Ложились на клавиши пальцы худые…

      Дазай сидел за пианино и тупо пялился на ноты. Чёрт, а это сложно… А сыграть с листа вообще невозможно… Но нет в жизни невозможного, ведь так? Его учитель по специальности снова закрыл его на ключ в классе, чтобы он занимался. Осаму ненавидел это время. Разбор нот всегда давался ему с трудом, но скоро будет один конкурс, в котором шатен надеялся на первое место, так что халтура не принимается. Он обязан сделать так, чтобы им гордились.       Пальцы медленно стучали по клавишам под метроном. Он ровно качался вправо-влево, не останавливаясь. Этот стук отдавался в голове гулкими шагами, будто кто-то ходит по мозгу, изучая мысли подростка. Эта программа слишком сложна для него… Он не сможет, у него не выйдет… Но, не смотря на сомнения, он продолжал играть. Пальцы продолжали терпеливо нажимать на клавиши, а глаза, что уже слезились от яркого света и рассматривания мелкий нот, вглядываться в исписанные символами страницы.       Он выбрал эту судьбу. Захотел стать пианистом. Его никто не вынуждал и он сам этого хотел. Ему нельзя никого разочаровать, нельзя подвести родителей, что согласились на перевод в музыкальный лицей ещё тогда, давно, он должен оправдать их ожидания! Внезапно, музыка затихла. В классе стало как-то непривычно тихо, и только стучащий без умолку метроном нарушал эту странную идиллию. Юноша своей рукой, перемотанной старыми бинтами, перелистнул страницу, а другой выключил метроном. Глаза начали бегать по нотным строчкам, а в голове возникала мелодия, что через несколько секунд он будет пытаться сыграть.       Тонкие пальцы легли на чёрно-белую клавиатуру. Вздох, и они побежали по клавишам. Медленно, неторопливо. Ощупывая каждую и всматриваясь в ноты, боясь сделать малейшую ошибку. Строка закончилась. Один палец соскользнул и юноша тихо чертыхнулся. Опять… Но это ничего, будет отрабатывать по одной строчке. Она как раз не получается, верно же?       И снова послышался равномерный стук метронома и пальцы начали перебирать ноты, будто пробуя их на звучание. В левой руке аккорд. Это доминантовый септаккорд, не сложно… Но он не один, их много. Вот это уже становится сложновато, ведь нужно контролировать не только левую, но и правую руку.       Прошло ещё два часа. Разобрано всего две страницы. Осаму снова всматривался в ноты, чтобы хоть что-то разглядеть. В последнее время, его зрение ухудшилось раз в пять, а то и больше. А идти в клинику проверять зрения и покупать очки — слишком долго. Он стал заниматься минимум по четыре часа в день. Многие его друзья и родственники уже стали переживать, нет ли чего плохого в том, что они согласились на перевод Дазая в музыкальный лицей, а после и на поступление в консерваторию, да ещё и в другой город.       Дазай берёт аккуратно склеенные ноты в руки и, сложив, кладёт их на свободное пространство на рояле. Да, это не особо хорошо, но он устал. Очень. Кисти устали. Они зажимаются во время игры и из-за этого ему больно. Но это ничего, он продолжит. У него ещё много произведений. Их нужно отработать… Или не видать первого места, да что уж первого — даже просто какого-нибудь призового.       Осаму достал из папки какие-то сборники и поставил один из них на пюпитр. После он подошёл к окну. Дазай всегда так расслаблялся. Бессмысленное наблюдение за людьми на улице расслабляло. Прямо под окнами располагался небольшой сад и после пар многие любили гулять там. На улице уже наступил вечер и из учеников шатен увидел только пять человек в форме. Наверное, у них был дополнительный урок сольфеджио или ещё чего… Неизвестно.       Так Осаму провёл пятнадцать минут. Выйти из кабинета он может, ведь у него есть запасной ключ, о котором не знает даже его педагог, но оставлять здесь вещи он не собирался. Здесь были и деньги, и телефон. Он всегда брал их с собой. Мало ли позвонят, или в буфет сходить захочет. Кстати, сейчас Осаму был голоден. В последний раз он ел в три часа дня, примерно пять-шесть часов назад. Кошмарно. Да и то, тогда он съел простой бутерброд, не думая, что сегодня задержится здесь на такой большой срок.       Внезапно раздался звонок. Дазай немного помедлил, прежде, чем взять трубку. Пусть думают, что он играет и ещё ищет телефон. Но меньше чем через полторы минуты он уже был поднесён к уху.       — Алло? — спросил шатен, посмотрев на закрытую дверь.       — Иди домой, я сегодня останусь у Екатерины Алексеевны помочь её ученику. Дверь я уже открыл, так что можешь идти. Ключ в двери, не забудь его на вахту снести.       — Спасибо, Александр Сергеевич. До свидания.       — Ага, до завтра, — сказал учитель и бросил трубку.       Осаму облегчённо вздохнул и сложил все учебники в сумку, а телефон оставил в руке. Пианист закрыл инструмент и окно. Открыв дверь, он аккуратно выглянул в коридор. Дазаю не особо нравилось встречать знакомых в коридорах консерватории. Увидев, что пространство за дверью полностью пусто, он перевесил сумку через плечо и сделал шаг вперёд. Осаму закрыл дверь на ключ. Два поворота вправо. Уже ставший машинальным жест.       Дазай медленно пошёл по длинному коридору. Окна здесь тоже большие и в них тоже виден парк. Стены обвешаны старыми светильниками, создающими какую-то определённую атмосферу старины и какого никакого, но спокойствия. То здесь, то там можно увидеть картины. Многие из них были обыкновенными пейзажами, но встречались и портреты. Чаще всего это были композиторы. Вон Бах, а вон и Рахманинов… Чайковский, Прокофьев, Лист…       Осаму знал эти лица наизусть. Под портретами писали их имена и даже немного биографии, но Дазай читал всё это только один раз в жизни — когда впервые оказался в этом здании. Да и тогда он знал всё, что там написано и эти, интересные для кого-то, факты не вызывали в нём какого-либо изумления или восторга. Наоборот. Ему было скучно.       Вот и сейчас Дазай шёл по коридору разглядывая окна, а не картины. Там, на улице, всё меняется, а здесь всегда остаётся одним и тем же нак протяжении многих лет. Ску-ко-та. И вот уже юноша приблизился к лестнице. Здесь не далеко. Всего-то спуститься вниз на один этаж, пройти немного вперёд и повернуть направо к ещё одной лесенке, ведущей в гардероб. Это он и сделал.       Когда Осаму пришёл сюда весной прошлого учебного года, он заблудился. Какие-то добрые мальчишки, что тогда неслись с пар, подсказали ему тогда. Если бы не они, он долго блуждал бы по этим, так называемым, лабиринтам. А сейчас он с теми ребятами дружит. Они часто видятся в этом здании и общаются о том, о сём. Если шатену что-то непонятно в программе, он может легко к ним обратится — те с удовольствием помогут.       Осаму накинул плащ и завернулся в шарф. На улице не было холодно, но осенний ветер уже во всю гулял по узким улочкам Питера. Дазай попрощался с вахтёршей, отдав ей ключи и, словив её недовольный взгляд, вышел на улицу. Подул холодный, осенний ветерок. От асфальта всё ещё шёл какой никакой, но жар от солнца, а люди с удивлением оглядывались на высокого парня, выходящего из здания консерватории. Они, наверное, не понимали, почему такой красивый юноша выбрал этот путь. Ну что ж… Им этого не понять.       Дазай медленно шёл к своей съёмной квартире, что находилась в одном из живописных двориков. Там можно было легко выйти на набережную, а это юноша ценил больше всего. Плюс, у его хозяйки был рояль, что она с удовольствием оставила студенту. С этим ему повезло ещё больше. Соседи не жаловались на пианиста, наоборот, им нравилось его игра и довольно часто они вместе пили чай, слушая рассказы Дазая и наоборот. Хозяйкой была женщина уже пожилая, и денег у бедного студента просила совсем немного, даже неприлично мало, за такие хорошие условия. Она сама призналась ему, всю жизнь мечтала играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. и поэтому она хотела бы, чтобы какой-то человек творческий жил в её любимом месте, столь популярном среди туристов.       С людьми Осаму довольно хорошо ладил. Поговорить с начинающим музыкантом любили многие. Он всегда мог найти общий язык с абсолютно разными людьми, мог поддержать любую беседу, а ещё очень любил цитировать стихи. Его любимыми русскими поэтами были Есенин и Ахматова. Он частенько сидел на кухне вечерами и читал их произведения. Новые знакомые спрашивали, почему он не пошёл на филолога, ведь память у него отличная, а к чтению большущий талант! Но не многие знали, почему он выбрал путь музыканта.       