Радио самоубийц

Рыжий имеет столько оттенков. Градация цвета — её не один, даже самый искусный художник, не повторит, не осталось на свете Микеланджело и Да Винчи, да что там, даже Ван Гога — Игорь живописью никогда не интересовался и весь авангардизм для него всегда был лишь детской мазней. И все это искусство — голый король для него и лицемерия парад. Автор безвкусной цветастой мазни не сможет повторить тот самый, особенный, рыжий. Грому свои эти мысли, о цветах и бумагомарателях не нравятся, и хочется, до боли хочется, на тошнотворные розовые сопли, ругнуться грязно, снова вернуться в свою стезю, не выходить из образа, ведь дальше только пустота и коктейли Молотова летящие в чужие окна, розочки в брюхах (хорошо, если в преступных). Поэтому взгляд настороженный и натянутая, ломаная улыбка Сергея встречает хриплое «И не оставил такой умный человек, как вы, для себя лазейку, чтобы можно было вычислить террористов и педофилов, ломанувшихся в ваше «Вместе»? Пускай суки ебут детей, бляди, да?» Вопрос этот собеседнику не нравится, Серёже некомфортно находится рядом с Громом — тот слишком глубоко копает, задаёт провокационные вопросы. Сергей ждёт, когда его самого обвинят в терроризме и том, что детей ебет тоже он. — Я уже отвечал вам на этот вопрос. — Но проигнорировали ту часть, где я спрашивал, не хотите ли вы за решётку, как препятствующее правосудию, — майор наклонил голову вперёд. — Если наши выяснят, что способ есть, и вы просто покрываете преступника из политических соображений. — При всем уважении, вам самому не смешно? Простите, совсем неубедительно говорите, вам эта узколобость совсем не идёт, — Серёжа улыбается шире, но как ни хотелось бы саркастично, сардонически, съязвить, все равно выходит смущённо, как у неуверенного подростка. Совсем не так должно реагировать на мусора, пришедшего по твою душу. Грому остаётся только копнуть ещё чуть-чуть, найти причину задержать его, а дальше он точно найдёт доказательство того, что он и есть чумной доктор. Сергей сглатывает вязкую слюну, горечь на языке — воспоминание о служении отдаёт дурнотой и мир вокруг слишком реалистичный, чёткий, давит на него, выпуклым становится — первый признак того, что его тело захватит Птица — он уже слышит его вкрадчивый шёпот. «Нужно срочно выпить таблетки, прогнать надоедливого Грома, и наконец вернуться к работе, в тишине и одиночестве». — Я пришёл не для того, чтобы о политике трепаться, Разумовский. — Конечно нет, ей же надо заниматься, или заткнуться. Игорь хмыкает утвердительно, не так раздражённо, как чувствует себя, не хмурится, не поправляет фуражку, и не уходит из гротескного офиса мизантропа, с древнегреческими статуями и искуственным интеллектом. А должен. Разорвать зрительный контакт, развернуться, и в лифте спуститься к выходу, а потом — копать дальше на ебанного программиста, неловкого, явно нервничающего, чувствующего себя неуютно Сергея. Понять бы только — боится он того, что его раскроют или людей в принципе. — Если появится какая-то информация или вдруг вспомнишь, как отслеживать в твоей соцсети маньяков, позвони, — Игорь все так же взгляд не отводит от Серёжи, вглядывается, смотрит в упор. Всё признаки страха и нервозности — те самые, что люди с его интеллектом подделать могут как дважды два, чтобы запутать тупых следаков, а с такой мордой лица как у Сергея, Серёжи — блядской — убедить, что такой нескладный, смазливый и стеснительный пацан, как Разумовский не может сжигать людей заживо. Смущает его только то, с какой лёгкостью отвечает колкостями, сарказмом, и язвит — такие по всем правилам должны язык в жопу засунуть и блеять перед представителями органов правопорядка, особенно при таких, как Гром в личном деле которого стояла пометка о том, что он, конечно, не психопат и садист, но для профилактики по лицу дать может, совсем не одинаково он ко всем задержанным относится. Гром думает наконец-то уходить, и он должен, обязан, чувствовать облегчение и страх, бояться попасть навсегда в место, гораздо хуже, чем банальное «за решетку», в ад на земле, только