Холодный приём

Пролог

Холод тяжёлыми, цепкими щупальцами окружает меня всю жизнь. Больно ли это? Кристально-морозно ли, подобно первому рассвету наступившей зимы? Может быть, обжигающе-леденяще, словно грозные вьюги, сметающие на своём пути всё живое? Подобно всему, чего касались нити мироздания, холод не являлся чем-то однозначно плохим или хорошим. Как солнце играет с разношерстными полутонами в бликах кристальных снежинок, холод моей жизни играл разными оттенками. Я помню отчужденно-спокойный холод собственного сердца, когда дети вокруг называли меня странным, сбиваясь в глумящиеся кучки, и отказываясь общаться с нелюдимым одноклассником. Помню горячий холод непонимания и попыток совладания с собой, когда эмоции брали верх настолько, что отражались на извечно отрешенном лице. Помню прохладу обременительного снисхождения, позволяющего общаться с собой, будто делая любезность, одалживая свое общество. И всю свою жизнь, борясь с собой, с косыми, брезгливыми или испуганными взглядами, я лишь хочу понять: есть ли в холоде что-то Светлое. Тёплое. Нежное. Живое.

Глава I. Светлый холод

Белые перчатки из мягкой кожи являются последней частью гардероба, что я надел перед выходом. Каждодневная рутина, начинающаяся с восходом солнца, успокаивает и настраивает жизнь на привычный, отточенный ритм. Неспешно собираюсь, окидывая свое отражение в зеркале, ведь мне некуда спешить. Как и вечером некуда спешить тоже, потому что никто меня не ждёт. Сложно сказать, когда моя жизнь стала такой затворнической. Возможно, дело в том, что холод сковывал меня, не позволяя сближаться с людьми. Возможно, дело в том, что я сковывал холод, не позволяя вредить людям. Жизнь нелюдимого писателя с тишиной пустующего дома, ароматом жасминового чая и мягким стуком клавиш ноутбука устраивала и меня, и холод. Однако иногда приходилось выходить в мир, как, например, сегодня. Дома закончились продукты, и, вместо того, чтобы заказать доставку, мне захотелось пройтись самому. Новому роману, что терпеливо ожидал, когда его продолжат, катастрофически не хватало описаний весенней природы: цветущих деревьев, мягко пахнущих новой жизнью; ощущения солнечных лучей, согревающих человеческие ресницы; запаха освежающего майского дождя, прибивающего дорожную пыль. День писателя не нормирован. Я мог не торопиться на городской автобус, отбывающий с остановки в 7:15, и мне не требуется личный автомобиль, недовольно тарахтящий в утренних пробках. Люди за окном с привычным и неосознанно приятным для них самих беспокойством спешат по делам, стараясь обогнать само солнце. Они окажутся уставшими, недовольными, озлобленными на утро, на будни, на дела, но это только видимость — маска. На самом деле им приятна эта занятость. Быть нужным кому-то, осознавать свою надобность на работе или в общении с кем-то приятно для них. Так они чувствуют себя нужными, даже если не пытаются понять эту простую истину. Но мне спешить некуда. Редактор терпеливо ожидает новых рукописей, зная, что документ прибудет на почту вовремя. Поклонники в спокойном предвкушении продолжают обсуждать прошлый роман в сети, пересылая друг другу в общие чаты цитаты и арты героев. Абсолютное отсутствие хоть сколько-нибудь значимых колебаний нужды, неотложных дел или форс-мажоров навело меня на мысль: а способен ли я бежать куда-то, зачем-то, для чего-то, пытаясь обогнать солнце? Утренний парк пах остатками ночной свежести и прохлады. Скоро яркая звезда согреет воздух, даря деревьям ласку солнечных лучей и теплоту своего сияния. Но пока парк выглядел только пробудившимся и отдохнувшим. Листья деревьев, наливающиеся соками, ещё не потерянные в городской пыли и жаре июля, мягко развевались в лёгких порывах ветра. Редкие людские головы мелькали на дорожках. Кто-то выходил на привычную пробежку, как тот мужчина в спортивной одежде и удобных, разношенных кроссовках. Кто-то вывел на прогулку проснувшихся питомцев, как та дама на углу, что ласково гладила за ухом горячо любимую лайку с милым ошейником. Парк дышал спокойствием и, с молчаливого согласия всех ступающих сюда — приглушенной тишиной. Мне нравилось здесь. Здесь уютно и красиво. Может быть, стоит переехать в другой дом, где будет возможность обустроить сад? Я бы мог сделать каменные дорожки, вьющиеся среди белых и голубых гортензий. А ещё я бы посадил большой куст сирени, чтобы весна рождала красивые соцветия, на которые я бы любовался, сидя на изящной скамейке. Эта мысль кажется хорошей, а потому решил запомнить её. Возможно однажды воплощу эту идею в жизнь. Я всё ещё не буду никуда спешить, обгоняя солнце, но это кажется чем-то интересным и нетипичным. Цветы вишни призывно качались под порывами ветра, заставляя обратить на них внимание, и я подчинился этому приказу. Это так красиво и так просто. Приятные оттенки лепестков подмигивали мне, а ветви колыхали их, заставляя танцевать, и я был очарован этим танцем настолько, что не заметил черно-красный вихрь, несущийся прямо в моё тело. Глухой стук двух тел и громкий вскрик падающего человека в секунду заставил меня вынырнуть из своих мыслей. Мужчина словно пытался понять, что произошло. Несколько секунд его глаза метались между собой, мной и мягкой гаревой дорожкой. А после он, поймав мой взгляд своими глазами, ослепительно и немного виновато улыбнулся. — Привет, — сказал он, чуть склонив голову набок, — и прости. За что ты извиняешься, глупый, если сам сидишь на земле и, возможно, с наливающимися болью ушибами? Молча кивнул головой, принимая не то его приветствие, не то — извинение. Молодой человек улыбнулся снова, будто моего молчаливого кивка может быть достаточно, и протянул вверх свою руку. Под моим недоуменным взглядом ему пришлось объяснить: — Помоги мне встать, пожалуйста, — с видом человека, объясняющего ребёнку, почему дважды два — четыре, произнёс он. Хорошо, что на мне перчатки. Легкая неуверенность, должно быть, заметна в моей заминке, но мужчина продолжал терпеливо ждать моей руки, хотя уже давно мог подняться самостоятельно. — Ну же, помоги мне, я ведь спешу, — повторил он просьбу с ослепительной улыбкой. И солнце вторило ему, отзывая прилипчивое облако. — Вздор, — выдохнул я, протягивая руку этому странному человеку. Он поднялся легко и непринуждённо. Очевидно, ему не больно, и помощь ему тоже не нужна. Почему же он продолжил рассматривать меня, если спешит? — Что именно ты считаешь вздором, м? Что стоит помочь человеку, которого ты сбил? — беззастенчиво спросил он, заглядывая в мои глаза, в которых, я уверен, разлилось непонимание. Каков нахал. Сам налетел, сам упал, сам обвинил меня в чем-то. Кажется, этому человеку и не нужна компания, чтобы, при желании, развязать войну. — Не волнуйся, — продолжил нахал, — я не стану требовать твоих извинений. — Я ни в чем не виноват, — ровно ответил я, обескураженный этим бахвальством, — вы сами налетели на меня. — А кто стоял посреди дороги, преграждая путь спешащему человеку, м? — не унимался незнакомец, кажется, позабывший о том мифическом опоздании, о котором сам же и говорил. Следуя его логике, я мог бы сказать, что заяц виноват в том, что его съел волк, потому что не убежал. — Нелепость, — подтверждаю собственную невысказанную мысль. Незнакомец мягко рассмеялся, продолжая