Ложились на клавиши пальцы худые…

      Шатен сидел за инструментом, смотря в ноты и мило хмурясь, разглядывая их. В кресле рядом устроился мальчишка с рыжими волосами, подтянувший босые ноги к подбородку, что с явным увлечением рассматривал своего друга, зарисовывая что-то простым карандашом в тетради. Пианист, по мнению этого парня, был не просто красивым, он был идеальным. Даже бинты, коими были обмотаны руки, шея, да и, наверное, всё тело в целом, были привлекательны, манили к себе. Хотелось взять и сорвать их к чертям, наплевав на то, что шатену это явно бы не понравилось!..       Ещё пара секунд и худые пальцы побежали по клавиатуре. В их движениях было что-то такое родное… Что-то давно утерянное, но обретённое вновь этим вечером. Звуки разлетались по комнате, распускаясь даже в пустых, тёмных углах яркими цветами. Фиалки, колокольчики, ромашки… В музыке отражались давние воспоминания из детства, что эти мальчишки не забудут никогда. Двое взрослых парней сидели на своих местах и наслаждались музыкой, что холодной водой протекала сквозь пальцы, заставляя забыть о реальности и идти вперёд, наплевав на всякие приличия и нормы.       Люди учат детей нравственности, хорошим манерам, основам этикета… Но об одном взрослые всегда забывают. Они забывают о том, как важны чувства в жизни. Забывают простую житейскую радость, забывают то, чем они увлекались в детстве. Они вырастают, становясь заурядными. Становятся теми, кем боялись стать всю жизнь. Становятся скучными. И только тот, в ком сохранилась душа ребёнка, сможет идти вперёд, не поддаваясь стереотипам и влиянию общества. Сможет стать тем, кем он хотел, а не тем, кем все говорят, меняя человека и внушая то, что он и сам хотел им стать. Вот такая простая истина.       На банкетке перед инструментом сидел ребёнок, в теле взрослого. Он играл, забывая обо всём. Музыка затягивала его в мир фантазии и волшебства с головой, заставляя расслабиться и перестать волноваться о чём-то, что становилось в такие моменты совсем неважным. Рядом же сидел его ровесник, что погрузился в музыку не меньше самого пианиста. Карандаш застыл в его руках, дыхание участилось. Он наконец нашёл то, что потерял много лет назад. Это спокойствие передавалось художнику какими-то непонятным чувством. Оно отдавалось в душе звоном серебра, переплетающимся с игрой на флейте и ходило по голове тяжёлыми, большими шагами, что давили на рассудок, заставляли медленно сходить с ума, утопая в этих звуках.       Внезапно музыка затихла. Юноша снял руки с клавиатуры и оглянулся на своего гостя. Невольно он засмотрелся на его красоту, засмотрелся на эти изящные руки, застывшие в одном положении и глаза, отражающие детский восторг, что разливался в душе сладкий мёдом, отражающим солнечное сияние в жаркое лето.       — Как тебе, Чуя?.. Это ещё не идеально, но я стараюсь сделать…       — Это было потрясающе, — тихо сказал Накахара, перебив своего друга.       — Правда?..       Дазай так не считал. Даже когда его хвалил его же преподаватель, он думал, что в его игре есть что-то, что ему нужно исправить. Что-то, что портит всё впечатление. Но что это?.. Он играл с чувством, но не слишком экспрессивно. В его игре было всё. Любовь, ненависть… Он мог отразить любое чувство в музыке, но что-то всё равно было не так. Не так для него самого. Многие ему говорили, что его программа идеальна, а он лишь улыбался на это и молча не соглашался. Всегда ему казалось, что есть что-то портящее всю картину. Но что, он понять не мог.       — Чистая. Даже если ты так не считаешь, ничто не сможет переубедить меня. Это было идеально.       