сегодня конец света

— Питер. Питер Хейл. Блять. Он почти выругался вслух. Мужчина стоит и жмурится на солнце, как будто он только что не признался, что опоил Стайлза аконитом. Как будто они были любовниками и просто встречали очередное утро вместе. Он с минуту внимательно изучает лицо Хейла. Видит каждую морщинку, каждую черточку, которая убеждает его, что Питер настоящий, и он не выдумал его, потому что был слишком пьян прошлой ночью. У него серые глаза, как небо перед грозой, и его лицо выглядит так прекрасно, что Стилински невольно задумывается о том, каким красивым был Дерек. И о том, как невероятно Питер отличается от него. Стайлз делает еще один шаг назад, чтобы рассмотреть его целиком — сравнить теперь их тела, — и в его голове всплывает образ младшего Хейла в постели. Он благодарит Бога, что они были не здесь, потому что солгать Питеру насчет запаха не получилось бы никогда. На лице мужчины появляется улыбка, и Стайлзу хочется улыбнуться в ответ, но он только сильнее хмурится. — Так что, для тебя это новость? А, Стайлз? — требуется несколько секунд, чтобы парень вспомнил, какой вопрос ему задали. Едва разжимая челюсти, отвечает: — Нет. — Не будь таким ворчливым, ты же не можешь просто знать всё. — он что, только что, блять, подмигнул? — Ты в моей квартире. — Да. Ты против? — О да, ещё как, блять, против. Какого хрена ты тут делаешь? Стилински не заметил, как Питер подошёл ближе и теперь стоял прямо передо ним. Стайлз слишком глубоко вдохнул, и запах тела Питера оказался у него в лёгких. Кофе и только что выкуренная сигарета. Как банально. Вкусно. Захотелось втереть этот запах себе в десна. Он поднял на него взгляд. — Стайлз, тебе кто-нибудь говорил, что тебе нужно расслабляться? Хоть иногда. — Расскажи, что случилось вчера, — улыбка Питера стала шире. — Ты был таким зажатым, я просто хотел немного тебя успокоить. — С помощью, блять, аконита? Ты мог меня, нахрен, убить, если бы я был… — парень обрывает себя на полуслове. Чёрт. — Если бы ты был.? — в улыбке можно было пересчитать его зубы. — Человеком, Стайлз? Закончи фразу. — Чего тебе от меня нужно? Хейл отходит, и Стайлза почти пробирает дрожь от холода его отсутствия. Питер смотрит ему прямо в глаза и говорит с ухмылкой: — Не расстраивайся, но мы не переспали. Я бы никогда не сделал так, чтобы ты не помнил мой член в своём сладком маленьком ротике. — фраза выбивает воздух из легких Стайлза и он чувствует, как предательски начинает возбуждаться. Он пытается убрать из головы картинку того, как стоит перед Питером на коленях, но получается плохо. — С какого хрена я должен был сосать твой грёбаный член? — почему ты вообще задаёшь этот грёбаный вопрос, Стайлз? Питер усмехается и делает затяжку. — Потому что я вижу, как сильно ты этого хочешь, сладкий. Но ладно. Я просто проверял, был ли я прав насчёт аконита. — Ты мог проверить в баре. — Ну, я не знал, выживешь ли ты. — мужчина выдыхает дым Стайлзу прямо в лицо. — Я добавил слишком много. Стилински закрывает глаза, пытаясь немного успокоиться. Из всех людей в Нью-Йорке Хейл выбрал его, потому что он выглядел… как? Достаточно сверхъестественно, чтобы его можно было отравить? Ему хочется удариться обо что-нибудь головой. — И что теперь? Надеюсь, что своим уебским тестом ты понял, что я не вою луну каждый месяц? — О, Стайлз, я знаю, кто ты. — нет, он не мог. —Теперь мне нужно убедиться, что ты сделаешь правильный выбор. Слышал о моем племяннике?