рассматривать меня. Его взгляд окутывал моё лицо и одежду, останавливаясь на белых перчатках. — Красивые, — сказал он задумчиво, — зачем ты их носишь, ведь сейчас не холодно? Этот вопрос болью отозвался в моем сердце, не позволяя даже выдохнуть подобие ответа. Слишком много мыслей, слишком много воспоминаний. Тяжесть, боль, обида. В голове набатом били картинки из прошлого, и я сделал единственно верное действие — ушел. Должно быть, со стороны показалось, что я высокомерен и горделив. Сказывалась с детства привитая походка с ровной спиной и неторопливым шагом. Но внутри я чувствовал медленно убивающий меня вулкан, заставляющий позорно сбегать. Возможно, я обидел этого нахала, оставив того одного стоять на беговой парковой дорожке, но сейчас мне не хотелось думать о нём и его чувствах, и его гаснущей улыбке. Впрочем, человек не пошёл следом за мной, пытаясь догнать и извиниться. Должно быть, он вспомнил о собственном опоздании куда бы то ни было, и рванул к месту встречи. Вишня всё ещё призывно сияла под солнечным светом, но теперь я не видел её. Пытаясь успокоиться, я продолжал бесцельно бродить среди деревьев, иногда неосознанно сходя с тропинок. Видел ли я что-то впереди себя? Кажется, нет. Картинка окружающего мира смазалась, оставив только неясные воспоминания, но я продолжал ходить, и ходить, и ходить. Мне больно. Я хочу домой, но не желаю переступать порог квартиры. Мне отчаянно, бесконечно больно, и я готов признать, что больше не способен выдержать это — эту муку, это бремя. В голове крутится один единственный вопрос, преследующий меня всю жизнь: «За что?» Возможно, стоит признать, что я устал. Бесконечно, невозможно устал. И я хочу закончить это. Эта мысль не кажется неправильной. Никто не будет скучать по мне, никто и не вспомнит меня. Нет друзей, нет близких. Я один. И я больше не могу выносить это. Всё, что я хочу — покой. Не вынужденный затворнический покой усталой пустой квартиры, отдающий щемящей безысходностью в сердце. Нет. Я хочу настоящего безмятежного покоя. Чтобы сердце не болело отчаянием, чтобы руки были свободны от сжимающих тисками перчаток. И одна ясная мысль пронзает сознание: «Я готов». Я действительно готов. Готов уйти, оставить этот мир, ища за его границами что-то более… Сегодня. Сегодня я сделаю это. Огнестрельным оружием я не владел, а нож казался слишком жестоким и мучительным. Думаю, что стоит посетить аптеку и купить несколько пачек снотворного. Да, так хорошо. Словно чувствуя мои намерения, лес протестовал. Ветер поднялся чуть сильнее, ворча на меня. Будто пытаясь сказать, что жизнь священна, и я не смею посягать на неё. Но разве ветер знал, что такое отчаяние? Он свободен и бесконечен, и отчаянно нужен людям. В отличие от меня. Дорога до аптеки прошла в созерцании этого мира: бегающих людей, красоты леса, монументальности небоскрёбов вдалеке. Я видел это в последний раз и хотел насладиться этим сполна, чтобы уйти без сожалений. Их так много на моем сердце, что для сожаления о не увиденной красоте просто не хватит места. Аптекарь смотрел на меня чуть подозрительно, когда пробивал несколько упаковок снотворного, отпускаемого без рецепта, но моё молчаливое спокойствие служило ей ответом на невысказанные вопросы. Через дорогу от аптеки я случайно увидел кофейню. Меня привлек уютный дизайн вывески и гирлянды, овивающие окна. Может быть, стоило зайти и выпить чай с десертом? В последний раз. Хорошая идея. Спрятав лекарства в рюкзак, я устремился к ближайшему пешеходному переходу. Внутри пахло кофейными зернами и свежей выпечкой. Должно быть, у этого кафе своя печь. Утренние посетители стояли у кассы, не занимая места и ожидая заказ. Сейчас им нужно на учёбу или работу, и времени посидеть за приятным деревянным столиком нет. У меня же есть время всего этого мира и всего этого дня, что, по сути, для меня одно и то же. Выбрал понравившееся место и присел, не позволяя себе развязно откидываться на спинку стула. Спина осталась ровной и натянутой, пока я ожидал официанта. — Привет, готов заказывать? — спросил у меня едва знакомый голос, заставляя повернуть к нему взгляд, — о, мой утренний сбиватель, как приятно, — улыбнулся юноша, кажется, только что придумав новое слово. — Вы сами сбили себя о моё тело, — упрямо ответил я, чуть сильнее сжимая пальцами меню. Его улыбка кажется красивой, и это чувство перемешалось с воспоминаниями о собственном позорном побеге. Официант мягко рассмеялся, продолжая ловить мой взгляд, как бы отчаянно я не старался отвести его. — Ах, я сделаю вид, что не расстроен, — юноша улыбнулся, сжимая в руках блокнот к карандашом, — так решил, что будешь заказывать, вероломный ты человек? — почему он такой беспардонный? Он обращался ко мне на ты и всё время пытался задеть, будто ущипнуть словами. Неужели эта игра доставляет таким людям удовольствие? — Жасминовый чай, — просто отвечаю я. — Что-нибудь на десерт? — предложил официант, и видя мою заминку предложил сам, — как на счёт свежего яблочного штруделя, м? Обещаю, что ты не пожалеешь. В моей жизни было немного сладостей во всех возможных смыслах этого слова. Наверное не будет ничего плохого, если в свой последний день я угощу себя чем-то вкусным. Кивнул на его предложение, и официант ярко улыбнулся мне, неосознанно кивая в ответ, пока он записывал заказ. — Подожди несколько минут, мы заварим чайную смесь для тебя, — юноша ушел, плавно взмахнув длинными волосами, что были собраны наполовину в хвост красивой красной лентой. В ожидании своего чая я отвернулся к окну, пытаясь разглядеть и запомнить как можно больше всего, что проносилось перед глазами. Я действительно готов уйти, но воистину говорят: «Перед смертью не надышишься», и я старался увидеть, прочувствовать и запомнить. Надеялся лишь, что моя следующая жизнь будет счастливее. Задумчиво достал из рюкзака записную книжку и ручку. Я с трудом мог выражать свои мысли в речи и разговорах, но писательская карьера научила отражать их на бумаге. На бумаге слова лились спокойно и чётко, подобно горной реке, что методично прокладывала себе путь через каменную твердь, донося мысль до сердец читателей. Написать прощание на всякий случай казалось правильной идеей, и я подчинился ей, обхватывая пальцами ручку. Первые слова и фразы получились корявыми и странными, будто противясь моему желанию. Несколько страниц испорчены неудачными попытками. Но вот я нашел нужную мысль, плавно и ровно выводя нужные иероглифы, и короткое письмо складывалось в нужный мне результат.

«Брат, сегодня я был в весеннем саду и наблюдал чудесное возрождение жизни. Старые, скрючившиеся деревья вновь засияли под напором горящего солнца и тёплого ветра, одаривая прохожих мягким цветом вишни. И я понял, что там, где, кажется, уже нельзя помочь, нельзя спасти, можно вдохнуть жизнь. Но для этого нужно умереть. Как умирает сад зимой, чтобы возродиться в весеннем цвету, уже освобожденным от гнёта листьев прошлого лета. Как сжигают поля, чтобы избавиться от сорняков, позволив новой траве быть яркой, налитой соком.

Прости, во мне говорит писатель.

Я привык общаться с людьми через бумагу и иероглифы, что написаны, но не сказаны.

Сегодня я усну. Подобно саду холодной осенью я окунусь в то, что люди называют смертью, и бесконечно боятся.

