Красное

      У тонкого, высокого солдатика ноги подгибаются, дрожат, и сам весь он словно осиновый листок в октябрьскую непогоду, вот-вот, чуть дунет сильнее холодным ветром, и рванет, взлетит острым концом вверх, к полумертвой луне, а потом вниз и врежется в холодную лужу, к отраженному помертвевшему небу, и застынет к утру, пронзенный льдинками.       У тонкого солдатика длинные руки и белое горло с подрагивающим кадыком, прозрачная капля катится вниз, в вырез гимнастерки, а вокруг уже ревут, тянут к нему грязные руки и отбирают фляжку из дрожащих пальцев.       Арсения трясет, на запекшихся от крови и жары губах застыла полуулыбка-полукрик. Долгие мучительные секунды кажется ему, что смотрит высокий и тонкий не карими, покрасневшими от страха и палящего солнца, глазами, а зелеными, теплыми и мягкими. И где-то в глубине срывается тяжелое и острое, царапает рваными краями нутро, выворачивает, и: «Ты здесь! Ты здесь?»       Ему кажется, что он кричит, и он удивляется, что никто внимания на него не обращает, парнишка отворачивается и, шатаясь, бредет вперед, и теряется в огненном шаре, заполнившем весь горизонт. Крик, на самом деле, оборачивается хриплым шепотом, раздирающим уголки губ, крик оказывается рваным вздохом, смешанным с кровью и отчаянием. Крик оборачивается красной вспышкой перед глазами и черной горечью застревает в горле.       И он снова идет, спотыкаясь, вслушиваясь в гул собственного сердца, которое словно и не стучит вовсе, а гудит, вибрирует, и от жужжания этого становится щекотно в горле и хочется кашлять и смеяться.       Они снова идут, глядя на пятки впереди идущих, двенадцать часов непрерывно, прижигаемые огромной беспощадной звездой. Люди делали шаг и вдруг умирали, валились прямо под ноги, и оставались лежать, вспухая красно-желтой коркой под палящим солнцем. Упавших не подбирали, оставляя их врагу, который шел следом, стирая отпечатки их сапог своими.       Кто-то толкает его, хватает за локоть и сует в непослушные пальцы левой руки флягу с водой. Во фляжке воды на полтора глотка, а жизни в нем не осталось даже на половину. Правую руку разодрало осколками пару дней назад, а может недель, а может быть лет… Время плавилось, время становилось осязаемым, взять бы его, намотать на руку, отмерить как нить, вот столько мне хватит, чтобы заштопать дыры собственного я, собственной жизни, сшить лоскутное одеяло из моментов, укрыться и спать, глядя в ночное небо…       Арсений вздрагивает от боли и смотрит вверх, в чистую, ясную голубую пустоту, и ищет, ищет, ищет. Железную птицу, стальные бока, укус на ключице, зелень в глазах… Ищет, складывает руки козырьком, чтобы не жгло солнцем зрачок, сжавшийся до размеров макового зернышка. Ищет, напрягая слух, застывая в пустоте, под палящим огненным шаром, с палящей огненной болью в груди, от которой кровь кипит, как вода в котелке, когда вот так же сидели у костра и смотрели вдвоем вверх, на россыпь ласковых звезд, и считали, а длинные пальцы, шутя, очерчивали созвездия на его коже.       Он опускает глаза, огромные на исхудавшем, иссохшем лице, синие, с покрасневшими белками и веками, и понимает, что не застыл вовсе, а все так же идет, спотыкаясь и падая, поднимаясь и снова шагая вперед, иногда наступая на что-то мягкое и податливое. Временами кажется ему, что где-то вдали ревет, гудит мотор, и он не может не поднять голову вверх, инстинктивно, вглядеться и снова упасть, снова подняться, обдирая в кровь пальцы, не чувствуя правой руки.       Тень в армии бесплотных теней.       Временами он вглядывается в спины впереди идущих, глядит на руку, безвольно повисшую на грязной, темно-красной, изодранной повязке, облизывает пересохшие губы, потерянный, ослепленный болью, и вдруг вспоминает дом…       ...колышущуюся занавеску, обои в мелкий цветочек, книжный шкаф и графин с прозрачной холодной водой на подоконнике, где стоит раскидистый алоэ со срезанным листом, недавно у дочери разболелся зуб, а бабушка твердила что-то про примочки из густого прозрачного горького сока…       Арсений сглатывает горечь, шагает и закрывает глаза…       Из другой комнаты слышится голос, громкий и теплый, и смех…       Красным бьет в глаза, красным бьет по руке, красным разливается по губам… и:       – Арс, ты там скоро?       … красный смех из красных губ, и ему хочется кричать, потому что нет сил отпустить этот простой образ мирной жизни, единственное, что осталось, единственное, что не успел сжечь огромный раскаленный шар над головой.       Он останавливается снова, поднимая руки вверх, и кто-то толкает сзади, больно, в правый бок, отчего сводит все тело жгучей болью, и наступает тяжелым ботинком, потому что опрокинулся горизонт и солнце теперь бьет не в темную всклокоченную макушку, а прямо в лицо, в воспаленную прорезь синих, как небо, глаз. Он закрывает их, и снова слышит густой смех и видит улыбку на искусанных губах, слышит заливистый смех дочери, и ничего не может поделать, потому что так хочется спать, так хочется просто уснуть и проснуться там, с ними, в комнате с обоями в мелкий цветочек, где на подоконнике полный воды графин, и ветерок треплет занавеску… Он снова встает, не чувствуя ни боли, ни жара, ни усталости и шагает вперед, по твердой земле, по траве, по чьим-то телам, ослепленный и обожженный.       В какой-то момент все останавливаются, людская волна набегает одна на другую, и Арсений отступает вправо и валится на землю, сухую и раскаленную, прижимается к ней щекой и моргает, чувствуя песок и резь, моргает снова, снова…       Грязно-оранжевым окрасило горизонт, когда он открывает глаза в следующий раз. Таким же цветом, он помнит это четко, была вода в стакане, когда Антон учил его дочь рисовать закатное море. Прочерчивал огненную дорожку на водной глади и макал кисточку в стакан с водой. Арсений тогда заворожено смотрел, как клубится внутри стакана медовая акварель, растворяясь, теряя очертания, как скользит кисть, прочерчивая ярко голубым волны. И такая светлая улыбка в глазах дочери, синих, как его собственные, а синий с кисти растворялся в оранжевой воде, смешивался, превращаясь в грязь, наверняка сладкую и прохладную, как руки, что касались его плеч ночами…       Он вдыхает, глотает воздух, холодный и пыльный, и смотрит вперед, в лицо напротив, так же прижавшееся щекой к земле, и в глаза, стеклянные, яркие, мутно-зеленые и совершенно мертвые.       Его тошнит, и он едва успевает подняться на четвереньки. Желудок разрывает сухими спазмами и ничего, кроме крохотной капли желчи, отравляющей все нутро, из него не выходит. Он тяжело садится, раскидав длинные ноги, совсем рядом от сжавшегося в комок тела с мертвыми зелеными глазами. Кто-то нависает сверху, смотрит долго и внимательно.       – Идти можешь?       Арсений кивает, молча поднимается на ноги, и боль в руке такая чудовищная, что сводит челюсть и плывет перед глазами. Смаргивает крик, смаргивает влагу с глаз, которой нет, и даже не вздрагивает, когда слышит за спиной выстрел. И еще. И еще один.       И снова в дорогу… ***       Он почти ничего не слышал, еле выбрался из горящего танка, потерянный и дрожащий.       Не было ничего. Только грохот и визг, всполохи в небе и комья горячей земли, летящей в лицо, за воротник, в глаза. Огонь, и сутки без сна, от голода тошнило, а в глазах мертвых товарищей виднелись спокойствие и пустота.       Пустота манила и гипнотизировала, но внутри отзывалось эхом яркое воспоминание – улыбка дочери, ямочки на пухлых щеках и… зелень вокруг, зелень в глазах, теплые руки на плечах и запах солярки, щекочущий нос…       … Арсений чихает и морщится. У них было несколько часов, прежде чем снова разойтись по частям, по разным дорогам. Несколько часов, чтобы заняться любовью, а не войной.       – И все-таки самолеты лучше, чем твои танки.       Арсений молчит и щурится на Антона, стоявшего по колено в воде.       – Ну, хоть где-то ты сверху.       Отвечает лениво, не обращая внимания на разгневанный взгляд и брызги холодной воды, разглядывая колени Антона, тонкие и, на первый взгляд, слабые. Июньская жара сладкая и вязкая, как мед, и вода ослепляет бликами, морозит прозрачными каплями, смешит и заставляет тело покрываться мурашками. А может быть вода здесь совсем не при чем… Дочери нравилось купаться, но дочь далеко, в сером Ленинграде, и что-то внутри завязывается в тугой узел, свербит отчаянно и остро. И оттого сильнее хочется любить эти бледные колени, касаться их губами, пряча в укусах собственный страх, подтягивать к себе, закидывая на плечи. Двигаясь и касаясь пальцами губ, оттягивая нижнюю и проникая внутрь, чувствуя подушечками шершавую нежность языка, чувствуя фалангами как смыкаются острые зубы.       