Сборник реакций

Вечерний Мондштадт тонул в мерцающем свете фонарей, их огоньки подрагивали в густой завесе дождя, будто глаза потусторонних стражей. Хмурое, тяжёлое небо, казалось, оплакивало ушедший день, его слёзы струились по каменным улицам, смывая дневные тени. Почти ни души — горожане укрылись в тавернах, где тепло свечей и звон бокалов заглушали зов непогоды. Т/и шагала вдоль мостовой, плотнее кутаясь в плащ. Мелкий дождь наполнял воздух прохладной сыростью, но мысли были заняты не тем. Совсем недавно она уверенно репетировала каждое слово, но теперь перебирала их снова и снова, словно перебирала чётки молитвы, боясь, что в миг истины они осыплются пеплом в пустоту. Дилюк, со своей непреклонной серьёзностью и пугающим самообладанием, наверняка давно знал о её чувствах что поселились в сердце. Но понимал ли он?.. Образ последней встречи всплывал в памяти, подобно блеклой акварели, что вновь обрела краски: тепло его руки, короткое касание пальцев, едва ощутимое.... На миг почудилось — он замешкался. Или же то было лишь прихотью воображения? Остановившись у порога «Доли ангелов», задержалась на мгновение. — Соберись, — беззвучно прошептала она себе. Дверь со скрипом отворилась, выпуская наружу терпкий аромат дерева, смешанный с легким привкусом винных нот. Зал был почти пуст — лишь пара посетителей сидели в углу, тихо обсуждая что-то между собой. За стойкой стоял он. Дилюк. Не сразу посмотрев в её сторону, продолжал вытирать бокал, двигаясь с отработанной точностью. Но когда взгляд всё-таки скользнул по вошедшей фигуре, движение рук на долю секунды замерло. — Добрый вечер, — прозвучало ровно. — Вы промокли. Она слегка повела плечами. — Да, немного. — Вижу. И никто Вас не проводил? — Не хотела беспокоить. — Вы слишком беспечны, — отступив от стойки, жестом указал на один из столиков. — Присаживайтесь. Девушка послушно опустилась на стул и одновременно чувствовала, как сердце намеревалось вот-вот выскочить из груди. Мужчина же подошёл немного ближе, склонившись, чтобы предложить горячий напиток. — Благодарю, но я ненадолго, — протараторила она, смакуя первый глоток. — Неужели? — тонкая бровь слегка приподнялась, но тон был скорее любопытным, чем обвиняющим. Несмотря на выпитое питьё, губы и горло оставались сухими, словно тревога иссушала их изнутри. — Мне нужно было сказать Вам… кое-что важное. Выражение Рагнвиндра стало пристальнее, но тот промолчал, покорно ожидая продолжения. Т/и ненадолго замялась, стараясь упорядочить хаотично возникающие в сознании образы, в то время как казалось, что даже стены таверны пристально наблюдают за происходящим. — Я... долго думала об этом, — наконец выдавилось из её уст, а руки всё так же нервозно подёргали ткань верхней одежды. — О нас. Дилюк неспешно присаживаясь напротив, положил руки в кожаных перчатках на стол. Глубоко вдохнула, прежде чем заговорить: — Я... не знаю, правильно ли это. Возможно, всё это не имеет смысла. Но молчать я больше не могла. Где-то в углу заскрипел стул — один из посетителей вставал, собираясь уходить. Мелочь, но именно она нарушила затянувшуюся паузу. Дилюк выпрямился, однако выражение его глаз не изменилось: оно не потеплело, но и не похолодело. — Скажите. Наконец выдохнула. — Я люблю Вас. Произнести это означало сделать шаг в пропасть. Тишина. — Я... Я не представляю, как ещё это сказать. Не могу больше жить в этой тени, боязни. Мне нужно было это сообщить. Всё, что я чувствую... Ответ последовал не сразу. Ни удивления, ни радости, ни тревоги — и тем не менее нечто безмолвное сгустилось в воздухе. Рагнвиндр поднял руку, но не для того, чтобы коснуться её. Провёл пальцами по бокалу, как будто размышляя о чём-то. Говоря, его глас был ровным: — Я знаю. — И что теперь?.. Дилюк явно не торопился отвечать, но всё же притронулся к собеседнице — легко, почти невесомо, но этого хватило, чтобы дать понять: он услышал. — Уже поздно, позвольте хотя бы проводить Вас. Она кивнула. На душе впервые за долгое время стало свободнее и легче — между ними больше не было тайн.