Ты должен знать, что я готов. Я хочу этого. Мне не страшно. И ты не виноват. Никто не виноват, на самом деле, кроме меня самого.

Вряд ли ты когда-нибудь увидишь это письмо, но даже такое прощание с тобой драгоценно для меня.

В этой, следующей и во всех жизнях,

твой брат»

Мне хочется плакать. Исписанная страница смотрит на меня тяжёлыми эмоциями, что я сам запечатлел, пока выводил иероглифы. В свой последний день я вынужден признать: я скучаю, и мне больно, и мне одиноко. И я хочу домой. — Твой заказ, — лёгкий голос отвлек меня от предистеричного состояния, что было готово проглотить меня подобно зверю. — Спасибо, — тихо ответил я, глядя, как официант раскладывала на столе приборы. — Сегодня штрудель особенно хорош, — похвалился официант, — я сам делал тесто и начинку. И, несмотря на то, что ты сбил меня, я хочу, чтобы тебе понравилось, — что я должен на это ответить? — Почему вы готовите, если работаете официантом? — решился спросить, чтобы поддержать разговор. — О, потому что это мое кафе, я хозяин, — улыбаясь, ответил мужчина, и не спрашивая разрешения, присел напротив, — мне нравится готовить и нравится общаться с людьми. Так что я и тут, и там. Правда, когда я только начинал это дело, мои навыки готовки включали в себя использование трех пачек специй за раз. Что поделать, люблю острое. Пришлось переучиваться и буквально бить себя по рукам, — рассмеялся он. Почему он такой? Почему он весёлый и такой яркий. Всё старался разговорить меня, выдать что-то и как будто взбодрить. Неужели этот человек не видел, что я давно потерян? Меня не спасти. Я тону. — Зачем сыпать в тесто для выпечки острые специи? — Хороший вопрос, господин сбиватель, — ответил хозяин кафе, — потому что это вкусно. Другого ответа у меня нет. — Как сладкая острая выпечка может быть вкусной? — изумился я, — это против правил. — Каких правил? — озорно спросил мужчина, — кто придумал это правило, что выпечка должна быть сладкой, а суп — солёным? Люди делают так, потому что так проще всего. Проторенная дорожка с кучей готовых рецептов. Гораздо интереснее найти свой рецепт, не думаешь? — Поэтому вы высыпали в тесто три пачки перца, — кивнул я головой, подытоживая его мысль. — В том числе, — рассмеялся хозяин кафе, — раз уж мы так хорошо понимаем друг друга и рецептуру, как на счёт познакомиться, м? — он озорно наклонил голову к плечу, рассматривая меня, — Вэй Усянь или Вэй Ин. Можешь звать меня Усянь или Ин, как хочешь, я откликаюсь на всё. Я помедлил немного, собираясь с мыслями. Зачем называть свое имя человеку, если это мой последний день. Мы больше никогда не встретимся, но, если честно, его улыбка грела что-то внутри. Что-то далёкое, жухлое, как умирающий слабый росточек; что-то, задавленное тяжестью и безысходностью. Я бы хотел познакомиться с ним раньше. Возможно, мы бы стали друзьями. Но, если сейчас это невозможно, я хотел бы встретить его в следующей жизни. — Ванцзи, — просто ответил я, собравшись с мыслями, — Лань Ванцзи. — Хорошо, Ванцзи, — кивнул Усянь, — ты всё ещё не притронулся к своему заказу. Пожалуйста, ешь, пока не остыло. Потом будет не так вкусно. — Мне неловко есть одному, — признался я, чуть подвигая блюдце с десертом и протягивая своему собеседнику ложку. Делиться внезапно оказалось приятно. Усянь мягко рассмеялся, глядя на это: — Лучше подожди меня, пока я принесу себе кусочек. Отбирать еду у клиентов? Такая репутация мне не по душе, — подмигнул он мне и ушёл на кухню. В ожидании своего внезапного собеседника, я рассеянно разливал чай из маленького изящного чайника в пиалу, когда внутренние переживания вылились в подрагивающие пальцы. Не удержав посуду в дрожащих руках, я тут же ощутил, как горячая вода обожгла мою кожу через белые перчатки. Не медля, я встал и направился в уборную, на ходу снимая с кистей грязную ткань, пока кожа горела краснотой. Уборная встретила меня чистотой и пустыми помещениями, так что, не беспокоясь о людях, я аккуратно опустил руки в холодную воду. Когда холод окутал покрасневшие кисти, дышать стало проще. После пришлось опустить в воду также и сами перчатки, пытаясь вывести чайные пятна с белой ткани. Перед выходом я обдал их теплым воздухом из сушилки для рук. Меня не было довольно долго, так что когда вернулся к столику, Усянь уже сидел на своем месте, ожидая начала трапезы. Перед ним призывно стояло пирожное, как мне показалось, с красной кондитерской посыпкой. И только когда я сел на свое место, запах и вид этой посыпки сообщили, что Усянь посыпал пирожное перцем. — Я бы сказал, что вы оскорбляете все кулинарное искусство, прошедшее тысячелетний путь, — ровным голосом сообщил я, пытаясь бороться с неприятными ощущениями на руках от всё еще влажных перчаток. — Ну а ты оскорбил этот прекрасный чай, — парировал Усянь, — тем, что разлил его вместо того, чтобы выпить. — Вздор, — выдохнул я, принимаясь за ожидающую сладость. — Объяснишь, почему? — улыбнулся собеседник. — Я не выбирал разливать горячий чай на свои руки. Вы же сознательно обсыпали сладкое пирожное перцем. — Надеюсь, с руками все в порядке, — проговорил Усянь, осматривая перчатки, — тебе бы снять их. Только кожу раздражаешь тканью. — Спасибо за беспокойство, — я пожал плечами, — штрудель действительно вкусный. — О, ты оценил мои труды, — хозяин кафе подмигнул, — удивительно. В один миг хвалишь, а потом ругаешь. Чувствуешь приятную остринку на языке? — шкодно улыбнулся Усянь, — знаешь, когда я разрабатывал этот рецепт, один знакомый сказал мне… Он говорил, говорил и говорил. Рассказывал о том, как пытался добиться идеальных рецептов от себя, закармливая свою семью, что была его дегустаторами. Как смеялся с кислых гримас на их лицах, когда Усянь чуть переборщил с лимонной кислотой. А я слушал. Слушал и радовался за него, потому что у него такая хорошая жизнь: семья, любимое дело и горящие глаза. Было приятно сидеть в кафе, слушая чужой гомон, наслаждаясь вкусным десертом и отменным чаем. И я почти забыл о своих планах. Почти. Прошло около получаса, когда у здания показалась машина с товарами, и Усяню пришло время уходить, чтобы заняться работой. Я почувствовал, как мое лицо обрело ореол грустной задумчивости, и, должно быть, Усянь заметил это. — Уже уходишь? — спросил он, заглядывая в глаза. — У меня дела, — ответил я спокойно, замечая, как того чуть передернуло, но не обратил особого внимания, — у вас тоже, я полагаю, — я кивнул на машину за окном. — У меня идея, — вдруг воодушевленно сказал Усянь, чуть подпрыгивая, — как насчет того, чтобы тебе прийти сегодня сюда после закрытия, м? — Зачем? — Я, — Усянь, кажется, чуть замялся, — я готовлю новые рецепты, но все слишком заняты, чтобы пробовать их. Будешь моим дегустатором? В благодарность я назову новый десерт в твою честь, Ванцзи, — он весело подмигнул. — Не стоит, — качнул я головой, раздумывая над предложением. — Раз ты согласен, дай мне свой номер телефона, чтобы быть на связи, — Усянь достал свой из кармана. — Я не говорил, что согласен, — возразил я. — Ты промолчал, и я согласился за тебя, можешь не благодарить за сэкономленное время, — он улыбнулся, — диктуй номер, — продиктовав несколько цифр, я почти сразу услышал звонок. — Теперь и у тебя мой номер есть. Кафе закрывается в девять вечера, жду тебя тогда же. Только попробуй не прийти, Ванцзи, — грозно указал пальцем Усянь, — иначе я найду тебя и обеспечу всю твою еду годовым запасом острого перца. — Слишком большие затраты, — возразил я, чуть приподняв бровь. — Материальная сторона вопроса — моя головная боль, Ванцзи, но не переживай, денег на эту затею мне хватит, — Усянь ярко рассмеялся и ушел на кухню, оставляя меня одного. Вместе с ним ушел так легко чувствующийся флер легкости и яркости. Он был похож на фейерверк из безумных сочетаний цветов. Такой же яркий и безумный, как и его рецепты. С ним было приятно познакомиться. Однако мне действительно было пора уходить.