Последние слова поразили Осаму в самое сердце. Эти три слова ему говорили сотни, а может и тысячи человек, но в них не было столько чувств, не было этой детской искренности. Они все были сухими или же завистливыми, а в этих не было ничего такого. В них была какая-то… Любовь?.. Преданность?.. Это было то, что пианист испытал впервые по отношению к кому-то, кроме родителей. Что это, он сказать не мог. Да и не пытался понять. Точнее сказать, попросту понимая, что не разгадает, что это.       — Спасибо, — тихо ответил он.       Его белоснежные щёки залились нежным румянцем, что ещё никто до Чуи не видел. Он был первым, кому Дазай открыл настоящего себя. Свою настоящую сущность, что он скрывал, пытаясь всем понравиться. Он подстраивался под других и становился тем, кем они хотели его видеть. А для Чуи он стал настоящим. Стал самим собой.       — Эй, да ты покраснел, — художник рассмеялся.       Его смех переливался колокольчиком, разливаясь ручьём по всей небольшой квартире. Он был искренним и немного детским. Чуя отложил карандаш с блокнотом на газетный столик и подошёл к Осаму. Он взял его за руки, подняв с места и крепко обнял. Накахара был намного ниже Дазая. Его рост включал в себе ровно сто шестьдесят сантиметров. Рост пианиста же был сто восемьдесят один. Не правда ли большая разница?       — Неужели тебе ещё никто таких слов не говорил?       — Говорили, но… Все эти люди были не важны для меня. Они были мне чужими…       Теперь пришло время и Чуе покраснеть. Это значит, что он дорог Дазаю… Так тепло на душе стало сразу… Он уткнулся в грудь пианиста и закрыл глаза. Но, прислонившись щекой к быстро бьющемуся сердечку шатена, тихо шикнул и отстранился, снова падая в кресло в прежнюю позу.       — Чуя, что случилось? Тебе больно? — Осаму внимательно посмотрел на Накахару и после на его лицо.       Чёрт, да оно всё измазано тональным кремом! Что этот парень скрывает?.. Что-то случилось в семье? Или на какую банду нарвался… Но это же Чуя! Сколько времени Дазай его помнил, он всегда мог дать отпор… Так что же случилось?..       — У нас в семье… Беда. В прошлом месяце мы с папой и мамой ехали по городу на дачу. Это случилось на мосту. Какой-то идиот въехал в нас со стороны, где сидела моя мама. Прямо туда. С огромной скоростью… Мама теперь лежит в больнице под кучей капельниц и врачи говорят, что она, скорее всего не будет жить. А папа… Он начал пить. И мне кажется, будто он сходит с ума. Он говорит, что во всём, что случилось виноват я и что… — юноша нервно сглотнул. — Это из-за меня мама теперь в больнице…       Осаму ничего не говорил. В этот миг он испытал сильное сожаление от своих же слов. Он испугался, что не стоило спрашивать этого и нужно извиниться, но юноша не мог выдавить и слова. Многие музыканты очень чувственные люди. Они могут заплакать от прочтения книги или же от грустного фильма. Расстраиваются от слова, что кто-то бросит в порыве гнева, или от неосторожности. Вида музыкант не подаст, но будет помнить это и во время очередной истерики заплачет ещё сильнее от этого воспоминания.       — Не извиняйся…       Тихо сказал Чуя, будто понял, почему пианист затих. Осаму лишь кивнул и грустно улыбнулся. Нельзя передать словами то, что он почувствовал тогда. Его охватывало сожаление и неясная благодарность к другу, что успокаивал его одним своим присутствием.       — Может переедешь ко мне?.. — тихо спросил Дазай.       — Нет. Я не могу оставить папу в таком состоянии. Особенно сейчас…       — Прости. Пойдём на кухню? Какао попьём… Или кофе.       — Давай.       