резко развернувшись, Сергей уже не мог сдерживать страха, отражавшегося на лице как крайняя степень возмущения, переходящая в гнев. — Ты играешь в какие-то игры?! Серёже стало стыдно за повышенный тон. Даже с грязной густой бородой, плохо пахнущий и в рваных одеждах Олег был все ещё узнаваем для Серёжи. Несмотря на то, как сильно поменяла жизнь на улице манеры и привычки Волкова, он все ещё был тем самым человеком, каким Разумовский полюбил его. Все отражалось в его глазах. Но в следующий миг в тех самых знакомых уставших глазах отразилось острое безразличие сосуществующие одновременно с жестокостью и насмешкой. Губы Волкова расплылись в пугающей хитрой улыбке лишь на долю секунды, но Серёжа едва удержался — ноги подкосились от ужаса. Это было знакомое Сергею лицо с совершенно инородными для него эмоциями. Словно перед ним сидел злой двойник Олега. Жизнь бездомного не могла так его изменить. — Ты скучал по мне, а, Серёж? Да, голос был определенно его. Но интонации... Разумовскому не хотелось ни за что на свете снова возвращаться к этим разрушительным мыслям, что тяжёлая участь Олега посеяла в его сердце семена зависти и обиды. Ведь пока Разумовский шиковал и радовался жизни, Волков боролся за неё каждый день и час. Уже за несколько часов после их встречи замучавшая Серёжу вина как будто бы начала материализоваться. Олег был её олицетворением. И раз эта мысль существовала не только в голове Разумовского, от неё было куда сложнее сбежать. С угрожающей размеренностью и неторопливостью отодвинув почти пустую тарелку и приборы, Олег встал и начал приближаться к замершему на месте другу. — Скучал? — повторил он вопрос с лукавым взглядом. — Олег, ты же знаешь… От этого чувства вины уже никогда не суждено было избавиться. Но Серёжа чувствовал, что проблема Олега не в этом. За весь вечер старый друг ни разу не осмотрел богатый интерьер презрительным взглядом и не стеснялся есть предложенную "богачем" еду. Незнание, что у Олега на уме, было страшнее стыда за свое благополучие. Ещё несколько безвольных попыток уйти от угрожающего наступления гостя привели Разумовского к столу, в который он упёрся руками. Олег приблизился вплотную и пытливо заглянул в глаза рыжеволосого. — Думал обо мне все эти годы? — Я думал… Я надеялся, что ты в порядке, — запинаясь, отвечал Серёжа. — Нет, — решил уточнить Олег,— ты думал обо мне, Серёж? Засыпал с моим образом на внутренней стороне век? — О ч-чём ты? — Разумовский постоянно прерывал зрительный контакт, опуская глаза вниз, зная, что не выдержит пристального взгляда друга. — Ты знаешь, — хитро улыбнулся Олег одной стороной рта, и Серёже стало отвратительно смотреть на такое несвойственное его лицу выражение. Это разговор точно был не о социальном неравенстве. Не о предательстве. И не о зависти. Это стало понятно, когда Волков, забравшись под халат, коснулся груди Серёжи, который задрожал, как лист на ветру, хмурясь и вжимаясь руками в стол сильнее. — Когда видишь меня таким, сидящим на твоём диване, что ты чувствуешь? Где..? Здесь? — Рука его начала спускаться ниже, уже по ткани халата, к животу. — Здесь? — Он постучал пальцем по прессу Серёжи. — Или ниже? — Олег! — Разумовский, не выдержав, повысил голос и рывком откинул руку Олега. Едва ли тот оскорбился. И продолжил словно на каком-то сумасшедшем собеседовании испытывать стрессоустойчивость Сергея. Разумовский же в изумлении и ужасе, найдя среди бури мыслей место, подметил, что от старого друга уже даже не несёт, как от бомжа. Все более этот человек перед ним не походил на Олега. — Скажи мне, Серёж, как сильно ты скучал? Когда гость приблизился к шее Сергея губами, кольнув нежную кожу бородой, это стало последней каплей. Разумовский слегка оттолкнул напирающего и позабывшего все приличия мужчину, чтобы вырваться из "плена" и сделал рывок влево, к окну. Но дорогой сердцу незнакомец удержал его за талию и вернул на место, затем прижал своими ладонями его руки к столу. — Не беги от этого. — Никакого понимания и принятия в этих словах не было, как и доброго дружеского совета. Одна лишь язвительная насмешка. — Столько лет ты ждал, и вот я здесь. Даже если бы Олег и знал о его чувствах, он бы ни за что не повел себя так. Но Серёжа готов был расплакаться — настолько он не верил собственным мыслям. Кто бы как поступил, что бы сделал Олег, Олег ли перед ним... Он уже ничего не понимал. — Прекрати, пожалуйста, Олег, — Серёжа не оставлял попытки вырваться из его хватки. Все внутренности сковало ужасом, когда крепкая рука мужчины сжала за запястье бледную Сергея и поднесла к своей груди, к