***

Квартира встретила меня привычной тишиной и спокойствием. Здесь всегда было тихо. Не играла громкая музыка, на которую во всех комедиях обычно жалуются соседи. Я не просверливал с помощью дрели дыры в стенах и в головах раздраженных ближних жильцов. Рюкзак остался на подставке, когда я прошел к своему любимому креслу, в котором покоился ноутбук. Думаю, я мог бы написать пару строчек в свой незаконченный роман, прежде чем приступить к тому, за чем вернулся в квартиру. Писать было нелегко. Пальцы в неуверенном положении замирали над клавиатурой, будто мне действительно было нечего сказать, чтобы закончить главу. Десять минут, двадцать. Я просидел с текстом перед глазами полчаса и не написал ни строчки. Все, что выходило, тут же отправлялось в корзину. «Может быть, это знак? — подумалось мне вдруг, — если мне больше нечего сказать, значит, пора». Снотворного оказалось много. Пришлось потратить несколько минут только на то, чтобы высвободить все таблетки из шелестящих упаковок. Что ж, стакан с водой готов. Снотворное готово. Письмо брату, который никогда не прочтет это — тоже. Как только я поднес ко рту первую таблетку, в комнате зазвонил телефон, отвлекая. Пришлось отложить все из рук и пройти на источник звука. Звонок был от незнакомого номера. — Хэй, Ванцзи, как дошел до дома? — спросил из динамика веселый голос. — Вэй Усянь, — поздоровался я, — зачем ты звонишь, мы попрощались час назад. — Разве это плохо, что твой новый друг переживает за тебя и интересуется тобой? — Мы не друзья, — устало отметил я, выдыхая. — Лгать нехорошо, — мягко пожурил Усянь, — особенно самому себе. Мой штрудель покорил тебя, а путь к сердцу мужчины лежит через желудок. — Но ты не претендуешь на мое сердце, — выдохнул я. — Я бы не был столь категоричен, — сказал Усянь, и я услышал в его словах улыбку, — чем ты занят? — Я, — я замялся, не зная, что ответить, — сидел за документом. — О, — встрепенулся Усянь, — ты работаешь из дома? Я отвлекаю? — Нет, я писатель. — Потрясающе, — выдохнул мой собеседник, — я просто обязан прочесть твои книги. Когда придешь сегодня в кафе, мы обязательно поговорим об этом, — «Или ты поговоришь, а я послушаю», — подумалось мне. — Мгм. — Очень информативно, Ванцзи, — рассмеялся Усянь, — но мне пора, клиенты прибывают, скоро ланч. Не против, если я буду писать тебе время от времени? — Ты уже позвонил и позволения не спрашивал, — напомнил я. — Точно, — улыбнулся он, — тогда я спрошу иначе, дорогой писатель. Когда я напишу тебе, обещай, что ответишь. — Вздор, — я фыркнул. — Обещай, — настаивал Усянь, и почему-то у меня не выходило противиться ему или злиться за излишнюю беспардонность. — Мгм. — Мгм — что, Лань Ванцзи? — Хорошо, если ты напишешь, я отвечу. — Чудненько, — просиял Усянь, и я почувствовал его улыбку через телефон, — тогда я пошел. Удачно закончить главу! Буквально через минуту пришло первое сообщение, что гласило: «А ты печатаешь или пишешь от руки?»

***

По итогу в этот день я не смог совершить задуманное. Усянь писал практически все время, будто поток его мыслей и вопросов был неиссякаем, а я обещал отвечать. Темы разговоров с ним кидало от кулинарии до природы, машин и профессий. Усянь: Как считаешь, что лучше нарисовать на кофе: котенка или солнышко?

Ванцзи:

Смотря, зачем.

Усянь: Ну, допустим, чтобы умилиться.

Ванцзи:

Кроликов.