Раз уж ты влюбился в парня, то должен знать, как это делать – говорил он себе. И ухмылялся пьяно от собственных мыслей.       Это ведь очень просто – сунуть в другого человека язык или палец, а когда достанешь, человек становится совсем другим, он будто знает больше, чем ты. Вот ведь странно, потому что двигаешься в нем ты, размеренно и нежно, а может быть даже зло и рвано, но человек этот, принимающий тебя внутрь, узнает о тебе гораздо больше, чем ты о нем. И от этого знания щиплет на языке, и страшно от него, потому что так уязвим, так открыт, когда движешься и смотришь, прямо в глаза, в полураскрытые губы и чувствуешь себя самого в этом моменте, вот оно знание – ты любишь, равноценный обмен, зрачок во всю радужку и глухой стон в тишине, и колени на собственных плечах, вдруг странно тяжелые и мокрые от пота.       Чувственное знание, обмен – Антон смотрит в его глаза, и Арсений понимает, что когда война снова разведет их по разным дорогам, он снова, как проклятый, как ненормальный, будет вечно задирать голову кверху и искать его взглядом…       Пустота манила. Арсений вскидывает автомат, бежит вперед, и кричит. Танкист без танка, отец без дочери, любовник без любви, а бой между тем вступал в третьи сутки, но ему казалось, что в бою прошла вся его жизнь, а обои в мелкий цветочек и детский смех ему всего лишь приснились и не было никакой другой реальности, кроме этой, полыхающей огнем и болью. Он кидается вперед, бьется врукопашную, замирает, отброшенный взрывом и, очнувшись через полминуты, дрожащими пальцами выковыривает осколки из щек и лба, глядя застывшим взглядом в свое отражение в зловонной луже.       Пустота манила, пустота дышала на него болотной зеленью…       Зеленые глаза, как березовые листочки в мокром сыром апреле… Арсений стреляет, почти в упор, в совсем молодого солдатика в черной форме, откатывается в сторону, чувствуя горячую кровь на лице… русые волосы и тонкие запястья с кожаным браслетом на правом… граната разрывается где-то совсем рядом и он долго смотрит в черное небо, освещенное огненными всполохами и думает, как же это красиво… родился в Воронеже, курит и смеется, отчего лучики разбегаются от уголков глаз и собираются морщинками на носу… кто-то убит и вновь очередная попытка подняться, попытка еще и вдруг испуг, длинною в жизнь – а может быть я убит, потому что вот, толкни рукой и снова окажешься в комнате с обоями в мелкий цветочек, Антон качает на руках его дочь и улыбается…       Арсений улыбается, вытирая жгучие слезы, и долго смотрит на красную влагу на пальцах, надо же… яркие, красные…       На четвертую ночь он укладывается за бруствером, и только закрыв глаза, снова вступает в знакомый до боли образ – колышется занавеска, полупустой графин на подоконнике и книжная полка. Арсений долго смотрит на яркие корешки и вычисляет, что нет одной, оглядывается, тихо скользит в другую комнату, а за окном уже не солнце, а одинокий фонарь мигает желтым и на кухне жужжит старый холодильник. Он входит в соседнюю комнату, и образ застывает, бесконечный, щемящий, вечный. Темные волосы дочери, кудрявые и тонкие, как у матери, и густые полукружья ресниц на сомкнутых веках, пухлой щекой прижалась к тонкой бледной руке Антона, а в другой руке завалилась вверх тормашками книга. Арсений улыбается, глядя на Антона, и плачет, глядя на дочь. Антон сонно смотрит на него и улыбается в ответ, и Арсению хочется спросить: почему ты спишь, поздно ведь?       Почему ты не спишь?       И Арсений встает, распоряжается, смотрит в лица солдат, оставшийся командовать вместо разорванного в клочья командира, наводит прицел и все спрашивает, улыбаясь: почему ты не спишь?       