В детстве у него был друг. Они общались двадцать четыре на семь и никогда не расставались. Но однажды он уехал. Дазай не помнил его имени. Помнил лишь то, что когда Осаму жаловался ему на то, что не хочет играть на пианино, он лишь улыбался и просил его никогда не бросать это дело. У него были красивые голубые глаза и ярко-рыжие волосы. Шатен считал его довольно привлекательным. Сам рыжик хотел стать художником и вскоре после того, как он признался в этом Дазаю, они с родителями уехали в Петербург, в Россию. С тех пор, мечтой парня стала поездка в этот волшебный город художников и музыкантов. Единственным путём поехать туда, было поступить в консерваторию, ведь без этого родители его бы, тогда ещё ребёнка, не отпустили.       И вот, теперь он гулял по набережной реки Невы, рассматривая здания на другом берегу и иногда подрагивая от порывов холодного ветра. Он приехал сюда для того, чтобы встретить рыжеволосого парня, с которым когда-то давно был очень близок. Перед отъездом, этот мальчишка оставил ему только лишь кольцо, да пару набросков, а ещё взял с Осаму обещание, что они навсегда останутся друзьями.       Шатен помнил то время. Помнил, как рано утром убегал от родителей и бегом бежал на поле, срывая цветы. С этими небольшими букетами он приходил в соседний домик и стучался в дверь. Ему сразу открывал мальчишка с рыжими волосами и с лучезарной улыбкой обнимал, принимая цветы. Потом, они сидели на его кровати, обсуждая разные вещи и болтая ни о чём. Мама рыжика звала их есть и они наперегонки спускались по лестнице, смеясь. Они ели блины, оладушки или сырники, что женщина заботлива пекла для сына и его лучшего друга каждое утро. Или почти каждое.       Идти домой сейчас не хотелось. Погода была замечательная. На улице вечер, а ночные прогулки уже вошли в привычку. Завтра выходной и Дазай отдохнёт от музыки хотя бы на два дня. Хоть отдых и не был особо нужен, да и не особо он его ждал, матушка настаивала на том, чтобы её сын по выходным не отсиживался дома за инструментом, а выходил гулять или посещал музеи.       Осаму перевёл взгляд на прохожих, что гуляли здесь вечерами. Они с удивлением смотрели на парня, замотанного бинтами с ног до головы. Никто из них и подумать не мог, что он пианист. Это очень забавно — смотреть на человека и гадать, кто он такой. Думать о том, есть ли у него девушка или на кого он учится. Вон тот парень с ярко-красными волосами, наверное, художник. Или фотограф. Эти профессии ему явно подходят… А вон та девушка, с растрёпанной косой, в красивом пальто, как у Дазая, и чёрных мартинсах похожа на скрипачку. Или модель… Она красивая. Русые волосы, белый свитер, бежевые брюки… Стильно одета.       Дазай отвёл взгляд и снова посмотрел в воду. В ней отражались небольшие катера, что катались здесь по вечерам. Сама она, красивого, зеленоватого оттенка, так манила к себе, хотелось сейчас взять, и просто нырнуть в глубину, исследуя всю Неву и постепенно умирая, пока лёгкие наполняются речной водой. Осаму со вздохом остановился и посмотрел на летний сад. Там, должно быть, очень красиво в вечернее время. Осталось только перейти дорогу и войти в роскошные ворота, что открывали для музыканта двери в одно из самых волшебных мест Питера о котором столько людей пишут стихи. О котором он так много слышал, но куда ещё ни разу, хоть и жил совсем близко, не осмелился войти.       Осаму прошёл под тень деревьев, сев на скамеечку и открыв маленький сборник стихов, что он всегда носил с собой. Осень — время чудесное. Она, как неразгаданная загадка, непонятна и полна тайн. Осень — это время сближения людей, время волшебства. Время, когда друзья выбегают под дождь, носясь там, как ненормальные, время, когда влюблённые признаются друг другу и время новых знакомств. Осень — это время, когда старые друзья встречаются вновь, после долгой разлуки.       — Извините, можно с вами познакомиться? — внезапно спросил какой-то парень, подойдя к шатену.       