Усянь: Очаровательно, Ванцзи! И чтобы они обязательно терлись носиками. Я сделаю этот рисунок фирменным. Ты — моя муза! Он писал и писал, а я вдруг подумал, что отвечаю ему с легкостью. Когда над главой сил работать не было, и я решил было, что мне нечего сказать этому миру, появился Усянь, и переписка с ним вмиг развеяла мои мысли. День отбивал час за часом. Я вспомнил, что так и не купил продуктов, собственно, за коими выходил сегодня утром из дома, но есть не хотелось. Когда наступил вечер, я переоделся и отправился уже знакомой дорогой через парк. Парк преобразился, и я не знаю, смог бы описать эту красоту на бумаге. Наполненный утром предвкушением и еще сонной бодростью, сейчас он играл загадочными красками, завлекая на темные тропинки. На двери висела табличка «Закрыто», когда я подошел к кафе. И не успел достать телефон, чтобы позвонить Усяню, он сам вышел на улицу. — Я держал дверь открытой для тебя, — улыбнулся он вместо приветствия. Оно, собственно, было и не нужно после переписки, длившейся целый день. Мы зашли внутрь, и атмосфера закрытого кафе окутала меня. Темное помещение, не обремененное лишним светом, выглядело уютно в своей усталой после рабочего дня красоте. То же я мог сказать и про хозяина кафе. Его хвост разметался, пряди выбились от целого дня бега между столиками, кухней и поставщиками. Одежда примялась, руки и ноги наверняка устали. Но он выглядел настолько уютно в своей простой усталости, которую не скрывал, что я, кажется, залюбовался, а он, кажется, это заметил. — Выгляжу не очень? — спросил он странным полушепотом, будто тоже чувствовал магию пустого зала и не хотел нарушать ее. Я лишь покачал головой, пытаясь показать, что он говорит глупости. Усянь, возможно, понял меня, потому что ярко и тепло улыбнулся, отворачиваясь по направлению к кухне. Его улыбки приятные. — Вот здесь творится магия, — он обвел рукой пространство кухни, — нравится? — Почему-то мне кажется, — неуверенно произнес я, — что после тебя здесь все в муке. — Ты абсолютно прав! — Усянь ярко рассмеялся, смотря на меня горящим взглядом, и я вдруг понял, что, кажется, пошутил, — ох, Ванцзи, твои ушки очаровательно красные, это мило. — Не милее кроликов, — возразил я, глядя, как тот доставал тестомесительную машину и продукты. — А вот тут я бы поспорил, господин писатель, но хочу поговорить о другом, — он разложил продукты на столе, — итак, Ванцзи. — Итак, — повторил я. — Ты писатель. — Мгм. — Удивительно, — фыркнул он, отмеряя граммовки на весах, — как писатель может быть настолько немногословным? Твоя профессия же буквально состоит из того, чтобы складывать слова в красивые предложения. — У тебя неправильное представление о писательстве, — я пожал плечами, рассматривая его порхающие над продуктами руки. Усянь смешивал начинки, добавлял муку в коржи, изобретал украшения. Действительно магия. — Тогда расскажи, как правильно, — улыбнулся он. — Я создаю истории, как художник пишет картины. Смысл не в том, чтобы составить слова в правильном порядке, а в том, чтобы донести мысль. — Воооот, — довольно протянул Усянь, — самая длинная фраза от тебя, что я слышал за целый день! Теперь ты похож на писателя. И какие же мысли ты доносишь? — Их много, и они разнятся, — я пожал плечами. — Ну вот, опять, — Усянь со смехом закатил глаза, — не успел я насладиться целыми предложениями в твоем исполнении, как ты вновь перешел к обрубышам. — А ты любишь выдумывать слова, — заметил я. — И слова, и рецепты. Это познавательно, знаешь? — подмигнул Усянь. Он продолжал колдовать над своим новым шедевром, добавляя щепотку цедры и корицы. Он рассказывал о своей жизни и о том, как придумывал декор для кафе. А я сидел рядом, облокотившись на свободный стол, и слушал его веселое щебетание. И стыдно было признаться самому себе в том, что я на целый день забыл о своих планах за перепиской с ним, за любованием его работой. — О чем задумался? — улыбнувшись, спросил Усянь. Ответить мне было нечего, так что я пожал плечами, — Как насчет помочь мне, м? — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — я подошел к раковине, чтобы вымыть руки. — Просей немного муки для меня вот сюда. Мы провели на кухне несколько часов. Он говорил, а я слушал и помогал в каждой его просьбе. Он дал мне попробовать целых пять новых десертов, и рецепторы, не привыкшие к настолько яркой еде, почти взбунтовались против меня. Пирожное с шоколадом и кокосом казалось слишком сладким и приторным, что Усянь пообещал учесть, однако пирог с банановым кремом получился изумительным. И когда я сказал об этом, Усянь засиял. После готовки и дегустации пришлось отмыть всю использованную посуду и поверхность. И пусть Усянь был хозяином кафе, мне понравилось, насколько он не чурался любой работы: ходил с тряпкой, губками и моющими средствами с гордой осанкой. — Ванцзи, — позвал он шепотом. — М? — Берегись! — крикнул Усянь и тут же с громким хохотом окатил водой, что до этого держал в своих ладонях. Реакция на громкие звуки не подвела, и я тут же скрылся за ближайшим холодильником, слушая, как он смеется. Короткими перебежками, параллельно уворачиваясь от хохочущего Усяня с водой на ладонях, я добрался до раковины. — О нет, — простонал он, — нет-нет-нет, Ванцзи, даже не смей, — он с улыбкой попятился назад, потому что в моих руках уже, очевидно, была вода. Весь тот порядок, что мы успели навести, был намертво потерян: от наших перестрелок растеклась вода, и попадала посуда от неаккуратных увертываний, но никто не расстроился от этого. Усянь смеялся и искренне наслаждался простой детской игрой, а я наслаждался его смехом. Но всему приходит конец, и этот вечер должен был рано или поздно закончиться тоже. Когда мы вышли в теплую весеннюю ночь, на часах отразилась полночь. — Прости меня, — виновато сказал я, ловя недоуменный взгляд. — За что? — Уже полночь, а тебе завтра рано вставать. — Прекращай, Ванцзи, это было изумительно, — улыбнулся он, — я запомню все твои комментарии. Может дело в том, что ты писатель и хорошо излагаешь мысли, может — в том, что нечасто ешь сладкое, но твои слова были четкими и по делу. Ты мой лучший дегустатор, и я обязательно назову свой десерт в твою честь, как и обещал, — он подмигнул мне, а я вдруг подумал, не болят ли его веки от такого количества подмигиваний. — Перестрелку водой тоже запомнишь? — О да! — воскликнул Усянь, — еще никогда в моей жизни уборка не приводила к такой катастрофе. Ну и бардак же мы устроили! — Ты. — С чего это я? — удивился он. — Начал это ты. Я просто убирался, а ты уже второй раз за день обвиняешь меня в том, чего я не делал. — А первый когда был? — Усянь насмешливо склонил голову набок. — Ты сказал утром, что упал из-за меня, — терпеливо объяснил я этому великовозрастному ребенку в теле мужчины. — Ванцзи, ты ужасно злопамятен, ты в курсе? — усмехнулся Усянь, — но да, ты виноват передо мной, — и не успел я возмутиться этой наглости, он продолжил, — так что завтра ты отправишься со мной на пикник. — Пикник? — Ага, весна на улице или как? Возьмем еды и пледы, пойдем в парк и сядем где-нибудь на траве. У меня завтра выходной, а если тебе нужно писать, то просто возьми с собой ноутбук. — Что будешь делать ты? — спросил я. — Буду любоваться тобой, — рассмеялся Усянь, — а вообще, мы сходим в книжный магазин, и я куплю книгу твоего авторства. Такая возможность — прочитать что-то и тут же задать вопрос писателю. Буду лежать на пледе и отвлекать тебя вопросами по тексту, — сказал он твердо, — не против? — Мгм, — я покачал головой и понял, что действительно не был против. — Тогда завтра в девять утра. Напиши мне, как будешь дома, — сказал Усянь и, помахав мне рукой на прощание, сел в подъехавшее такси, пока я остался ждать свою машину.

***

Мы сидели на мягком пледе, что лежал на аккуратно подстриженной траве, в приятной тишине. Сегодня утром практически сразу после подъема мне пришло сообщение: Усянь: Доброе утро, мой лучший дегустатор и виновник моих бед, как спалось? Мы попрощались перед сном, когда каждый сообщил в смс, что уже дома. И общались утром тоже, потому что решали, кто возьмет пледы, кто — еды, и в какой книжный лучше ехать. — Знаешь, у тебя очень красивый слог, — отстраненно сказал Усянь, будто и не понимая, что обращается ко мне, — природу описываешь мастерски. Теперь я понял слова про художника и картину. — Где ты сейчас? — спросил я, не отвлекаясь от ноутбука на своих коленях, пока моя спина опиралась на могучий ствол ясеня, в тени кроны которого мы сидели. — Они уже прошли лабиринт и сейчас сидят в пустыне. — Скоро будет моя любимая сцена, — отстраненно заметил я. — Со звездным небом? — с улыбкой предположил Усянь, — я сейчас как раз ее читаю. Красиво. — Мгм. Усянь читал мой первый роман, который я написал несколько лет назад. На самом деле я хотел предложить ему что-то более новое, однако обложка книги, на которой был изображен Млечный путь, покорила его. — Подожди-подожди, — затараторил он, как только мы вошли в книжную лавку и подошли к стенду, — то есть, ты хочешь сказать, что ты — Ханьгуан-цзюнь? Тот самый? — Мгм, я, — ответил я тогда и почувствовал, что уши чуть покраснели. — Обалдеть, — просто ответил он, выдыхая с большой силой, — сколько людей знают, что он — это ты? Готов поспорить, что немногие. — На самом деле, — я неуверенно отступил на шаг назад, — никто. Редактор и издательство тоже не в курсе, все происходит онлайн. — Боже мой, — выдохнул Усянь и улыбнулся настолько ярко, что в груди кольнуло, — обещаю, что сохраню твой секрет. Каково рассказывать о таком человеку, с которым знаком сутки? — Странно, — я пожал плечами, не зная, как выразить мысль точнее. — Что ж, тогда начнем сначала, чтобы познакомиться с тобой основательно, — он подмигнул, — тем более, что эта обложка просто восхитительна. Скажи, что ты сам выбирал ее. — Мгм, — я кивнул, а потом услышал восторженный писк. Продавец неприязненно покосился на нас. После книжной лавки мы пришли в парк, где выбрали чудной красоты ясень, чтобы устроить здесь свой привал. Утро играло сонными красками, зазывая людей просыпаться, пока мы в приятной тишине и за редкими разговорами коротали время. — Ванцзи, — позвал меня Усянь, и я поднял голову. — М? — Это очень интересный диалог про судьбу вот здесь: «Человек сам плетет нити своей судьбы, подобно пауку, и только ему подвластен конечный результат» — «Однако ж узор у паутины всегда одинаков». — Я помню, — кивнул я. — А ты сам как считаешь, судьба предопределена или мы главнее? — А ты? — мне захотелось уйти от ответа на такой вопрос. — Даже не знаю, — задумчиво произнес Усянь и действительно задумался на пару минут, отложив книгу, — все же мне хочется верить, что только наши решения приводят нас к финалу, а не чья-то рука. Это честнее, как считаешь? — Имеет место быть, — кивнул я, оглядываясь на собеседника. — То есть ты не согласен? — В какой-то степени, — я пожал плечами, — мы правда сами выбираем свой путь и следуем ему, согласно нашим поступкам. Но есть вещи, что предопределяют нашу жизнь, и я говорю не о метафорической судьбе. Это наши родители, например. Они когда-то выбрали свою жизнь и мы родились в тех условиях, что есть. Но ведь могли родиться в других. Получается, люди предопределяют нас, а мы — их. — Вау, — прошептал Усянь, глядя на меня во все глаза, и я внезапно смутился от такого пристального взгляда, — это слишком красиво Лань Ванцзи, теперь я на сто пять процентов верю, что ты писатель. — Читай дальше, — прошептал я в ответ и постарался вникнуть в работу, пытаясь забыть восхищенный взгляд. Мы провели в парке несколько часов, пока голодные желудки не потребовали еды, ведь был уже обед. Тогда мы неспешно собрали вещи и отправились в кафе. — Ты знаешь, что твоя еда выглядит непростительно скучно? — осведомился Усянь, когда принесли заказ. И если его мясо горело количеством красного перца, то моя рыба и овощи на пару были покрыты ореолом пресности и простоты. — Зато ты назвал меня своим лучшим дегустатором, — парировал я, пока Усянь пытался отсмеяться. — Подловил, — улыбнулся он, — ешь давай.