Чуя улыбнулся. Только теперь эта улыбка смотрелась неестественно. Казалось, будто он заставляет себя улыбаться. А может так и было. Дазай, кстати, был жутким кофеманом. Если поутру не выпить кофе — можно считать, что утро прошло напрасно. В особенности, он любил чёрный. Довольно часто, заказывая поутру горячий напиток в какой-нибудь кафешке, он говорил: «Дайте мне, пожалуйста, такой же чёрный кофе, как и моя душа». Бариста на это лишь улыбалась и делала крепкий, горячий напиток, что так любил пианист. Но были и такие, кто подмешивал в кофе молоко с сахаром, говоря, что его душа красива и чиста, прямо как у младенца. Дазай на это улыбался и принимал напиток с удовольствием, подмигивая девушке. Такая уж у него была натура.       Они сидели за столом и пили горячий кофе с печеньем. Без печенья этот напиток можно пить только утром — так говорил пианист, предлагая гостям, что довольно часто заходили к нему послушать пианино и просто поговорить, рулеты с абрикосовым джемом или печенье с корицей, что всегда имелось у него в избытке.       Дазай с Чуей сидели за столом уже очень долгое время. Кофе давно остыл, печенье убывало, а разговоры текли непринуждённо и легко. Им столько всего нужно было обсудить! Но вот незадача, их интересы были различны. Не было больше такого количества тем для разговоров, сколько было в детстве. Интерес они друг к другу не утратили и постепенно тема перешла к учёбе.       — То есть ты пойдёшь на дизайнера? — с увлечением спрашивал Осаму, делая ещё один небольшой глоток из своей чашки.       — Ага. Там и зарплата хорошая и работу всегда найти можно. Да и нравится мне это.       — Вау…       Осаму посмотрел на друга с удивлением и радостью. Значит, его интерес к рисованию не иссякнет. Пианист был реально рад за друга. Его увлечение и любовь к своему делу похвальны. А вот Дазаю его игра на пианино всегда давалась с трудом. В детстве его сажали за инструмент силой, уговаривая сыграть хотя бы две строчки. Позже, он садился сам и с удовольствием разучивал новую программу, хоть это и отбирало у него очень много сил. С самого рождения, Осаму был очень болезненным ребёнком. Он мог простудиться от простого порыва ветра и устать от письма на бумаге. К более старшему возрасту это стало проходить, но до сих пор он мог простудиться, если долго гулял или попадал под дождь.       Они сидели так и просто болтами обо всём на свете, цепляясь за это время друг с другом, как за единственный шанс на спасение. Разговоры потихоньку стали стихать и мальчишки уже зевали. Спать хотелось до ужаса. Особенно, после насыщенного дня. Каждый из них сначала был в университете, а Чуя ещё работал. Дазай тоже устроился на подработку, но там, где он работал, график был боле менее свободным и работал он лишь по вторникам и четвергам.       — Может останешься у меня на ночь?.. — спросил Осаму, с надеждой смотря на Накахару.       Ему всегда было одиноко в этой квартире. Не смотря на частых гостей и постоянную музыку, здесь было пусто. Большое пространство, о котором мечтают многие люди, рояль, огромная кровать… Тут было всё кроме одного — жизни. Да, да, этому месту не хватало лишь ещё одного человека, что всегда будет, улыбаясь, шутить и заполнять своим звонким смехом пустоту в душе пианиста.       — Я с удовольствием, только позвоню папе, — незамедлительно ответил Чуя.       Осаму невольно удивился. Этот человек, которого художник называл «папой», бил его и оскорблял, а мальчишка до сих пор был ему предан! Странная привязанность… Непонятно, с чем она связана и ясно лишь то, что она была и будет по отношению к этому человеку у Накахары всегда. Загадочное чувство… Когда ты хочешь ненавидеть человека, понимая, что то, что он делает ужасно, но одновременно не можешь перестать его любить, ведь он тот, кого ты знал всю свою жизнь.       