Ложились на клавиши пальцы худые…

      Готовиться к зачётам, экзаменам, конкурсам давно стало привычкой. Заучивать отдельные фразы под чёткие удары метронома, без устали отбивающего определённый ритм; складывать ноты в одиннадцать вечера и падать на кровать без сил, в последний момент вспоминая о невыученных датах на завтрашней семинар по истории искусства; обессиленно опускать руки, когда чувствуешь, что больше ничего сделать не получится; зевать на утренних парах и простукивать ноты подушечками пальцев по деревянной поверхности стола, надеясь, что пара закончится быстро. Учителя общеобразовательных предметов раньше частенько замечали за юношей одну довольно интересную особенность — он никогда не говорил, что устал, или что больше не может. Он просто продолжал улыбаться, иногда безвольно складывал руки на парту, но ручку из тонких пальцев не выпускал, глядя исключительно в учебник, даже когда глаза слипались.       Его преподаватель по фортепьяно ещё в седьмом классе сказал, что нужно стараться усерднее, работать больше, падать в голодный обморок, но выучивать каждую фразу, выучивать каждое произведение, выучивать каждый пассаж. Постукивание метронома, кажется, сопровождало его всю жизнь. Зато ни один профессор приёмной комиссии или экзаменатор ни разу не услышал неровно сыгранного проведения. Только Осаму каждый раз ломался всё больше и больше, по губам всё чаще стала скользить слегка безумная ухмылка, а ровно подстриженные ногти всё резче и резче впивались в бледную кожу ладоней.       Ноты стояли где-то на пюпитре, прямо перед глазами, но Дазай не позволял себе даже один лишний взгляд на них бросить. Всё внимание должно было быть сосредоточено на бело-чёрных клавишах и метрономе. Да только юноша всё чаще отвлекался на телефон, лежащий прямо на стопке нот на рояле. Ни одного нового сообщения. Да и кто станет ему писать? Разве что профессор или ещё какой педагог. И ещё один человек. Нет-нет, не один — двое. И оба — люди прошлого, лишь призраки. Довольно-таки давно парень видел в ленте очередной тренд — фотографии, где один человек замазан, показан призраком, лишь бледной тенью себя настоящего. Все эти люди когда-то были важными в жизни фотографов, но пропадали, пропадали один за другим.       Но разве не в этом весь смысл? Кто-то из прошлой жизни уходит, кто-то приходит, кто-то возвращается. Каждый человек по-своему особенный. Даже случайный прохожий, мимолётно улыбнувшийся тебе с другой стороны улицы, даже он особенный. Каждый человек, да, абсолютно каждый может стать для тебя кем-то важным, а может и тем, кого ты будешь ненавидеть всю оставшуюся жизнь. В ненависти ведь тоже есть смысл. Немного непонятный, для кого-то, — расплывчатый, размазанный старой акварелью по бумаге, — но самый настоящий. Если так разобраться, все чувства ведь для нас занимают некое важное место, каждая эмоция важна, словно чья-то жизнь. Да и чувствуя что-то мы тоже, как будто бы наблюдаем самую настоящую жизнь! Да, совсем крошечную, ничтожную, но такую важную... Может, пока ты шёл по улице и просто улыбался человеку, которого совсем не знаешь, сделал его чуточку счастливее. Никто ведь не может сказать, какой смысл имеет каждое наше действие и к чему оно приведёт.       Погрузившись в воспоминания, парень выбирал каждую ноту, уже механически, не испытывая никаких эмоций, просто отрабатывая и без того идеальную технику. Многие мастера не раз говорили ему о том, что с чем с чем, а с техникой у него точно всё в порядке. Проблема была лишь в том, что никаких чувств не было. Полная безэмоциональность. Иногда — наигранная злость или печаль, но никогда настоящих эмоций. Он их себе не позволял. Да только иногда человек должен чувствовать хоть что-то, кроме того, чего ему самому хочется.       Наверное, всё то, что происходило с ним в последнее время было неправильно. Неправильны были переплетающиеся пальцы его однокурсников, неправильны были взгляды, направленные в его стороны, неправильны были жесты и довольно однозначные улыбки, которыми девушки встречали его в коридорах консерватории. Но жаловаться на это тоже было бы неправильно. На дворе ещё только ранняя осень, а он уже, кажется, успел испортить всю свою жизнь. Что ж, подобное умение было у него в крови. Каждый раз, когда он хотел сделать хоть что-то полезное, получалось, как и всегда, чёрте что.       — Боже, сколько ещё времени? — Всё чаще юноша стал отвлекаться на телефон, всё чаще проверять будильник и секундомер, работающие, кажется, каждый день с семи утра и до часу ночи. Не переставая. Это пошло ещё с последних классов — ведь он мог прозаниматься несколько мучительно долгих часов, и даже не заметить этого. И это всегда было самым жутким — играть, играть, играть... Кажется, задерживаться у инструмента на несколько лишних минут, а потом смотреть за окно и видеть непроглядную темень. Родители за него беспокоились. Или нет. Осаму и сам не мог решить, что они чувствовали по отношению к своему сыну. Разве что, смешение всех эмоций сразу. Его будущая профессия не была столь прибыльной, сколь профессия отца. Бизнес родителей, хоть и приносил достаточный (хотя это слово здесь не очень подходит, ибо доход был более чем достаточен) доход семье. Он медленно рос, развивался всё время, пока Дазай жил у своей семьи. И он же эту семью рушил. Да, жаловаться было не на что — у них было всё и даже больше. Но самому Осаму этого "больше" совсем не хотелось. Наверное, было бы лучше, если бы он родился среди бедных людей в старой деревушке, жил рядом с коровами и каждое утро ходил вместо частных уроков и занятий фортепьяно доить корову.       А сейчас он не был готов к занятиям. Конкурсы — это важно. Консерватория — это важно. Но ментальное здоровье и отдых намного важнее, об этом каждый день говорят. Жаль, что он не умеет прислушиваться к людям. А стоило бы научиться, возможно, это и правда поможет. Когда-нибудь потом. Наверное. Да, наверное, поможет. Не ему.       Адель ему не писала долго, Чуя тоже молчал. Дазай просто молча продолжал заниматься, не имея абсолютно никакого понятия, чем ему заниматься дальше. Впервые за довольно долгое время пребывания в Северной Столице России ему было откровенно скучно. Да, это странно — обычно, студенты всегда знают, чем себя занять. Может, стоит сходить в бар, или кафе? Но Осаму не был ярым поклонником многолюдных мест и ходил туда только если была подобная необходимость. Куда вообще можно сходить в подобную погоду? На улице снова моросило, без зонта никуда не выйти. Разве что в библиотеку, или по магазинам пошляться. Но что ему там нужно? В том-то и дело, что ничего.       Правда, занятие нашло его само. Наверное, он был и не против сходить куда-нибудь прогуляться со сверстниками, хоть это и казалось скучным. Со взрослыми людьми всегда интереснее — они не заинтересованы такой чушью, как отношения и не влезают в спор только ради самого спора, собственно.       Осаму отложил ноты и выключил знатно действующий на нервы метроном. Он не знал, как ему быть — к конкурсу он почти готов. Единственное, что может его опять подвести, так это отсутствие эмоций. Но юноша уже давным-давно пообещал себе поработать над этим. Да, с виду он вполне искренний, но в музыке всегда можно разглядеть фальшь. Как бы ты не пытался её скрыть. От размышлений его отвлёк телефон. Ему редко кто-то писал, звонил — тем более. Обычно, это были мошенники или глупая реклама, реже — преподаватели, однокурсники и просто случайные знакомые, от всей души желающие получить внимание от такого прекрасного человека, как Осаму. Но лезть к нему в душу всегда было отвратной идеей.       — Слушаю, — спокойно отвечает он, даже не глядя на номер.       — Осаму? — Голос родной. Но обеспокоенный чем-то. Ужасно обеспокоенный. Дазай сразу узнаёт свою мать и медленно выпадает в осадок. Она никогда ему не звонила без надобности. Даже не так, она просто никогда ему не звонила.       — Что-то случилось? — Он готов ко всему. Если произошло что-то ужасное, в комнате в шкафу стоит сумка с самыми необходимыми вещами, чтобы можно было уехать. Кто знает, что может случиться в жизни? А сюрпризы Осаму ненавидел.       — Да. То есть нет... Господи, я не знаю, как тебе это объяснить, — звучит растерянно и явно немного нервозно. Или не немного. И Осаму до сих пор не понимает, что происходит. — Ты же слышал о том, что недавно фирма твоего отца вышла на международный уровень и заключила несколько крупных контрактов с Кореей и Францией?       Корея и Франция — какое гармоничное сочетание. И да, конечно же Дазай всё знает. Ему немного обидно, что никто из семьи ни разу не позвонил и не рассказал об этом ему сам, но ничего не может с этим поделать. Ему всегда было достаточно просто знать. Не спрашивать причины и уж тем более не возмущаться. Просто знать. Его всегда ставили перед фактом, не давая права выбора. Теперь и он сам научился так поступать.       — Конечно, — немного (не немного) обескураженно ответил Осаму. — Поздравляю. Но при чём здесь я? Это всё очень круто, но я, кажется, уже говорил, что не собираюсь заниматься чем-либо так или иначе связанным с управлением чем-то столь масштабным, как эта фирма. Разве не из-за этого вы с папой взяли Ацуши из приюта?       — Милый, дело не совсем в этом, — вздохнула женщина, видимо, покачав головой. — Понимаешь, одна из главных составляющих это репутация. И если у нас не будет репутации образцовой семьи, то всё разрушено. Ты ведь это понимаешь, верно?       — Я всё ещё не понимаю, зачем ты приплетаешь меня.       Осаму вышел из гостиной и, дойдя до кухни, достал из ящика растворимый кофе. Дрянь редкостная — как раз для таких случаев. Когда происходит что-то до жути отвратительное, питьё должно быть хотя немного столь же отвратительным, как и новость, которую до тебя пытаются донести. И Дазай как бы уже немного понимает, к чему мать клонит, но всё ещё не хочет до конца осознавать этого. Или ему просто хочется, чтобы она наконец сказала об этом прямо ему в лицо.       — В выходные назначена встреча у наших партнёров. И они приглашают всю нашу семью. Всю, Осаму, — добавляет она до того, как он успевает хоть что-то ответить. — Но проблема в том, что он хочет видеть тебя с девушкой. Ты же уже нашёл себе кого-нибудь?       Дазай не думает об этом. И не думал никогда в жизни. Ему ведь и не нужны были эти чёртовы отношения — всё устраивало и так, без всех. Но вот подобного приглашения он и боялся, когда фирма его отца только открылась. Осаму был популярен среди сверстников. Он был до неприличия популярен среди них. Но вот они ему абсолютно не нравились и нужны не были. В этом и заключалась проблема — он думал исключительно о музыке и, иногда, о друге детства.       — Мама, нет. Я никого не нашёл и не искал. Ты же и так всё прекрасно знаешь, — он вздохнул, отпивая растворимую гадость из своей кружки. — Подумай сама, зачем мне всё это? Я вполне себе счастлив и один.       — Нет. Ты никогда не будешь счастлив в одиночестве, милый, ты же знаешь. У тебя скоро конкурс, я слышала. Но неужели ты не захочешь провести пару дней в окружении своей семьи? Мы забронируем номер с роялем, только согласись. Прошу тебя! Репутация, помнишь?       Дазай думает. Ему правда нужно немного подумать, прежде чем соглашаться на подобное. Его родителям было всё равно. Или почти всё равно. Когда летом он убегал ни свет ни заря к лучшему другу, они молчали. Когда его первый преподаватель бил его по рукам за неправильные ноты, они молчали. Они молчали всегда. Ему почти ничего от них не было нужно — всего лишь немного внимания. В раннем детстве он, может, и получал его. Но сейчас внимания не осталось ни для кого, и Осаму тихо вздохнул, вспоминая о маленьком брате. Ему ведь только-только исполнилось семь. Должно быть, Ацуши живёт намного лучше, чем когда-то жил сам Дазай. По крайней мере, ему хочется в это верить.       — Хорошо, — выхода у него всё равно нет, и юноша прекрасно это понимает. Если семья что-то говорит, он обязан это исполнить. — Но девушки у меня нет.       — Ничего страшного, милый, я уже знаю, кого позвать! Собирай вещи, я уже купила тебе билеты на завтра, на три дня, не опаздывай. И сделай уже что-нибудь с этими мерзкими бинтами, они меня раздражают. А у журналистов наверняка появятся вопросы. Целую, с нетерпением жду нашей встречи!       И гудки. Просто телефонные гудки. Дазай с самого начала знал, что так просто его не отпустят в Питер. Он обязан родителям всем. Абсолютно всем, вся его жизнь складывается именно так только благодаря им. Так что, присутствие на какой-то небольшой вечеринке — это то самое, что он может сделать для них. По крайней мере сейчас. Да и что-то ему подсказывало, что всё давно решено и его мнение просто не засчитают. Да и билеты были куплены уже давно — в этом он был уверен. Осталось лишь загрузить некоторые вещи и сложить ноты с ноутбуком. И через несколько часов он уже будет в Токио, где это всё и проходит. Что ж, не такой уж и плохой город выбрали. К тому же, Осаму и сам давно хотел там побывать, а это неплохой повод. Жаль только, что в аэропорту его никто не встретит. Да никто и не ждёт его там по настоящему. Они всего лишь на один вечер притворятся идеально семьёй, всего лишь отыграют роли, заранее прописанные в сценарии. К подобному Дазай привык. Оставалось лишь нанести небольшой грим в виде лёгкой высокомерной ухмылки и дорогостоящего тёмного костюма от кутюр с идеально выглаженной рубашкой. И он станет звездой этого вечера. Что ж, они не пожалеют, что встретили его. Никто не жалел. А зря.