на этот раз ему не будут врать, раскидываться сладкими, до горечи, до желчи обжигающими горло обещаниями… Пол все ближе к нему, он пузырится, надувается и лопается, как грязевые лужи в заповедниках Америки, разве что не обварят кожу до костей — по крайней мере, Сережа на это надеется. Терпеть больше нет сил, и он извиняется, не смотря в глаза, и низко наклонив голову отходит к своему столу, нет, Разумовский бежит, бежит в панике, наполнившей его голову, и слипшийся, тяжёлый мозг вязкой жижей, оседает над горлом. И только везение, чудо, его отводит фортуна — не может пролезть в глотку, попасть в пищевод. «Почему ты такая бестолочь? Расшаркивался перед ментом, строил из себя недотрогу, самому-то не стыдно?!» Голос громче не становится, нет, он все такой же, ему, Серёже, шепчут так, что каждое слово отлично слышит. Со стола летят папки и бумаги, трясущимися руками Сергей скидывает с него все, топчется по важным документом, дышать становится так сложно, он задыхается, будто бы в вакууме, ищет свои таблетки. Они должны быть на столе, на видном месте, но их там нет, и если он их не найдёт за пятнадцать секунд под ноги полетят экраны, полетит ноутбук. — Где мои таблетки?! — Они в ящике справа, сверху на блокноте, вы их легко найдёте, — запрограммированный голос искусственного интеллекта сочится сочуствием, и интонации у неё успокаивающие, с ним воркуют как с ребёнком. Ручку ящика выдёргивает «с мясом», и каким-то чудом, не иначе, упаковка таблеток не летит на пол. Картон разрывается под тонкими пальцами и летит к документам Сергей выдавливает по одной, и глотает сразу, и вместо трех — пять, и на возможность передоза ему наплевать, и то, что без воды чувствуется, как те застревают в пересохшем горле. Со стороны он выглядит дико, его трясёт, и беснуется так, что впору вызывать скорую. Игорь не растерялся, и зрелище это не выбило его из колеи, и не застыл он на месте, он не в шоке и не сковал его страх, и отвращения нет никакого — Игорь подходит к Сергею, ради приличия даже старается не наступать на важные листки бумаги, вплотную подходит, не смея подкрадываться со спины, так, чтобы Разумовский видел его, чтобы не вздрогнул со страха и не подвёл себя под статью о нападении на полицейского. Дышит Серёжа тяжело, и глаза его закрыты. В руку свою правую он вцепился до синяков, и побелевших костяшек, ногти оставляют на коже красные пятна, те кровью наливаются багровой, но боли он не чувствует совсем, вот ни капельки, ему бы вздохнуть, наконец, полной грудью, лёгкими, болящими уже от недостатка кислорода. Вместо банального, набившего оскомину, глупого «ты в порядке там?» Игорь протягивает ему бутылку воды с пола, лежащую прямо на каких-то набросках карандашом — в грязной штриховке можно увидеть что угодно, Серёжа так давил на карандаш, что впору было бы им порвать бумагу, но Игорю некогда вглядываться в произведение искусства, размокшее под каплями воды, просочившимися сквозь плохо закрученную крышку. Бутылку эту он протягивает Серёже. Но Разумовский не обращает внимания, пальцами теперь он давит на глазные яблоки, с силой, до боли и россыпи ярких белых точек. — Таблетки запей, подавишься ещё. Шутку хуевую о том, что бедного, несчастного Игоря, привлекут за труп миллиардера под трибунал он не озвучивает, вместо этого суёт злосчастную бутылку под нос, пластик касается чужих пальцев, и кажется это и приводит того в чувства. Серёжа глаза открывает, хватает остервенело бутылку и жадно пьёт, не обращая внимания на то, что вода намочила уже ткань и щеки, скулы, шею, и стекает с них по адамову яблоку на воротник. Зрачок у Серёжи заполняет всю радужку, от неё осталась лишь тонкая окантовка. Но это не наркотики, Гром уверен — те не выглядят как обычные таблетки, в пластины их не упаковывают — до такого маразма дилеры ещё не додумались, даже самые отъявленные, сидящие на своём продукте похлеще самого заправского, опустившегося героинового наркомана. Так что остаётся только одно объяснение — Серёжа-то у нас псих, оказывается, да такой, что в дурку отъедет, когда его