Накахара прошёл в прихожую и достал из сумки телефон, сразу листая контакты и набирая отца. В темноте его силуэт выглядел, как статуя. Юноша замер, поднеся аппарат к уху и вслушиваясь в гудки, считая их. Никто брать телефон не собирался. Казалось, будто его забыли где-то, или человек не хочет слышать твой голос, не хочет общаться.       — Он не берёт, — тихо сказал Чуя и побледнел.       Механический голос в трубке сказал, что абонент временно недоступен. По лицу Накахары было понятно, что либо случилось что-то непоправимое, либо ему страшно, что, по сути, только лишь дополняло друг друга. Его щёки побледнели, а глаза стали тусклыми. В них больше не горели те огоньки, что были в них всего несколько секунд назад. Губы побелели, будто их намазали мелом или их владелец — труп.       — Это очень плохо?.. — аккуратно спросил Осаму, наблюдая за реакцией парня.       — Да нет, он часто меня игнорирует, но… — он нервно сглотнул, — Папа мог напиться и наложить на себя руки… Хотя нет, он бы не сделал этого до того момента, как не услышит либо мамин голос, либо новость о том, что… Или всё же мог?       Юноша заметался по комнате. Его огненные волны волос растрепались, а из-за их цвета казалось, что это вовсе и не мальчик, а пожар мечется по комнате туда сюда, рассуждая вслух. Ресницы подрагивали от каждого слова и только сейчас Дазай заметил, насколько Накахара прекрасен. На его щеках были совсем незаметные веснушки, что сразу и не заметишь, если специально их не ищешь. Губы манили к себе. Они казались такими мягкими и сладкими… Осаму одёрнул себя от таких мыслей. Они же друзья! Как он вообще мог о таком подумать… Это беспокойство будоражило воображение, заставляя думать о чём-то запретном, чего никогда между ними не будет. От слов по коже бегали мурашки, а каждое трепыхание ресниц отдавалось где-то в груди тяжёлыми ударами мчащегося, со скоростью американских горок, сердца.       Внезапно раздался звонок. Чуя сразу же остановился, и выдохнул, посмотрев на экран телефона. Отец… Господи, пожалуйста, пусть всё будет хорошо! Накахара поднёс трубку к уху и тихо поприветствовал родителя. В ответ послышались ругань и кучи отборного мата, коим отец осыпал своего родного сына. Юноша тихо извинился за беспокойство и робко спросил, может ли он остаться сегодня у друга. Получив ответ на манер: «отстань, мне вообще наплевать с кем ты», он выдохнул и попрощался с папой.       — Разрешил, — всё ещё тихо сказал Накахара, выключив телефон. Послышался тяжёлый вздох, — Он снова напился. Наверняка снова будет рыдать, ему только хорошо, что меня рядом не будет.       Чуя убрал телефон и зевнул. Мило поморщившись, он подошёл к окну и грустно улыбнулся. Сейчас он был спокоен. Осаму на секунду даже задумался, как можно рвать волосы на себе от волнения за отца, а после, выслушивая от него мат и ругань, успокаиваться?.. Это, наверное, навсегда останется для него загадкой.       — Будешь спать в моей комнате? Тебе нужно отдохнуть.       Накахара грустно улыбнулся и кивнул. Сейчас он вдруг показался Дазаю таким уставшим и измотанным, что ему стало противно от самого себя. Осаму довольно часто говорил себе, что нельзя переутомляться и, уставая, говорил, что уже хватит и что ему достаточно. Он никогда не любил себя. Его тело казалось ему нелепым. Он ненавидел себя за всё, что только ни делал. В очередной раз стоя перед зеркалом в ванной и водя лезвием по, итак уже изрезанной в кровь, коже, он смотрел на своё отражение и беззвучно плакал, видя вместо настоящего, живого себя, лишь куклу, что никак не может успокоиться и пойти дальше, забыв… Забыв эту ненависть к самому себе.       — Спасибо, Осаму, — тихо сказал Чуя, обняв друга.       — М?..       Дазай лишь улыбнулся и посмотрел сверху вниз на своего друга. Так приятно было видеть его именно таким. Настоящим. Не тем, кем его видят простые прохожие или друзья, а тем, кем он сам себя видит. Осаму погладил его по голове и немного наклонился вниз, чтобы было удобнее. Он положил свой подбородок на голову к Чуе и запустил свои руки в его волосы. Они были такими шелковистыми и мягкими! Вблизи от них пахло персиком. Этот запах был таким родным… Видимо, Накахара так и не сменил шампунь за все эти годы.       — Хочешь в ванну? — спросил Осаму взглянув на взрослого парня с душой ребёнка, что стоял и обнимал его.       — Нет, у меня просто сил не хватит на это, — Чуя лучезарно улыбнулся и поднял взгляд на Дазая, — Сыграешь мне Чайковского?..       — Что именно ты бы хотел услышать? — пианист отстранился и подошёл к инструменту, открывая его.       — Не знаю… У тебя есть ноты «Времён года»?       — Есть, конечно.       Осаму открыл ноты и посмотрел в них. Подснежник… Это апрель. Он играл его в шестом классе… Такие воспоминания приятные. Дазай поставил открытый сборник перед собой и оглянулся на Чую, что устроился в излюбленном кресле, готовясь слушать музыку. Улыбнувшись ему, он вздохнул и заиграл. Звуки вылетали из под его пальцев, сливаясь в единую мелодию, что текла так беззаботно и легко. Пианист вкладывал в свою игру всю душу, заставляя слушателя замирать на месте, не смея пошевелиться, внимая игре шатена. Чуя завороженно смотрел на Осаму и казалось, будто он даже не моргает — так юноша был увлечён музыкой.       Вот уже конец второй страницы и Осаму сделал небольшое замедление, быстро оглянувшись на Чую и не сдерживая улыбки. Мальчик уже заснул, подтянув колени к подбородку и свернувшись в своеобразный калачик. Дазай продолжил играть, постепенно затихая и вскоре вообще снимая руки с клавиатуры. Пианист аккуратно закрыл крышку своего инструмента и подошёл к Чуе. Он взял его на руки и понёс в спальню. Шатен положил друга на кровать, укрыв его одеялом. По хорошему, надо было бы смыть тональный крем и обработать все эти побои, но Осаму боялся, что может таким образом разбудить Накахару.       Чуя внезапно взял Дазая за руку и не отпустил, как бы прося остаться с ним. Шатен усмехнулся, послушно ложась рядом. Художник прижался к нему и что-то тихо пробормотал сквозь сон. Осаму не расслышал ничего, кроме двух слов — «я» и «люблю». Пианист улыбнулся и закрыл глаза, обняв Чую. Тот в ответ только уткнулся в его грудь и тихо засопел.       Осаму долго не мог уснуть. Даже не верится, что тот, кого он так долго искал, сейчас спит в его объятиях. Это было так невероятно… Радость растекалась по его сердцу, заставляя его колотиться в десять раз быстрее. Дазай лежал с закрытыми глазами, вдыхая запах чужого человека, что был ему так нужен. Простое присутствие Чуи вселяло в него надежду. Надежду на счастье.       Дазай заснул под самое утро, когда солнце уже просачивалось в комнату сквозь тонкие занавеси. Рассвет в тот день наступил непростительно рано. Было всего лишь четыре часа утра. Как ни странно, небо было ясное, а не, как обычно, серое от туч. Прогноз погоды обещал дождь, но синоптики наверняка снова ошиблись в своих подсчётах. Такое случалось часто. Когда говорят, что будет ливень и даже гроза, а на следующий день ты просыпаешься и видишь перед собой яркое солнце. А может ливень и будет… Кто его знает?..       