***

Пальцы путаются в черных волосах, и я немного тяну их на себя, в ответ слыша приглушенный стон. Он поднимает на меня замутненный взгляд, не вынимая член изо рта. Его пальцы так сильно сжимают мою талию, и я знаю, что там наверняка останутся синяки; я не против. Только сильнее надавливаю ему на голову, чтобы он отвел глаза. Раскрасневшийся и взъерошенный, он нависает прямо надо мной, и я чувствую, как руки на моих запястьях сжимаются еще сильнее. Внутри так пусто, словно не осталось даже остатков души, но я точно знаю, что может помочь мне чувствовать себя живым. Мне так хочется его внутри; я знаю, что хныканьем я только завожу его, я шепчу: «пожалуйста». Я говорю: «умоляю, пожалуйста, не останавливайся». В горле застряло имя, но мне не хватает смелости сказать его, я боюсь, что тогда он уйдет. Дерек, Дерек, Дерек. Я не замечаю боли в коленях, но знаю, что они на пределе. Я так хочу, чтобы он кончил мне в рот, что готов стоять на них, пока не начну заваливаться на бок, но я не поднимусь. Он вдалбливается мне в глотку так, как будто хочет достать членом до мозга и заткнуть все мысли. Кажется, получается. Я почти не думаю о том мужчине из бара. Я почти не представляю его на месте Дерека. Я не думаю о том, что он был бы грубее. Он казался грубым. Мускулистое тело оборотня плавно покачивается подо мной, пока я медленно двигаюсь на нем; я смакую каждый момент этой маленькой вечности, мне хочется, чтобы ночь никогда не заканчивалась. Я хочу, чтобы он оказался еще глубже, чтобы вытрахал все другие образы из сознания, чтобы там больше не появлялось мыслей. Мои руки спускаются на его шею и я аккуратно сжимаю пальцы, чувствуя, как сердце начинает биться прямо у меня в ушах. Я думаю о том, как мне хочется впиться зубами ему в глотку и запачкать белоснежные простыни кровью.