Тот же поднял взгляд на юношу и улыбнулся, подвинувшись немного вправо. Этот мальчишка был красив. Не старше Дазая, но и не младше. В руках он держал небольшой скетчбук и простой карандаш. Видимо, художник. Через плечо у него, как и у Осаму, был перекинут рюкзак. Но всё это не особо привлекло шатена. Его взгляд остановился на небесно-голубых глазах. Они были какими-то родными. Волосы у парня были рыжего цвета и подстрижена максимально небрежно, но лежали очень элегантно, хоть и были немного взлохмаченными.       — Да, конечно, — он кивнул на место рядом с собой.       — Спасибо. Меня зовут Чуя. Накахара Чуя. — представился юноша и сел рядом, закинув блокнот с карандашом в сумку. — Я могу ошибаться, но, кажется, Вы не местный?..       Имя показалось знакомым, но не более. Оно было лишь звуком, что пронёсся по голове тяжёлыми шагами, давя на мозг непонятным и, доселе не изведанным, чувством дежавю.       — Я Осаму. Осаму Дазай. Да, так и есть, — улыбнулся юноша, расслабленно откидываясь на скамейку.       — Вы напомнили мне одного очень дорого мне человека… У вас в сумке, там ведь ноты, да? — Парень кивнул на портфель.       — Да. Будем на «ты»? — Слабо улыбнувшись, спросил Дазай.       — Конечно…       — Ты мне тоже напомнил одного мальчишку. И я готов поспорить, что в твоей сумке краски и альбомы с холстами, — предположение было высказано скорее по инерции, эта мысль резко пришла в голову Осаму и почему-то вдруг вырвалась наружу. Против его воли.       — Совершенно верно, — он грустно улыбнулся, смотря на шатена.       Осаму продолжил осматривать Чую. Его улыбка… Она так что-то напоминает… Что-то родное, но давно утерянное. Что-то такое, что он потерял и до сих пор никак не мог найти.       — Мне кажется, что я знаю тебя уже много лет… Забавно, не так ли? — Иронично усмехнулся Дазай, не смея даже предположить о том, о чём думал всё это время.       — Да. Ты напомнил мне мальчишку, с которым я дружил всё детство. Он ненавидел музыку, но несмотря на это играл. Его пальцы бегали по клавишам так быстро и это было просто невероятно красиво. У него были такие же глаза, как у тебя. Он обожал Рахманинова и Есенина, — легко бросил Чуя, словно говорил о погоде.       — Ох, какое совпадение… А ты напомнил мне мальчишку, к которому я сбегал рано по утрам от матери. Он любил рисовать и по вечерам сидел и пытался нарисовать руки. Однажды он сказал, что хочет стать художником. А ещё запрещал мне бросать пианино. Он со своей семьёй уехал сюда много лет назад, не оставив мне ни своего телефона, ни адреса…       — Мне кажется твоё имя знакомым…       — А мне твоё. Такое странное чувство дежавю, — он отвёл взгляд на фонтан, всё ещё работающий и искрящийся жизнью.       Дазай на секунду замолчал и убрал книжечку в сумку, подтянув одну ногу к подбородку. Эта привычка у него была с самого детства. Он часто сидел так, хоть и не показывал эту странную особенность на людях.       — Мне всю жизнь здесь казалось, будто я забыл что-то очень важное, но смотря на тебя это чувство почему-то пропадает. Такое ощущение, что мы с тобой уже были знакомы… — Задумчиво пробормотал Чуя.       — Ага. А ты случаем не из Йокогамы? — С мимолётной надеждой спросил Осаму, нахмурив брови.       — Да, оттуда.       — Чуя Накахара… Взгляни, тебе знакомо это кольцо?       Сердце бешено забилось в грудной клетке, ломая рёбра. В лёгких появились бабочки, что сразу запорхали, причиняя какую никакую, но боль. А если это он?.. Если тот, ради кого он стал пианистом, сейчас сидит прямо рядом с ним?!       Осаму показал парню колечко на тонкой, изящной, серебряной цепочке, висящей на его шее, замотанной бинтами. Кольцо было сплетено из обычного бисера, но вещь, подаренная дорогим тебе человеком, сразу становится особенной. Даже самый обычный цветок становится значимым для тебя, если его подарил тот, кого ты любишь и ценишь.       — Оно… Да, я его помню… — его голос задрожал, а глаза стали сиять как-то особенно ярко. — Ты тогда пообещал, что не забудешь меня. И я сказал, что мы обязательно будем друзьями всегда.       —Я выполнил обещание. И не забыл.       Чуя обнял Дазая и положил голову ему на плечо, как в детстве. Осаму впервые за всё время своего пребывания в Питере улыбнулся искренне. Не так, как он улыбался друзьям или знакомым. И даже не той улыбкой, с какой он услышал о том, что поступил. Нет. Это была искренняя, самая настоящая улыбка, которую никто не видел на его лице уже очень долгое время.