Сборник реакций

Он уловил слабый аромат ладана — тот же, что шел от её волос в ту ночь у костра. Несколько месяцев назад, поздним вечером, на опушке леса, они сидели вдвоём у тихо трещащего костра. Плед согревал плечи обоих. Луна одарила серебристым отблеском их лица. — Ты глупый, Альберих, — прошептала Котоун с улыбкой, заглядывая в чужие глаза. Он осторожно провёл пальцами по её плечу, взгляд стал мягче, нежнее, и она рассмеялась — тихо-тихо, как лёгкий звон колокольчика. Сердце замирало: смех её был даром, и он знал это тогда. Аще в мир звуков вступила лады песня, они казались едины, безмятежны, отрешены от всех бед. Но тот аромат испарился, и ныне взамен — гнетущее безмолвие штаба. Память таяла, оставив лишь мерзкий холод и пустоту. Она стояла перед ним — и будто была это не Котоун, а иная, незнакомая женщина с глазами, затянутыми мраком. Ни следа от той, которая смеялась с ним, пряча лицо в его ладонях. Не та, которая бочком прижималась к крепкому телу, неосознанно пытаясь отыскать в нём укрытие от этого мира. — Не смей больше приближаться ко мне, — с её губ сорвались глухие слова, отдававшиеся ударом тупого лезвия. В этих словах не осталось ни мягкости, ни зова. Только усталость и безнадёжность. Он молчал. Только глядел. Не на лицо — на пальцы, сжимающиеся в кулак. На едва заметную дрожь. На то, как сжавшиеся желваки выдавали боль, маскируя скулящую злость. — Прости... — вырвалось у него почти шёпотом. И даже он сам не понял, за что извиняется. За годы молчания? За страхи, которые он не сумел одолеть? За любовь, что не уберёг? Котоун отвела взгляд. На мгновение — всего лишь на миг — лицо её дрогнуло, и знакомый свет отразился в зрачках. Тот, что некогда грел. Но он угас раньше, чем Альберих успел вдохнуть надежду. Её волосы, некогда пахнущие ладаном, больше не звали игриво за собой. Длань поднялась, коснулась щеки. Пальцы были ледяны. И вдруг... как будто сердце, затянутое инеем, треснуло. Но он не плакал. — Даже не думай ко мне прикасаться, — голос дрогнул, но сила в нём осталась. — Я не желаю иметь с тобой ничего общего. В груди застыл ком.

«Вот он, конец… Такую я любил... А всё растворилось, как дым от погасших свечей».

Тело ныло от утраты: лёгкие сдавлены, грудь тянет вниз. Каждый вдох отзывался эхом пустоты. — Мы расстаёмся, — слова Котоун были предельно ясны, но не жестоки. Он подошёл ближе, дрожа, и лишь прошептал: — Постой. И, когда захлопнулась дверь, в воздухе остался лишь горький шлейф чего-то недосказанного. Звуки Ордо Фавониус — скрип обуви, шорох свитков, чинный хор голосов — рассеялись в сознании. Казалось, круг бытия уподобился студенчеству, владычествующему в чреслах. Кэйя остался в приёмном зале, где когда‑то молвили о мире. Ныне же — лишь зыбкое эхо в пустоте. Взор скользнул меж колонн, светлых и чуждых, подобно ветхой груде, очертившей изгибы луга ночного. Воспоминание унесло обратно: костёр в зареве, рев ветра, благоухание ладана, сгустившийся туман чувств. И не сразу — будто черту судьбы меж временами провела нить незримая. Вздох случился; воздух не вещал тепла. Лишь пахнул восковой смесью и шуршащим шрифтом. Мысли-ручьи разлились: одна желала угасить память, другая стремилась узел времени удержать. Вдруг рука легла на фолиант сводов Ордо — никто не пасти взора. Он взирал: иные, поспешно выписывая тексты, полагали, что сердце мира в знаках и звуках обитает. И в тот миг благоухание ладана — вновь внезапное — лишь мелькнуло в памяти. Кэйя осознал: прошлое сплелось с настоящим, требуя выбора — не деяний, а внутреннего согласия. Он сжал пледину, скрытую под одеждой — невидимую ткань, пахнувшую нощным небом — и осознал: не все нити расплетаются речами. Порою завершение — в молчании, коему несть и каменность, и искру прошедшего. Глазам предстал не лист свитка, не люди — внутренняя сокровищница, где кроется душевный жар, хотя угли обратились в прах. Дыхание мужчины стало сродно дыханию залов, но дух — в полях ветров и дыма, пленник средь теней. И уповал мужчина на прошедшую милость — без просьб, лишь в признании утраченному.