Игорь поймает с поличным. Вон в каракулях тех углядывается чертёж костюма, сначала его начертили, а потом замазали, что есть сил, и даже если Чумной Доктор не Сережа — тот помогает преступнику материально, да поди ещё покрывает, всем лапшу на уши вешает, что не может его в своей соцсети вычислить. Сергей же, выпив до дна воду, наконец открывает глаза, но мир все так же давит на него, а Гром единственное существо — единственное, что остаётся нормальным — не раздувается пузырями, разве что если долго в него вглядываться и изучать, тогда можно увидеть как краска с одежды его оживает, двигается и складывается в удивительные узоры, двигаются они и каждую секунду меняются, как яркие картинки в калейдоскопа, но что самое худшее — голос птицы больше не звучит в его голове, нет, там тихо, шёпот этот превращается в слова, громкие, срывающиеся с языка, Птица говорит его голосом, рот его использует, и лучше бы его просто выебали до самых гланд, чем так — думает Разумовский в который раз, когда ослабевает контроль над телом и ноги становятся ватными, наливаются свинцовой тяжестью и больше он их не чувствует, сам становясь тихим голосом где-то на переферии сознания, менясь местами с Птицей. И руки теперь его, сердце, лёгкие — все, а Серёжа может только со стороны наблюдать беспомощно, сделать он ничего не может. И ухмылка на бледных чужих губах, а сам Игорь изменений не видит, и взгляд чужим не становится, хрен его знает, как он меняться должен, что прочитать следак в нем может, Грому улыбка эта саркастичная знакома, Разумовский так ему с самого начала улыбался, разве что нервозность он наконец преодолел, смелеть начал, как только понял, что Игорь сейчас ничего не может ему сделать. Не так уж страшен черт, как его малюют. — А тебе самому не надоело, Гром? Я покрываю педофилов? А как же дело сиротки Ани и её друга, милого Саши? Где сейчас уважаемый Пётр Иванович, а, Игорь, где этот почтенный господин?! Слова, может, и режут, задевая в чужой душе струны, играя на нервах, вот только Игорю уже все, что могли, сказали родители той самой Анечки, но главное совсем другое — самосуд Игорь устраивать, конечно же, не будет. — А ты, значит, сожжёшь его заживо, Сережа? Чтобы другие ублюдки детей после изнасилований сразу убивали с особой жестокостью? Почем им — все равно сгорят — так почему бы не повеселиться напоследок, чтобы в газетах журналюги окрестили новым Чикатило, пуще прежнего? — А ты ещё раз пойдёшь отлизывать начальству, чтобы так удачно закрытое дело снова открыли? Их препирательства прерывает искусственный интеллект, советующая Разумовскому отдохнуть, уверенно обращаясь к Грому с просьбой перенести встречу на завтра. И как просит! Как настоящая: строится, упрекает, выкладывает как на духу свои аргументы — статьи из кодексов, отрывки из лекций по этике. Это насколько же Серёжа хороший программист, а отследить одного маньяка в своей же, собственноручно созданной социальной сети, не может? Впечатляет это не только Игоря, Сергей равнодушным не остаётся, смотрит задумчиво в никуда, за плечо Игоря, замерзает, руки сжимает в кулаки все сильнее и сильнее, и в конце концов — кровь, вот только не с ладони, не под пальцами, нет, он раздирает зубами губу, до мяса, и кровь тонкой струйкой течёт по подбородку. Все это времени он борется, что есть мочи, с проклятущей Птицей, что завладел телом, из последних сил он пытается сохранить контроль хотя бы над руками, но ничего не выходит. Они стоят рядом так, что друг другу слышится чужое дыхание. Гром вблизи наблюдает за чужими глазами, как рыжие пряди закрывают лицо, Сергей теперь смотрит под ноги, низко опустив голову и солнце играет в его рыжих прядях, заставляет их гореть, и золотом ещё отливают, багрянцем тоже, алым, как разводы кровавые на подбородке. — Ошибаешься, Серёжа, Пётру Ивановичу от меня не отвертеться. Разумовский еле слышно присвистывает, издеваясь над ним. — Так чем тогда ты лучше ненавистного тобою Доктора? Тем, что тебя будут покрывать друзья-полицейские? Телефон Игоря пищит почасовой песней по-английски. Он