***

Солнечные лучи пробивались сквозь витражи винокурни "Рассвет", оставляя на полу причудливые блики. Здесь царил привычный покой: хрупкие крылья кристальных бабочек оставляли в воздухе едва заметное мерцание, слуги негромко переговаривались о житейских мелочах, не прерывая привычного течения труда. Прислонившись к дубовой поверхности, т/и скользила пальцами по искусной резьбе, изучая тонкую вязь узоров. Чужие шаги было почти не услышать, но присутствие гостя стало ощутимым ещё до того, как раздалось: — Опять задумались, — произнёс Дилюк, оставшись стоять неподалёку. — Здесь легко забыться, — вдумчиво проговорила, не оборачиваясь. — Кажется, что время останавливается. — Со временем привыкаешь. Девушка в конце концов повернулась на пришедшего: образ, освещённый тёплым светом, ощущался ещё более притягательным. Облачённый в строгий костюм и окруженный собственными заботами, был для неё центром всей вселенной. — Почему ты позвал меня? Провёл рукой по деревянной поверхности одной из бочек, ненароком вглядевшись в мелкие детали. — Хотелось показать Вам процесс виноделия. Вы ведь прежде не проявляли к этому интереса. — И ты решил, что я всё-таки должна исправить это упущение? — Разумеется. Та последовала за ним по винокурне, внимая к рассказу: чётко объяснял, как выбираются ягоды, как контролируется процесс брожения, и как важна каждая деталь в создании идеального вкуса. Когда они остановились у одного из резервуаров, вдруг подытожил: — Вино во многом похоже на человеческие отношения: требует терпения, заботы и точности. Достаточно упустить хоть одно — и всё будет насмарку. — Думаешь, наши отношения похожи?.. — А разве не так? Оба учимся, как сохранить то, что имеем, но я уверен: результат оправдывает любые усилия. Подняв голову, встретилась с пронзительным взором алых глаз. — Верю. — Рад слышать. Но всё же мне хотелось бы узнать... В интонации не было торопливости, только та самая сдержанная искренность, что так редко давала о себе знать. — Почему Вы здесь? Тон вопроса не содержал порицания. Лишь интерес, тщательно спрятанный за безупречными манерами. — Потому что... Мне хотелось бы быть рядом. — Вот как... — произнёс негромко, будто больше для себя. — Знаете, мне всегда было непросто говорить об этом, но Вы значите для меня больше, нежели я готов признать даже пред самим собой. Ожидание длилось по-настоящему мучительно: секунды растягивались в целую вечность, небрежно дёргая нервы, как натянутые до предела струны. Рагнвиндр медлил, давая возможность отступить. Оставить всё, как есть, не заходить дальше. Но этот шаг — неизбежный, словно само дыхание, — уже был сделан. Осторожное прикосновение руки встретило лишь ответный отклик. Лёгкое сжатие — едва уловимое подтверждение того, что граница была окончательно стёрта. — Не возражаете если?... Слабый кивок — и больше не осталось сомнений. Ладонь невольно легла на крепкую грудь, ощущая, как мерно и чуть учащённо бьётся сердце. Поцелуй углубился — плавно, неторопливо, с той мягкой настойчивостью, что говорила больше, чем любые слова. Впитывал в себя тепло чужого присутствия, изучал, привыкал, запоминал. Он сжал женскую длань крепче — не хотелось отпускать. Когда их губы нехотя разомкнулись, воздух показался слишком холодным, а пространство — чересчур большим. — Я люблю Вас. Не клятва, не мимолётная слабость — признание, выношенное временем, осторожно вложенное в вес каждого звука, человеком, не привыкшего говорить о чувствах, но ведущего, что они истинны. На лице т/и непроизвольно возникла лёгкая, почти робкая улыбка. Веки и ресницы трепетнули, выражая молчаливое согласие. А за окнами тем временем медленно занимался рассвет, проливая мягкое золото на каменные стены, и одобряя сказанное, наполнял винокурню новым светом.