Сны Осаму не снились почти никогда, вот и тот день не стал исключением. Спалось хорошо, через открытое окно просачивался свежий, холодный воздух, от которого по коже бегали холодные мурашки. Двое мальчишек прижимались друг к другу, пытаясь согреться. Это тепло. Тепло, что исходит от живого человека, а не от одеяла или батареи. Только оно может согреть по-настоящему.       Часы в церкви пробили полдень, а в небольшой квартирке вблизи Летнего сада никто ещё не вставал. Обычно, в такое время соседи уже наслаждались игрой на пианино, но сегодня всё было не так. Сегодня был особенный день. Довольно часто Осаму заводил будильник на шесть утра. Даже по выходным он, бывало, вставал невероятно рано. Многие люди не понимали, зачем ему это, но лишь он один знал, почему встаёт так рано, только не мог объяснить. Это было так же сложно, как объяснить не музыканту, что такое доминантсепт и как его построить.       Чуя проснулся первым. Ему было привычно всегда вставать рано и сразу, собрав вещи и наскоро перекусив, уходить из дома. А вот сегодня он проснулся только лишь в двенадцать дня. Накахара не торопился вставать из постели, ведь Дазай не проснулся, а будить его не хочется. Он такой милый, когда спит…       — Осаму… — тихо позвал художник.       — Мх… Ещё пять минуток… — капризно ответил пианист, прижавшись к Чуе ещё сильнее и не собираясь его отпускать.       Каштановые кудри раскидались по подушке, чёрные, густые ресницы, немного подрагивали. Губы бледны, как и раньше… А когда он откроет глаза, Чуя увидит в них целый мир, что уже довольно давно потерял для себя. В этих глазах будет отражаться счастье. В них будут бушевать эмоции и жизнь. Жизнь… Громкое слово, коего нет во многих живых людях… Это то самое непонятное и неизведанное, что не могут создать учёные. Жизнь — это прямая дорога, что медленно ведёт тебя к смерти, не давая умереть раньше времени. Ты цепляешься за неё всеми силам, пытаешься удержаться на ней, как на доске после кораблекрушения… А некоторые наоборот, пытаются отделаться от неё поскорей, скинув со своих плеч груз ответственности. К этим некоторым относится и Дазай. К счастью, знают это не многие. И только бинты могут выдать неудачные попытки убить себя.       Есть один такой очень интересный эксперимент… Нужно сбросить себя в воду с обрыва. Только тогда ты поймёшь, что хочешь жить. Ты будешь держаться за жизнь, пытаться выбраться из пучины. И тогда ты наконец поймёшь, что не хочешь умирать. Ты будешь пробираться к берегу всеми силами… А то, что тебе до этого хотелось убиться… Нет. Ты не хотел этого делать. Тебе не хотелось убивать свою личность. Тебе хотелось убить лишь какую-то часть. Правда, скорее всего, ты хотел сделать это ради других… Они заставили тебя ненавидеть себя. Ты не хотел, а они сделали это… Невольно, не из-за желания…       —Дазай. Вставай! Пора уже… По солнцу можно сказать, что уже больше одиннадцати…       Осаму давно проснулся. Его мозг работал со всей ясностью. Вставать не хотелось, но надо. Это слово всё время всё портит! Надо… И кто вообще это придумал?! Надо да надо… Что это все заладили?.. Нужно… Дазай приоткрыл один глаз и сразу зажмурился от яркого света. Солнце и правда было ярким… Даже слишком. Для октября погода слишком хороша. Ещё даже дождей не было! Особенно для Питера. Тучи обычно в такое время застилают небосвод и все ходят по улицам с зонтами… А сейчас что? Бабье лето? Или нет… А кто поймёт?       —Да встаю я…       Осаму наконец отпустил Чую. Отпускать это тёплое солнышко так не хотелось… Но надо. Намного больше людям почему-то нравится тепло от другого живого человека. Это тепло живое. Не искусственное, как от батареи, а живое… Такое, что хочется всё время держаться за него, никогда не отпуская. Внезапно раздался звонок.