тянет время, думает, успеет ответить нарывающимся на пиздюли Сергею, не теряется он, но тот только хмыкает, скалится, показывая ровные, белые зубы и снисходительно говорит ему ответить наконец на звонок, от этих завываний под однообразный бит у него начинают пульсировать болью виски, и Серёжа, затаившийся до этого момента, резко перехватывает контроль, толкает его со всей силой в грудь так, что Птицу вытаскивает с круга света и ногой в довесок пинает его по ребрам, снова и снова, пока тот не замирает поверженно, сливаясь с темнотой, становясь шёпотом на задворках сознания, и когда смотрит наконец Серёжа на Игоря, мир вновь становится плоским и никаких движущихся цветных картинок нет, не шевелится его одежда, не убегает с неё цвет. «Таблетки начинают действовать», — думает Серёжа, но спустя мгновение понимает, что ошибся и галюцинации только на время замерли. Он просит помощницу проводить Игоря и сам уходит вглубь своего офиса, не оборачиваясь — Птица успел перед тем как отрубиться, сказать Грому, что самое время им разойтись по углам, каждому в свой, потому что слушать ментовские бредни он не собираются, уж больно они скучны и однотипны, а ещё Разумовский волнуется, что Игоря все-таки уволят с работы — что же он ведёт себя как дитя малое, совсем не дорожит значком, жрать-то без него что будет? Птица, наклонившись к майору, шептал все это ему на ухо, все так же улыбаясь, а тот смотрел прямо, совсем ничего не страшась, сохраняя спокойствие, но если Серёжа наклонится к нему еще ближе, просто получит в лицо так, что головешка отлетит и зубы выбьются, и не сможет он больше так мило ему улыбаться. — Простите, Игорь, но мне правда надо идти, вас проводят, — говорит он тихо, и отворачивается, не дожидаясь ответа уходит, все так же сжимая в руке пустую бутылку. — Лифт подан, я позвоню вам, как только у Сергея появится окно для вас. — Нихуя ты не позвонишь, — покачав головой, Игорь соглашается и разворачивается, пока не ляпнул чего, что можно было бы использовать против его самого — у Разумовского поди и камеры есть, и «рободевочка» — как мысленно прозвал он ИИ — записывает все их разговоры. Вырежет реплики Сергея или заменит так, что никто не заметит. На него уже так пытались давить и не раз, но каждый раз такое разоблачали их бравые технари, вот только то были не гениальные програмисты-миллиардеры. Игорь заходит в лифт, ему даже не надо никуда нажимать, просто стоять и глядеть в свое уставшее отражение, пока перед глазами стоит его лицо — улыбка та самая и за нервозностью всей этой холод с огнём. Метафоры сразу лезут в голову. Его тонкие черты лица и пустые, чёрные зрачки гипнотизируют, есть в этом превосходство и одновременно с тем страх в них, настороженность искренняя. Образ этот прогоняет другой, женский, красноволосый, с умными хитрыми глазами, и Пчелкина точно не серийная убийца. Гром до паранойи не скатывается, хоть и не может он отрицать, что всех он в той или иной степени подозревает — жизнь научила. Из лифта он выходит, оставляя позади башню с древнегреческими статуями и ебанутым Сергеем, идёт к метро, и из кармана заранее достаёт пару сотен — как раз хватит на хот-дог — от шаурмы уже воротит, разбаловал себя Игорь, а раньше мог запивать хлеб кефиром и ничего, так в их общаге жили все, кому мамы не приносят передачки с домашним. Мизерный процент предпочитает их паленому алкоголю лишние пару овощей, йогурты, еще какую погань. Игорь останавливается у неизвестного киоска с фастфудом, никогда раньше такого не видел, а чего бы и не зайти? Ярко-жёлтая вывеска расположена прямо напротив башни Серёжи, краем глаза он смотрит на голубоватое стекло небоскреба, но тут же отводит взгляд, окончательно сосредоточившись на скудном меню. И после он с хот-догом идет в сторону метро, откусывая от соевой (в лучшем случае) сосиски, но вкус его совсем не смущает — главное, чтобы от голода слабость не накатила в самый неудачный момент. И пока Игорь возвращается на участок, его провожает взглядом сквозь стекло, прислонившись лбом к нему и облокотившись, Разумовский.