***

      Билеты в самолёт электронные и это заметно упрощает Дазаю жизнь. Да, намного лучше было бы, если бы он их распечатал, но ему не хочется привлекать внимание девушек из библиотеке к своей личной жизни, а домой принтер он приобрести ещё не успел, хотя это и облегчило его жизнь раз в сто.       — Я уже в аэропорту, — со вздохом отвечает юноша на очередной звонок от матери, даже не глядя на номер. Больше никто ему звонить не может. По крайней мере, не должен.       — Что? — Голос на том конце немного озадаченный, и Осаму мысленно хлопает себя по лбу, вспоминая о том, что теперь всё ж таки стоит поглядывать на то, кто звонит, прежде чем брать трубку. Нужно запомнить.       — Ох, господи, прости, мне мама уже шесть раз за день позвонила. Что-то случилось? — Кажется, в последнее время этот вопрос из собственных уст он слышит слишком много. Но это нормально. Нормально ведь, правда? Конечно, это нормально. Он не должен даже сомневаться в этом.       — Да нет, просто хотел узнать, как дела. Извини, я перезвоню тебе позже, пока.       Дазай качает головой, в очередной раз сосредотачиваясь на гудках. Люди обходят его, не слишком тихо перешёптываясь о том, какой он нехороший (правда, немного в более грубой форме) — встал прямо посреди дороги и не собирается никуда двигаться. Осаму не сказал ничего никому из своих знакомых и не отвечал на сообщения Чуи уже достаточно давно, чтобы тот начал волноваться. И это нормально. Зная характер Накахары, а Осаму его прекрасно знал, можно было легко убедиться в том, что одно лишнее слово или одно несказанное предложение, и он уже загоняется. Парень в очередной раз помотал головой, вспоминая о том, что это вовсе не его проблемы, и двинулся дальше. Нужно было зайти в ВИП-зону. Там как раз можно что-нибудь съесть перед вылетом и, если повезёт, даже выпить бокал шампанского. Просто чтобы расслабиться.       Самолётов Дазай никогда не боялся. Высота вызывала в нём восхищение, но никак не страх. Страх вообще не был ему присущ или свойственен. Парню просто нравилось думать, что что бы не произошло, он всегда останется в выигрыше. Наверное, единственный раз, когда он боялся лететь на самолёте был тогда, когда он летел в Питер, потому что в тот раз он и правда мог многое потерять. И под многим, наверное, в первую очередь стояла не его жизнь, а разрушенная мечта. Точнее мечта, которая могла рухнуть. Но всё прошло нормально. Даже хорошо.       Посадка на рейс прошла также относительно спокойно. Выключить телефон, пристегнуть ремень, почувствовать небольшое беспокойство перед вылетом — это уже механические действия, это уже привычка, выработанная долгим и изнуряющим трудом. Возможно, это нормально, и да, скорее всего, студенты первого курса не должны привыкать летать на самолётах чаще двух раз в год — куда-нибудь заграницу на отдых и обратно — а то и реже. Но проблема, как раз-таки и заключалась в том, что Осаму не был обычным студентом. Он принадлежал семье. Целиком и полностью принадлежал семье, хоть ему самому совсем не хотелось этого признавать. Да, принадлежать некоторым людям часто неприятно. А кому-то хочется отдать всего себя. Жаль только, что его семья (исключая младшего брата), к таким людям не относилась.       Полёт длился долго, а Дазай никогда не знал, чем себя занять на столь долгое время. Инструмента в салоне самолёта ожидаемо нет, да он бы туда и не поместился, ноты остались на дне чемодана, в ручной клади только ноутбук, телефон, планшет и небольшая записная книжка с карандашами. Хочется порисовать, но Осаму прекрасно знает, что это не его. Когда-то в детстве Чуя честно пытался научить его даже просто построить тело на белом листе бумаги. Это казалось простым, но только когда этим занимался Накахара. Сам же Дазай прекрасно понимал, что у него не получается. И не получится никогда. Это было ясно.       