одежде, что была чем-то пропитана. Это ощущение на своей ладони Сергей хорошо знал, но будто бы только по методичкам, будто ему много раз это снилось, но чтоб в жизни — такого не было. Да и где бы ему довелось такое увидеть, он не выходит из своего офиса неделями. Развернув испачканную в крови ладонь к себе, Сергей сжал губы и быстро заморгал, вглядываясь в алые подтёки. — Хочешь? — с обворожительной улыбкой произнес Олег, словно предлагал торт, начиная расстёгивать пуговицы. Зло взглянув на обезумевшего друга, Сергей в порыве гнева распахнул одежды гостя, чтобы увидеть окровавленную грудь с несколькими отверстиями в ней, из которых струилась кровь. — Олег, что ты…? И после казавшейся вечной паузы, пока Сергей с раскрытыми от ужаса глазами и ртом оглядывал раны, Волков наконец отчеканил: — Никакого. Олега. Здесь нет. Когда Серёжа перевёл взгляд на лицо друга, вместо него он уже видел такое знакомое изуродованное вросшими в кожу перьями своё, словно смотрелся в кривое зеркало. Вздрогнув, мужчина услышал скрип кровати под собой. Взору предстали знакомые серые стены камеры. Запах сырости и гнили ударил в нос. На полу, скрестив ноги, сидел, довольно улыбаясь, его двойник, одетый будто для адского карнавала в Рио-де-Жанейро. Рыжие его волосы, испачканные смолой, весело подпрыгивали, каждый раз, когда он наклонял голову то в одну, то в другую сторону. Птиц был весел и выжидал реакцию Сергея, который, словно затоптанный стаей быков, медленно спускал ноги с кровати на пол. — ... Да и никогда не было, — закончил он свою знаменитую фразу, которую не менял вот уже сколько кошмаров подряд. Не скрывая своей предельной неприязни, Разумовский кинул на него косой взгляд. — Умер Олег-то. Помер О-ле-жень-ка, — задорно произнес мучитель. — А ты все ждёшь, что он вернётся живой и невредимый. Войдёт в эту дверь. Скажет, как сильно любит тебя. Ха-ха-ха. — После того, как отчеканил обозначающие смех звуки, он залился по-настоящему. Разумовский сжимал руками колени, сгорбившись. — Ты ж его и убил, солнце, — после перерыва на поржать, продолжал рыжий. — Все никак не запомнишь. — И бесстрашно встретил рассерженный взгляд Разумовского. — Знаю, ты думаешь, что это я виноват. Я могу признать, что оказал некое влияние. Однако пистолет держал ты, курок нажимал ты. А Олег лежал там, истекал кровью и единственное, что поддерживало его жизнь недолгие эти минуты — бурлящий поток мыслей. — Птица начал театрально жестикулировать. — Зачем Серёжа это сделал? Как он мог? Неужели я ничего для него не значу? — Ты его убил, — прошипел Серёжа сквозь зубы. — Продолжай себя утешать, — усмехнулся Птица. — Ах, какое удовольствие рисовать эти чудесные сюжеты в твоей голове. Я бы со скуки тут помер, если б не ты, Серёженька... — Разумовский, встаём, к тебе пришли, — раздался голос у железной двери. — Кто? — с отравляющей его разум надеждой дрожащим голосом уточнил Сергей. — Я тебе секретарша что ли? — И после недолгой паузы, рявкнул: — Мозгоправ. Птица злобно захихикал, провожая взглядом, идущего к выходу Сергея. У мучителя возникла новая идея для кошмара. — Да не придёт за тобой твой ромео с того света. — Он резко оказался перед Разумовским, преградив путь. — Только если ты за ним туда отправишься. — Прозвучало угрожающе. Но Серёжа знал, что это все часть игры; угрозы, которые никогда не осуществятся. — Но я тебе этого не позволю. И он грубо схватил руку Сергея за запястье, где ещё не достаточно онемел поперечный шрам. Серёжа издал шипящий звук из-за боли, которая пронзила все предплечье. — Ещё одна попытка — и я устрою тебе такой ад… И он устроит. Это уже были не пустые угрозы. Все, чем мог развлекать себя в заточении сумасшедший рыжий — это кошмарные спектакли с реквизитом из сожалений и вины Разумовского; отрывки прошлого, которое никогда не случилось. Варианты событий, которые отвели бы смерть от Олега, пули от его груди. И все они были, к сожалению, только сном... Сережа думал о том, что если бы сразу сдался Птице, то хотя бы смаковал блаженное неведение, будучи в забвении, и не видел бы всех ужасов, которые творил его инфернальный сосед по телу. Не видел бы никогда маски смерти на родном лице Олега. Но теперь, когда Сергей был готов сдаться, сумасшедший рыжий уже не желал его свободы. Теперь он не хотел убивать его, он пристрастился к лёгкому удушению почти до предела и помилованию в последнюю секунду. Птиц теперь полюбил изощрённый вид охоты излюбленный богачами прошлых столетий, когда отпускаешь жертву в лесу, обещая свободу, а сам спускаешь вслед за ней гончих, неспешно нагоняя их на лошади.