***

Мы виделись практически каждый день, а когда не получалось, Усянь закидывал сообщениями. И я честно отвечал практически на каждое, потому что помнил о данном обещании в первый день нашего знакомства. Усянь: Чем занят сейчас?

Ванцзи: Заканчиваю главу.

Усянь: А я только разобрался с поставщиками. Сегодня вечером после закрытия жду тебя в кафе.

Ванцзи:

Зачем?

Усянь: Я закончил новое пирожное. Сегодня твой финальный этап дегустации.

Ванцзи:

Придумал название?

Усянь: Синий бархат. Как тебе? Оно в честь тебя, мой дорогой Лань, тоже синее. И декором я сделаю белые блестки, как Млечный путь на твоей первой книге. Что скажешь?

Ванцзи:

Убожество.

Усянь: Не верю, попробуй еще раз и с чувством.

Ванцзи:

Убожество!

Усянь: Воооооооооот :) Я сидел уже на привычной кухне закрытого кафе и держал руку на глазах. Так попросил Усянь. — Все, можешь открывать, — услышал я улыбчивый голос. Передо мной стояло несколько пирожных глубокого синего цвета с декором из блеска и маленьких звездочек. Два пирожных были пронзены зажженными свечками. — Зачем это? — удивился я, рассматривая новый десерт. — Сегодня неделя нашего знакомства, Ванцзи, — улыбнулся Усянь, — давай отметим. И мы действительно отметили. Отметили бесподобными пирожными, созданными рукой Усяня, разговорами и спорами на сложные темы. На город опустилась ночь, на входной двери висела табличка «Закрыто», люди готовились ко сну. И только мы вдвоем, поглощая синие пирожные, сидели на полутемной кухне. Он говорил. А я слушал.

***

Усянь: Доброе утро, мой любимый писатель, как спалось?

Ванцзи:

Откуда в тебе столько жизнерадостности с утра, если ты сам говорил, что не любишь ранние подъемы?

Усянь: Все дело в том, что сегодняшний день мы проведем вместе.

Ванцзи:

Да ну?

Усянь: Здорово, правда?

Ванцзи:

Ты кое-что забыл.

Усянь: Правда? Что?

Ванцзи:

Спросить меня.

Усянь: А, нет, все в порядке, ты согласен :)

Ванцзи:

Ты ужасный человек.

Усянь: Ах, это лучшая похвала!

Ванцзи:

И что ты задумал?

Усянь: О, мы поедем за город!

Ванцзи:

Зачем?