***

— А что с твоим племянником? — Я знаю, что Дерек убил твоих друзей. — ухмыляется и смотрит, ожидая реакции. Но ее не будет, потому что это не так. Ему необязательно знать, кто на самом деле виноват. — Они были его стаей, он не… — Ты думаешь, что это — первая мертвая семья, которую он оставляет позади? Питер рассказывает ему странную сказку про то, как подросток своей неопытной любовью убил всю семью Питера. Всю их семью. Всех племянников и племянниц, которых мужчина вскармливал своими руками, укладывал спать, и читал глупые книжки на ночь. Его сестру и дочь. Он рассказывает про то, как горел под завалами дома, который они строили своими руками, и о том, как Дерек не проверил ни под одним обломком, остался ли кто-то в живых. Питер говорит о том, как десять лет просыпался каждую ночь в агонии от того, что ему мерещились крики его умирающей дочери. Он говорит о том, что может заснуть, только если представляет, как убивает племянника. Он говорит о том, что Стайлз мог бы помочь ему отомстить, если бы захотел. Стилински думает о том, что непонимание своих чувств превращается в привычку, и о том, что ничего не изменится от того, что Питер узнает правду. Ему кажется, что глаза Хейла меняют цвет с серого на синий и обратно в зависимости от его настроения, и сейчас они — как небо перед грозой. Стайлз думает о том, что его не впечатляет история Питера так, как тому хотелось бы. Он думает о чувстве отмщения, которое разлилось внутри, когда кровь Скотта текла по его рукам, и желает Питеру хоть раз испытать эту эйфорию на себе. Хейл смотрит на Стайлза, и тот думает, что в его глазах он видит отблеск собственного сумасшествия. Стилински думает о том, что может представить кровь Дерека, стекающую с губ Питера. Его тошнит. — Уходи. Глаза мужчины сужаются и он снова оказывается слишком близко. — У тебя есть два дня на раздумья, Стайлз. Я знаю, ты неглупый мальчик. — он проводит ладонью по щеке парня и отстраняется. Стилински пялится на него, пока Питер молча одевается и подходит к двери, думая о том, что его прикосновение ощущается как пощечина. — Стайлз. — Что еще? — Если ты сейчас задумался о том, что можешь скрыть запах своего возбуждения, подумай еще раз. — и уходит, захлопывая дверь громче, чем следовало. Когда дверь закрывается, Стайлз чувствует, как начинает трезветь. Питер словно нарушал что-то фундаментальное в нем, что-то, на чем держались остатки его разума. Он опускает взгляд на свои руки и видит, как их начинает мелко потряхивать. Страх. Ему было страшно. Чувство волнами накрывает его, как цунами, взявшееся словно из ниоткуда. Но Стайлз знает, что у них всегда есть эпицентр, и его собственный только что вышел из квартиры. Он садится на пол, пытаясь заземлиться, но вместо этого его начинает укачивать, и он обхватывает колени руками и сжимается в комок, словно пытаясь стать меньше. Стилински не знает, сколько проходит времени, но когда он открывает глаза, в комнате едва светло, а сам он не чувствует ни рук, ни ног, а голова ватная, как будто он вышел из транса. Медленно моргая, Стайлз оглядывает свой лофт и мысли, одна за одной, порождают в его голове безумный вихрь. Он встает и тащится к умывальнику, и в отражении стекла на него смотрит незнакомый парень с острыми скулами и впалыми щеками, волосы которого давно уже следовало привести в порядок. Как же долго он не смотрел на себя в зеркало. Резко проснувшиеся воспоминания волнами накрывают его — отец, Скотт, Дерек, Бикон Хиллс, Нью-Йорк, препараты, лес, Питер… Все перемешалось, и вот на его руках уже кровь отца, а Питер везет его на выпускной и улыбается, даже не смотря на дорогу. Отчаянно глотая воздух, Стайлз все-таки включает кран и ледяная вода немного успокаивает горячую кожу. Зияющая пустота раздирала душу — там, где должно быть чувство вины, не было ничего. Он так отчаянно хотел, чтобы там было хоть что-то, отдаленно напоминающее раскаяние. — Пиздец, блять, ебаное позорище. Стайлз думает о том, что у него встал, когда Питер предложил им вместе убить Дерека, и он категорически не мог вспомнить момент, когда в нем перещелкнул тумблер адекватности. Он думал, что Питер, возможно, еще более ебнутый, чем он сам, и он сведет их обоих в могилу. Хейл представлялся ему черной дырой, подойдя ближе к которой, он бы почувствовал все грехи человечества на себе. О Питере он знал только две вещи — любимый алкоголь и цвет глаз. Этого казалось достаточно. Но мозг был не согласен, а инстинкты орали только одно слово — «Беги». Он боялся Питера до усрачки и одновременно хотел его так сильно, что сводило скулы. Рука Стилински дрогнула и потянулась к джинсам.

***

Выйдя из квартиры, мужчина медленно сползает по стене и позволяет себе выпустить когти, чтобы немного успокоить зверя. Запах возбуждения мальчишки до сих пор стоял в носу, а волк не мог найти себе места, требуя, чтобы Питер пометил Стайлза. Он сжимает руки кулаки, пытаясь отрезвиться, и начинает глубоко дышать, не заботясь о том, сколько времени ему понадобится. Резко открыв глава, мужчина прислушался. Хейлу показалось, что он услышал звук расстегивающийся шарики за стеной и, пошатнувшись, он встал, торопясь уйти. Перед глазами мелькали картинки надрачивающего себе Стилински, почему-то обязательно с закусанной губой, — блять, какие же пухлые у него были губы — и стояк Питера был уже болезненным. Если волк скулил, думая лишь о хрупком теле, то запах страха Стайлза заставлял Питера представлять себе, как он загоняет испуганного пацана в угол и смотрит в расширившиеся глаза, медленно подходя еще ближе. Парень смотрел бы на него снизу вверх и не переставая облизывал бы свои губы. Он бы отходил все дальше, пока его спина не уперлась бы в стену. Питер не стал бы сдерживать себя и позволил бы волку швырнуть Стилински на кровать и втрахивать тело парня в матрас, пока тот не перестанет просить остановиться. Но Стайлз не попросил бы. Он бы немного повернул голову и смотрел, как член Питера быстро исчезает и появляется, шипя от резкости движений. Он бы прогнул свою спину, как маленькая блядь, напрашивающаяся на большее. Он бы застонал так глубоко и хрипло, что у Питера окончательно снесло крышу и он бы кончил, отрубаясь прямо на Стайлзе и заваливаясь на него сверху. Он бы… — Питер, блять, слезь. с меня… — с невероятным усилием Стилински спихивает с себя тело мужчины и, шатаясь, встает с кровати. Квартира похожа на поле боя, и он не уверен, что они с Хейлом не дрались перед тем, как… Ну… Господи, блять. Блять. Он перевел взгляд на мужчину, лежащего на его кровати, и понял, что пути назад не будет. Ему не дадут ни дня на раздумья. Он дал свое согласие, как только застонал под Питером.