Да, взрослые часто говорили, что установку в голове "У других получается, а у меня нет, и никогда не получится" нужно менять на "У других получается, а значит я тоже справлюсь". Но не ему. Единственной важной вещью для его родителей являлась учёба. Фортепьяно — больше как хобби, но хобби жизненно необходимое и важное. Чтобы развивалась мелкая моторика. Никто и подумать тогда не мог, что юноша захочет сделать это занятием всей своей жизни. Но эй, он только пришёл на первый курс, он ещё ребёнок, можно сказать! Вся жизнь у него ещё впереди. А учиться на юриста или на архитектора, как того хотели родители, никогда не поздно. Всё же, быть главой совета директоров в качестве адвоката почти также престижно, как быть там, как владелец. Не настолько, конечно, но Дазай уже добровольно отдал эту роль Ацуши. Отец говорил, что ребёнок из приюта должен быть выносливым, а значит, он выдержит все испытания, какие только встанут на его пути, а мать не хотела рожать во второй раз — берегла фигуру. Осаму не спрашивали. И все были довольны. Ну, почти.       Юноша сам не заметил, как заснул в удобном кресле под музыку из наушников. Хоть он и играл классику, сейчас в его плейлисте уже не в первый раз прокручивались старые песни группы Queen, и, в принципе, он был вполне-таки доволен подобным. Это всяко лучше громко плача чьего-то малыша на заднем сидении.       О посадке объявили, когда он только проснулся. Дазай всё чаще стал замечать за собой резкое желание проспать чуть дольше положенного, и это, не то, чтобы напрягала, но жизнь портило знатно. Когда пара начинается через пять минут (и что, что она дистанционная), а ты ещё лежишь в кровати, это накладывает особый неприятный отпечаток на мозг. Не успеть ни кофе сварить, ни позавтракать нормально, а не как обычно — в спешке, каким-то простым бутербродом с сыром. А творога или даже элементарно яичницы хочется намного больше. Потом ещё сиди, жди полтора часа, чтобы нормально поесть. Впрочем, отчасти он и сам был в этом виноват — спать всё ж таки нужно ложиться пораньше.       Первым в аэропорту он видит на удивление своего младшего брата, активно машущего ему на плечах у какого-то взрослого мужчины, держащего ребёнка у себя на плечах. И это довольно... приятно? Его раньше практически никогда не встречали с самолёта — да, бывало так, чтобы за ним приехало такси, и отец пару раз сам встречал его. Но то было, когда Дазай был совсем маленьким, он тогда возвращался из зимнего лагеря, поездку в который выиграл в каком-то малоизвестном конкурсе. Лагерь ему не понравился, но, помнится, возвращаться домой было и правда круто. Особенно после такого.       — Ацу! — Он подходит достаточно близко, чтобы узнать мужчину и весело кивает ему. Хироцу-сан был одним из охранников фирмы его отца, можно сказать, другом семьи, которого Осаму видел до странного редко.       — Я рад, что ты приехал, — младший брат не выглядит грустным или сильно похудевшим с момента уезда Осаму. И его это радует. Родители хотя бы не забывают кормить ребёнка — уже неплохо. — Меня хотят отправить на курсы игры на скрипки, как думаешь, стоит?       Ацуши выглядит немного более пугливым и спокойным по сравнению с другими детьми. Он не накидывается на старшего брата с расспросами про незнакомый город в другой стране, он даже не спрашивает о полёте. Хотя его можно. Ацу боится высоты. И судить его за это ну никак нельзя. Каждый имеет право бояться чего-то, особенно, если он ребёнок. На самом деле, Дазай довольно часто волновался психическом состоянии младшего брата, но если бы тот был не здоров, это проявлялось бы в более выраженной форме, разве не так? К тому же, Осаму чувствует, когда людям плохо, а когда они в относительном порядке. И с Ацуши всё в порядке. Он уверен. После приюта многие дети замыкаются в себе, и это абсолютно нормально. По крайней мере, Дазай пытается себя в этом убедить.       — Если тебе хочется, то да, конечно. Главное, если не понравится, сумей бросить, ладно? А то потом не оторвёшься.       Разговор особо не завязывается, но это нормально. Осаму знает, что он останется здесь не на один день, а значит время у них есть. Что ж, похоже, эта неделя (или меньше, юноша точно не знал, на сколько подобное мероприятие может затянуться. Но подозревал, что за одни сутки они не управятся) обещает быть интересной. В голове проскальзывает мысль, что нужно написать Чуе. И он напишет, правда. Только позже, когда приедет в отель и всё немного успокоится. Главное не забыть. Юноша мысленно поставил в голове галочку — написать Накахаре. Не забыть.