Усянь: Сюрприз. Не могу сказать, что именно сделало Усяня молчаливым: то ли дорога, по которой мы двигались в сторону границы города; то ли его сосредоточенность как водителя; то ли моя излишняя задумчивость. Постепенно монументальная застройка центра сменялась спальными районами, а после — лесами и открытыми пространствами. Город редел, уступая место природе и воздуху, машина мерно двигалась по извилистой дороге, проносясь мимо красиво нависающих над дорогой деревьев. Пока я ожидал его, зашел на кухню выпить воды и открыл шкафчик, откуда на меня посмотрела гора таблеток. Тех самых, что я должен был выпить за раз, но позвонил Усянь. И это заставило меня вспомнить и задуматься. Полторы недели прошло с того порыва, но так много изменилось. Действительно ли я хотел того, или это было секундной слабостью? Что случилось бы, если бы Усянь не позвонил? Все дело в нем, не так ли? — Ты еще более тихий, чем обычно, знаешь? — осторожно спросил он, держа двумя руками руль. — Не люблю разговаривать в дороге, — пожал я плечами. — Понимаю, — хмыкнул Усянь, — когда есть ты, музыка и дорога, больше не нужно ничего. Я только хочу убедиться, — он неуверенно покосился на меня, — что ты действительно не против, что я так тебя сорвал с места. Может, ты поэтому грустный, я же не знаю. — Все в порядке, — заверил я, — если бы у меня были дела, я бы сказал. — Хорошо, — ярко улыбнулся Усянь, — готов услышать нашу сегодняшнюю программу? — я кивнул, — что ж, я нашел интересный комплекс в лесу с деревянными домиками. Природа и тишина — все, как ты любишь. Погуляем, отдохнем. А вечером устроим ночевку под открытым небом, чтобы посмотреть на звезды. — На звезды? — удивился я. — Ага, — Усянь открыто улыбнулся, — я читал, что весной хорошо видно звездопад в созвездии Лиры. Возьмем пледы и подушки, устроимся на гамаках. — Почему ты делаешь это? — спросил я. И, может быть, мой тон был слишком громким или резким, потому что Усянь вскинул взволнованный взгляд. — Делаю что? — Все это, — объяснил я, выдыхая, — пишешь мне, звонишь, куда-то тащишь постоянно. — Тебе это неприятно? — он чуть крепче перехватил пальцами руль. — Наоборот, — он не должен был услышать мой тихий шепот, но все же услышал. — Тогда в чем проблема? — он улыбнулся уже чуть спокойнее. — Потому что я не понимаю твоих мотивов. — А как бы ты сам их описал? — Так, как не хотел бы давать себе ложных надежд, — выдохнул я и отвернулся к окну, желая показать, что не хочу продолжения разговоров. Мы проехали еще около часа. Асфальт успел смениться мягкой проселочной дорогой, по краям которой успели распуститься первые цветы, а деревья закрыли собой вид на горизонт. Здесь было красиво и пахло весенней свежестью. Когда мы вылезли из машины, Усянь, молчавший почти час, все же не выдержал и подошел ко мне. Он смотрел на меня со сложным выражением лица, а потом сказал: — В день, когда мы познакомились, я видел, что тебе было очень грустно. Ты мне нравишься, мне нравится быть твоим другом. Надеюсь, подобные мотивы сделать тебя счастливым не покажутся тебе оскорбительными. — Спасибо, — больше на это мне ответить было нечего. Я отвык от заботы, и чужое проявление чувств ощущалось чем-то теплым и приятным, словно мягкий плед. Мы гуляли по лесу, устроили перекус за столом прямо на улице, беседовали, и я успел поработать над новой книгой, пока Усянь читал мой роман. Он уже успел прочесть книгу, на обложке которой блистал Млечный путь, и теперь читал вторую. Я же за полторы недели знакомства с Усянем успел дописать рукопись и отправить редактору. Когда на лес опустилась ночь, вбирая в себя остатки смущенного заката, мы устроились на небольшой поляне, что была окружена лесом. Из сухих веток получился отлично горящий хворост. Костер приветливо танцевал языками пламени, согревая наши протянутые ладони. Усянь искренне наслаждался этой атмосферой, постоянно улыбаясь. И я не знаю, что было теплее: огонь костра или его улыбка. — Смотри, Ванцзи, — улыбнулся Усянь, — первая звезда зажглась. Совсем скоро можно будет увидеть звездопад. — Ты уже придумал желание? — спросил я. — Все по стандарту, — пожал плечами Усянь, — чтобы у родных и близких все было хорошо. — А как же ты? — А что я? Если счастливы они, счастлив и я, — улыбнулся он. — Тогда я загадаю это, — тихо сказал я. — Загадаешь что? — Счастье. Для тебя. — О боже, Ванцзи, — Усянь приложил руку к сердцу, делая умирающий вид, — предупреждай, когда говоришь такие вещи, иначе я умру, как сейчас. — Переигрываешь, — просто ответил я, и мне показалось, будто я почувствовал улыбку на своем лице. Это чувство было новым, странным. Будто я не знал, что так могу. — Вау, — тихо шепнул Усянь, — улыбайся чаще, Ванцзи, это красиво. Мы сидели перед костром, изредка подкидывая в него новые веточки, и кутались в пледы. Если весенние дни дышали наливающимся жаром солнца, то ночи все еще были холодны. — Ванцзи, смотри! — крикнул Усянь, вскидывая руку и указывая в небо, — там звезда только что упала, видел? — Нет, не успел, — ответил я, — подожду другую, — и посмотрел прямо в его глаза. — Тогда не отвлекайся, ты все пропустишь. Вот! Вот, видел? — Да, — я выдохнул, рассматривая, как большой метеор сгорел в атмосфере, оставляя за собой длинный хвост, подобно комете. — О, еще одна! Восхитительно, — с чувством сказал Усянь, высоко задрав голову. Мы неотрывно следили за небом, не обращая внимания на то, что затекла шея, — знаешь, я впервые смотрю на звездопад. В городе этого не видно. А целенаправленно ехать в лес, чтобы посмотреть на звезды, казалось странной идеей. — Что-то изменилось? — тихо спросил я. — Всё, — просто ответил Усянь, улыбаясь небу.

***

Сегодняшний день проходил в тишине. Усянь еще с утра предупредил, что будет немногословен из-за семьи, проблемы которой он решал. Если Усянь не собирается писать мне, значит, телефон можно оставить в покое, потому что больше ждать сообщений или звонков не от кого. Я постарался вспомнить свою жизнь без этого вихря в черной одежде, когда тоже никто не писал и не звонил. Мы были знакомы уже месяц, и чувство родства с этим человеком только росло и крепло. Усянь горел, словно пламя, заставляя мой холод, привыкший к одиночеству, оттаивать, подчиняться ему. Это было приятно и немного пугало. Мы часто гуляли и искали новые места, которые можно было бы положить в «копилку воспоминаний», как называл это Усянь: парки, кафе, кино, сады и крыши — все теперь входило в эту самую копилку. Тишина дома настраивала на рабочий лад. Я взял ноутбук и плед и отправился на кухню, где заваривался свежий чай. Мысли лились под мерный звук постукивания клавиш и под цветочно-ягодный аромат чайной смеси. Я писал напряженную сцену, что должна была вызвать у читателя беспокойство и чувство незащищенности, как бывает, когда читаешь про призрака, а после думаешь, что тот стоит за спиной. За окном стремительно темнело, а сцена забирала последние крохи моего писательского таланта, так что я натянул плед повыше на плечи. В тот момент, когда сцена подходила к своему зубодробительному финалу, в дверь резко постучали. Будто кто-то отчаянно желал ворваться в дом, и только последние крохи вежливости сдерживали его. Я встал и отправился к двери, чтобы открыть позднему гостю. — Ты, черт возьми, в порядке! — воскликнул Усянь сразу же, как только я отворил дверь. Он влетел в квартиру и осмотрел меня. — И тебе добрый вечер, — ответил я, смотря на Усяня с откровенным непониманием. — У тебя что-то с телефоном? Почему ты не ответил ни на сообщения, ни на звонки? — Оу, — растерянно протянул я, — я работал на кухне, а телефон остался в спальне. Ты сказал, что будешь занят, так что я оставил его. — Невероятно, — прошептал Усянь одновременно облегченным и неверящим тоном. — Вэй Ин, в чем дело? — спросил я и увидел, как он быстро вскидывает голову. — Ты все же решился назвать меня по личному имени, хоть я назвал тебе его в первый день, — улыбнулся он, — я просто накрутил себя. Ты обещал отвечать на сообщения и всегда отвечал, а тут — нет, и я подумал, что с тобой что-то случилось, — его плечи поникли, должно быть, он почувствовал себя глупо, — прости меня, Ванцзи. — Чжань, — сказал я. — Что? — очевидно, не понял Вэй Ин. — Мое личное имя Лань Чжань. Если хочешь, можешь называть меня так. Идем, я заварю свежий чай. — Прости, Лань Чжань, я не хотел беспокоить тебя. — Не беспокоишь, — просто ответил я и повел своего гостя на кухню.