***

Лес был наполнен сотнями разных звуков: шелест листьев напевал убаюкивающую мелодию, а свет луны лениво пробивался через кроны деревьев, наполняя лес силой. Был слышен шорох травы и тихий, едва различимое поскрипывание стволов, что покачивались под дуновением ветра. Все эти звуки имели одно начало и один конец, как когда-то все дороги вели в Рим, сейчас все тропы вели к Неметону. Здесь зарождалась жизнь каждого лесного существа и здесь же она и заканчивалась. Ни один волк или охотник не могли найти дорогу сюда, если дерево не хотело их видеть и принимать их дары, но Стайлз всегда приходил тогда, когда ему это было нужно, и Неметон никогда не был против. Прислонившись спиной к тому, что когда-то было самым высоким растением на Земле, парень выдохнул и поднял голову вверх. Он представлял, как раньше ветви Неметона закрывали собой половину неба и защищали всех, кто просил хоть немного покоя. Сейчас он чувствовал лишь остатки рваных нитей некогда могущественной силы и мысленно наматывал их на запястья, стремясь поделиться хоть толикой магии. Боль прострелила виски и Стайлз, не выдержав, опустился на колени. В этот раз Неметон не говорил с ним. Звуки вокруг стали слишком четкими, резкими, будто выкрученными на максимум пьяным долбаебом в тачке. Ствол дерева был холодным и чужим, никто не отвечал ему и Стилински остался наедине со своими чувствами. Хуже этого не было, наверное, ничего. В присутствии Неметона ощущения кицунэ усилились в несколько раз — в гудящей от боли голове появилась звенящая пустота и через миг взорвалась ненавистью такой силы, что у Стилински пошел кровью нос. Стайлз вспоминал, как неуклюже Скотт играл в лакросс, не умея рассчитать свои удары, как он сам получил легкое сотрясение, когда друг толкнул его сильнее, чем следовало, как Маккол внезапно начал пропускать школу и ни разу не объяснился. Стайлз думал о том, как после последней в году тренировки Скотт остался в раздевалке и сидел, тупо уставившись в пол. Тогда внутри него заворочалось что-то тревожное, но Маккол отшутился, а Стилински хлопнул его по плечу и ушел. Он не мог вспомнить, почему не обернулся. Возможно, он бы увидел другого Скотта. Может, он смог бы ему помочь. Сейчас друг представлялся ему одиноким подростком-неудачником, которому пришлось нести слишком тяжелую ношу в одиночку. Но одно имя пульсировало внутри его черепа и отдавало болью в каждый нерв. Стайлз знал, что Скотт не был один. И он знал, кто был виноват во всем с самого начала. Неметон не сказал ему ни слова, но гудящую пустоту внутри наконец заполнило пьянящее чувство мести. Было ли это глупо, по-детски или совершенно безответственно — перекладывать всю вину на одного нечеловека, но Стайлзу было все равно. Он знал, что перед тем, как он вернется к Питеру, ему нужно накидаться до беспамятства.