Он спрашивает у рядового в короткий отрезок затишья и долго и внимательно слушает, кивая и улыбаясь, словно взрезали ему эту улыбку тупым ножом. Рядовой смеется и объясняет, а левый глаз у него дергается и за спиной у него лежит чья-то оторванная рука и от зрелища этого Арсения тянет улыбаться еще шире. Временами он глядит вверх, в серое хмурое небо и напряженно вслушивается, но слышит только жужжание собственного сердца, и так сильно ему хочется плакать, но вместо слез капает из носа красным и раскрываются в красной улыбке сухие губы…       …вишня выскользнула из рук и испачкала Антону белую рубашку. Арсений смеется, Арсений касается его заляпанной в вишневом соке ладонью, нарочно, и тянется вперед, к белозубому рту, в который так хотелось скользнуть пальцами, коснуться языка, скользнуть вниз, оттянув нижнюю губу и вниз, оставляя влажный след на подбородке. Глядеть в помутневшие от желания глаза и впиться губами в полураскрытый рот, целуя жадно и влажно, скользя языком, толкаясь внутрь, задыхаясь и покусывая. Антон пахнет июнем, Антон пахнет дождем и ветром, Антон пахнет свободой и жженым сахаром. В Антоне хотелось остаться навсегда, как в ласковом лете, хотелось гладить и целовать вспотевшие ладони, хотелось сжимать его шею и вдавливать его лицо в подушку, двигаясь все быстрее и дышать в затылок, скользя пальцами в приоткрытый рот. Равноценный обмен. Кожей к коже, острым взглядом по голому телу, рукой по груди и губами по прозрачному горлу, скользить, прихватывая зубами кожу, царапая и сжимая в ладонях влажные от пота простыни, вслушиваясь в хриплый, громкий стон…       Взвизгнула и взорвалась шрапнель и где-то рядом застонали, тяжело и страшно. Продержаться бы пару часов, а там подкрепление, и: почему ты не спишь? Рядовой рядом кричит, беснуется, и Арсений глядит в его лицо и рассказывает про созвездия и незабудковые поля, рассказывает, чтобы успокоить, чтобы он уснул наконец и больше не плакал, потому что не помнит уже, кто плакал: Антон или его дочь? А может быть плакал он сам? Он рассказывает, а в лицо внезапно дунуло чем-то теплым, и рядовой уже не плачет, и вместо головы у него тупой обрубок, хлещущий красным, и он вдруг валится на него тяжелым мешком, топит в красных объятиях, горячий и податливый…       …горячий и податливый. Смешной, в цветах одуванчиков, утопающий в ягодном пряном аромате июньского жаркого лета. В дорогу через пару часов, а он оторваться не может, сжимает в руках, прижимает к земле, кусает в шею, оставляя отметины. Тоска глухо бьется в груди, тоска ширится в глазах, заполняя предательской влагой, и ему стыдно, ему страшно показать этот свой страх, и он не придумывает ничего лучше, как зарыться носом в изгибы шеи, оставляя соленые капли в русых волосах.       – Обещай, что вернешься.       – Обещаю. И ты обещай.       – Да куда ж я денусь, Шастунишка? Я-то на земле, а ты вон где, – Арсений кивает вверх и чувствует на себе внимательный, бесконечно теплый и испуганный взгляд. ***       Они бежали, скользя в грязи, падая во рвы, полные зловонной воды, в которой тут и там плавали вздувшиеся тела. Они ползли, цепляясь спиной о колючую проволоку. Вслед им непрерывным дождем сыпались пули и картечь, и может быть они могли бы спастись, если бы знали, куда бежать.       Он бежал, спотыкаясь и крича, когда кто-то падал и скатывался в воронкообразные ямы, из которых было не выбраться. Он падал ничком и пытался подать им руку, он тащил раненого на спине, не зная, что тот уже мертв. До линии было слишком далеко, а кто-то совсем рядом натыкался и повисал животами на острых кольях, и кровь капала ему на лицо. Яма быстро наполнялась изорванными, растерзанными телами, кричащими, дикими, красными. И он смотрел на них и не понимал, почему они не спят.       Резануло в плечо огнем, и еще чуть ниже, откинуло назад громким хлопком и зазмеилось теплое красное по груди. Колени врезались в мягкую грязь и горизонт покатился вправо.       Все было красным от крови, и Арсений вдруг засмеялся, сжался, подтянув колени к груди, к разгоравшемуся внутри костру, захлебываясь красным, и зашептал: все будет хорошо.       Глянул вверх и улыбнулся, увидев огромных стальных птиц. Чей-то подбитый самолет стремительно рухнул за горизонт, на секунду осветив лицо алыми всполохами. Совсем рядом громыхнуло, засыпало горячей землей. Арсений перевернулся на спину, раскинув руки и ноги и рассмеялся в серое, затянутое дымом небо. Вот ведь, показалось, приснилось, очередной кошмар. Зажмуриться бы крепко-крепко, потом открыть глаза, а там занавеска, пустой графин на подоконнике и Антон, качающий на руках его дочь.       Почему ты не спишь?       Зеленые глаза смотрят внимательно.       Почему ты не спишь?       – Жду тебя, - шепчет Арсений.       – Я пришел, – голос мягкий и теплый, как кровь. – Засыпай.