***

— Знаешь, Лань Чжань, — сказал между делом Вэй Ин, когда прожевал кусочек мяса, - мы знакомы уже месяц, а ты до сих пор не объяснил, зачем носишь перчатки. — Я, — я замялся, неосознанно хватая одну руку за другу. Лгать ему совершенно не хотелось, — так надо. — Ты не хочешь говорить или не можешь? — поинтересовался Вэй Ин. — И то, и то. Или ни то, ни другое. — Эм, знаешь что, выключай писателя, — хохотнул он, — я ничего не понял. Слишком глубоко, — он улыбнулся мне ярко, давая понять, что не станет давить. Белые перчатки все еще сковывали мне руки. — Как прошел семейный ужин? — спросил я, желая увести тему как можно дальше. — Сегодня моя цзецзе привела домой своего парня знакомиться с нами. — Это плохо? — Нет, — устало выдохнул Вэй Ин, — это просто отвратительно, Лань Чжань, потому что этот павлин ни капли ее не достоин! — Но если она его любит, — тихо возразил я. — Только по этой причине мы с братом не сломали ему ноги, хотя брат очень хотел, — мне вдруг стало очень грустно. Каждый раз, когда Вэй Ин упоминал своего брата, я вспоминал своего. Я не знаю, где сейчас Сичэнь, счастлив ли он, помнит ли он меня или пожелал забыть, как страшный сон, — хэй, Лань Чжань, ты со мной? — Что? — Ты слишком крепко задумался над чем-то, — улыбнулся Вэй Ин. — Прости, о чем ты говорил? — О том, что сегодня чуть не поучаствовал в преступлении по причинению тяжкого телесного вреда здоровью, и только любовь цзецзе меня остановила. — Ты ужасный человек, и с тобой страшно иметь дело, — подытожил я, — учту. — Ах, я просто обожаю те редкие моменты, когда ты включаешь свой режим саркастичной задницы, — рассмеялся Вэй Ин, привлекая внимание других посетителей кафе, — а ты все пытаешься похоронить свое чувство юмора под грустно-серьезной миной. — Что мертво, умереть не может, — пожал плечами я, отвечая легкой смущенной улыбкой на то, как Вэй Ин хватается за живот в попытке успокоить смех. После ужина мы отправились на прогулку в ближайший парк. Ночь сегодня была особенно темной, потому что наступило новолуние, но весеннее тепло пробралось даже в самые черные пятна ночи. Спокойствие и тишина, окружающие парк и нас, две гуляющие фигуры, вмиг разбились на тысячу осколков, когда мы услышали детский крик. Испуганный, надрывный, он звучал среди деревьев и молил о помощи. Не сговариваясь, мы рванули в сторону детского плача. Темнота колола в глаза, и с минуту мы не могли понять, где именно кричит ребенок, потому что дорожки терялись в темноте высаженных деревьев. Но вскоре мы прибежали туда, куда нужно, потому что я тут же услышал судорожный вздох со стороны Вэй Ина. Перед нами открылась ужасная картина: в одиночестве стояла девочка, к которой приближалась целая свора бродячих собак. Их пасти оголяли голодные клыки, глаза горели звериной жестокостью и жаждой крови. — Лань… — заикнулся Вэй Ин, пытаясь дышать, — собаки, я не могу, Лань Чжань… — Ты боишься собак? — спросил я и тут же получил судорожный кивок. В следующее мгновение произошло слишком много всего. Собаки, завидев еще двух жертв, обратили свое внимание на нас. В тот момент, когда они кинулись к нам, я толкнул Вэй Ина себе за спину и стащил с руки перчатку. Чувствуя, как знакомо по венам поднимаются потоки энергии, отзываясь на кончиках пальцев, я вскинул руку, поднимая кристально-чистый ледяной барьер. Собаки в непонимании, не успев затормозить, впечатались в ледяную стену, больно ударяясь головами и лапами. К сожалению, это их не утихомирило, и когда они приготовились атаковать снова, я взмахнул рукой, посылая мощную вьюгу прямо в их тела. Ожесточенных зверей подняло от земли, они отлетели на несколько метров и больно упали на землю, но сейчас у меня были дела поважнее, чем размышления об их комфорте. — Лань Чжань, — шепотом спросил Вэй Ин голосом, полным неверия, — как ты это сделал? — Не сейчас, — отрезал я и отправился к девочке, плач которой мы слышали, — привет, — привлек я ее внимание, — как ты? У тебя что-нибудь болит? — девочка мотала головой и ощутимо дрожала от страха. — Где твои родители? — аккуратно спросил подошедший Вэй Ин. — Я не знаю, — честно сказала она и приготовилась заплакать. Нужно было срочно что-то сделать, чтобы остановить еще не начавшуюся детскую истерику, так что я взмахнул рукой. — Смотри, — прошептал я, создавая на ладони маленького кролика из снежного пуха. Тот пошевелил ушками, поморщил носик и, в целом, вел себя, как настоящий кролик, так что девочка восторженно смотрела на него. Она потянула свою детскую ручку, желая погладить зверька на моей ладони, но когда протянула ее, почувствовала лишь холод и прикосновение снега. — Холодный, — улыбчиво сказала она. — Точно, — успокаивающе ответил я, — а что на счет котенка? Ты любишь котят? — девочка активно закивала, и тогда я взмахнул рукой, меняя очертания снежного животного на своей ладони. Котенок получился пушистый. Он сидел и вылизывал языком свою переднюю лапку, а потом мыл ею мордочку. — Удивительно, — прошептал где-то сбоку Вэй Ин, будто боясь поверить и думая, что он сошел с ума. Девочка же восторженно засмеялась, а я вдруг почувствовал странное тепло. Мое проклятье сейчас заставляло людей восхищаться и смеяться, а не убегать от страха. — Хуан Джу! — послышался вдалеке надрывный женский крик, — Хуан Джу, где ты?! — Это твоя мама? — спросил Вэй Ин у девочки. Так активно закивала. — Хорошо, давай отведем тебя к ней, — сказал я, доверяя Вэй Ину взять ее за руку. Сам же быстро натянул перчатки. Когда девочка была передана в руки родительнице, а ситуация — объяснена, мы с Вэй Ином отправились домой. Молчание повисло гробовой тишиной, и тяжесть залегла в моем сердце. Предчувствие, что Вэй Ин может посчитать меня уродом, прогнать, перестать общаться, тисками сдавливало грудную клетку, мешая дышать. Каким-то образом мы дошли пешком до моего дома, а я даже не заметил дороги. Вэй Ин все еще стоял рядом и терпеливо ждал чего-то. — Зайдешь? — неуверенно спросил я, боясь смотреть ему в глаза. — Зайду, — ответил он, и я полез в карман за ключами. — Чай? — поинтересовался я сразу же, как только мы вошли в квартиру. — Давай. Я сидел за кухонным столом, ожидая свой неутешительный вердикт, пока Вэй Ин стоял, облокотившись на шкафы. Тишина квартиры давила на мозг, и только греющий воду чайник пытался развеять ее. — Ты поэтому носишь перчатки? — спросил Вэй Ин. — Да, но на самом деле они не мешают использовать холод, — я поднял руки перед собой, — это просто иллюзия. — Иллюзия чего? — Не знаю. Нормальности? Дескать, пока не сниму перчатки, я нормальный. Вэй Ин непонимающе уставился на меня, будто не веря моим словам, а после подошел и сел передо мной на колени. Близость с ним волновала, и потому я спросил: — Что ты делаешь, Вэй Ин? — вместо ответа он посмотрел в мои глаза и аккуратно взял в свои руки мою. Он мягко огладил тыльную сторону ладони, прошелся по пальцам. Это ощущалось восхитительно, но слишком смущающе, поэтому я попытался вырвать ладонь. — Нет, — стойко ответил он, — нет, — он потянул перчатку, стаскивая ее с моей руки, и я позволил ему это. Затем позволил стянуть вторую. — Вэй Ин, — мой голос болезненно надорвался, потому что это было слишком. Слишком чувственно, слишком открыто. Как в тот день, когда он скормил мне пять пирожных. Слишком. — Ты нормальный, — тихо сказал он, крепко хватая мои руки своими, — смотри, даже так с тобой все в порядке. — Ты не понимаешь, Вэй Ин, — болезненно прошептал я, борясь с комком в горле. — Понимаю, Лань Чжань, ты боишься навредить, боишься напугать. Но посмотри, мне не страшно. Я держу тебя за руку, и все в порядке. Сегодня ты спас девочку от стаи злых собак. И спас меня, потому что я их до смерти боюсь, и помочь бы ничем не смог. Проходили минуты прежде, чем я смог свыкнуться с этой мыслью. Благо, рядом был Вэй Ин, который, если что, мог повторить еще раз все, что сказал. Согрелся чайник, и он наполнил кружки. Мы сидели в тишине, каждый думая о своем. Не знаю, о чем думал Вэй Ин. Наверное, пытался понять, откуда у меня эта способность. А мне вдруг подумалось, что сегодня случилось что-то невообразимое. Я впервые почувствовал, что мой холод способен на что-то не ужасное или разрушающее. На защиту. На смех. На светлое.