Радио самоубийц

Игорь спускается по ступенькам в тишине, не чувствуя ничего кроме усталости. Нет, не так — заебали его окончательно, и вот, ранним утром, он идёт с дежурства. Красные волосы, солнцезащитные очки, отливающие пижонским синим (и на кой черт они ей?) — Грому по жизни везёт на феминных мужчин и мужественных дам — андрогинов, в общем. И если бы не плоская грудь того рыжего Серёжи и третий размер Юли, спутал бы их гендерные принадлежности. Пчелкина ему улыбается и ускоряет шаг, но окликает Игоря не она — это Дима, преследует его, идёт по пятам, даже бежал по коридорам следом после того, как ему сказали, что Гром уже пост сдал, пока тот делал себе кофе. — Игорь! Подождите! — Моя смена закончилась, чего пристал, Дима? — Я уверен, что он просто погорячился, никто не собирается вас понижать в звании и дело не заберут, вы же лучший оперативник! Да подождите же вы меня! — Смотри ногу не подверни, как в прошлый раз, больничных на тебя не напасёшься. Тот замирает под суровым замечанием, замедляет шаг и тушуется, завидев Пчелкину, спешащую к Игорю на всех парах, улыбаясь очаровательно. Вот только майор её настроения не разделяет, будто бы и все равно ему, что такая красивая женщина в его поклоннницах ходит, но с другой стороны Юлю, похоже, интересуют только инсайды для её новых разоблачений всех «злодеев» Петербурга и в целом России. Но даже прекрасно понимая это, Дубин не может не улыбнуться в ответ, хотя смотрят и не на его. — Ты чего такой грустный, майор? Чумной Доктор ещё кого-то поджёг? А тот задержанный подельник не раскололся? — Нет для тебя больше новостей, ищи себе другого майора, — Игорь смотрит в глаза напротив, а видит другие, как у бешеной псины, а вместо улыбки — оскал, и наваждение это, его не остановят ни брендовые яркие шмотки, ни то, что с мужиком Юлю уж точно не спутаешь. — Дима, что случилось с нашим Громом, неужели уволили? — А напрямую мы спросить, конечно, не можем, ссыкотно? — Будто ты ответишь, настроение-то вон какое паршивое, — несмотря на язвительный тон в голосе Пчелкиной проскальзывало беспокойство. — Все-таки уволили? Может, я поговорю с твоим начальством, скажу, как несправедливо увольнять своего лучшего сотрудника? У меня как раз… — Переоцениваешь ты свое влияние на органы, Юля, ой как переоцениваешь. Журналистка пропустила колкость мимо ушей. Игорь не останавливается, идёт вперёд к метро и Юле не остаётся ничего, кроме как тащиться следом. Дубин же не может сразу решить, стоит ли идти за своим напарником, когда он в таком плохом настроении или достаточно будет позвонить там, списаться смсками. Они же уходят все дальше, Юля идёт практически вплотную к Игорю, как бы невзначай, случайно, касаясь его руки. Дима, задумавшись, их отпускает, но в последний момент решается перепрыгнуть ступеньку и бежать к уже не освещенному белым холодным светом отделению Питерской полиции. Отчего-то вспоминается пустой взгляд Игоря и думается ему, что если сейчас упустит момент, не поговорит с ним, будет потом жалеть, корить себя и их команда из двух ментов и блогера-журналиста развалится на куски, разобьётся об асфальт и все вернётся на круги своя, где он обычный зелёный стажёр в полиции, один из многих, и ни капли не супергерой и никогда ему серийного убийцу не доверят. — Подождите! — выкрикивает отчаянно и Юля останавливается, а следом за ней и Гром —поворачивается даже к нему, ждёт, что Дима ему может сказать. В то же время сам все прекрасно знает — и по поводу того, что начальство погорячилось, когда на весь этаж отчитывало его за то, что сам ломанулся к Разумовскому, а не подготовленные, проверенные лично им, пользующиеся глубочайшим доверием женщины. Милые, обаятельные, вежливые, и способные любую информацию из кого угодно вытянуть так, что встречные иски от армии юристов гения-миллиардера полетят. — Чего тебе? — Игорь не злится, не раздражается и не хрипит предсмертно, выкурив пол пачки, как в последнее время любит делать, нет, он всего лишь смотрит на Диму и взгляд его не прочесть. Но Дубину кажется, что он не здесь, совсем не с ними, и внутренний голос шепчет ему страшный диагноз — депрессия, кризис среднего возраста, выгорел он просто и сегодняшняя пятиминутка — как бы она не стала последней каплей. — Вы же не собираетесь из-за такого пустяка увольняться, правда? Такое больше мне подходит, — Дима старается, правда старается, шутить, но выходит у него только жалкое обвинение. — Увольняться? С чего бы это? Игорь, да что случилось? — подхватывает удивленная Пчелкина. — Жизнь случилась, — буркнул Игорь, пиная носком ботинка лежащий на тротуаре камешек. — А если серьёзно — не вашего ума дела. Найдёте себе нового майора, благо институты еще не закрылись, вон, даже полицейскую академию открыли, на крайняк переведут карьериста из Сибири. Монолог Грома выходит длинным, но ни Дима, ни Юля не знают, к лучшему ли это. Девушка поправляет лезущую в глаза чёлку, совсем как Серёжа, вот только шутит про то, что из Игоря выйдет отличный видеоблогер и совместное видео они могут хоть сегодня записать, но острота эта не заходит. Игорю плевать и отсчитывает он минуты до того заветного момента, когда эта бесконечная ночь со сломанным фонарем под окнами наконец закончится вместе со вчерашней встречей с Сережой, и дома он или упадёт с головой, утонет, захлебнется как нехуй делать в этом заветном образе с натянутой стеснительной улыбкой и рыжими, по-особенному рыжими волосами. В голове невольно всплывает диалог их короткий, выкрики, возгласы друг друга и шумное частое дыхание, будто Серёжа Разумовский тонет и захлебнется вот-вот. Но Гром держит в голове свой образ, держит себя в рамках морали и этики сотрудника полиции, а потому советует сам себе заканчивать хуйней страдать. И пока за ним не побежали спускается в метро. Дима провожает его взглядом и тяжело вздыхает — ему надо вернуться, вещи свои он забыл. А Юля пошла бы за Игорем, будь в этом хоть какой-то смысл, но его нет: все чего она добьётся этим — её пошлют куда подальше и звонки будут скидывать, и не дождётся она от него больше инсайдов — в людях Пчелкина разбирается и понимает, когда их надо оставить в покое. Гром не из тех, что зуботычину ей влепят, всего лишь обматерит её, только это станет их последним разговором. Так что ей остаётся лишь смиренно смотреть за тем, как Игорь скрывается за стеклянными дверьми. — Надо что-то делать, нельзя это оставлять вот так! — нервозность Димы передаётся и Юле, вот только она сама не знает что же им делать. Гром и не скрывал никогда, что работает он на износ и все равно в своём отделе не в почёте: повышения нет годами, орденов да медалей тоже, а все потому, что не любит он оставлять дело на судью, считать что свою работу он выполнил, но и таким странно задумчивым она его не видела давно, с первого убийства Чумного Доктора. — Думаю, лучше его оставить в покое и позвонить позже, может Игорю просто нужно отоспаться, — Дима даёт заднюю, тушуется и опять он звучит как последний трус, но от того, что он побежит сейчас за своим напарникам ничего не изменится, он же не Юля в конце концов. Так зачем рисковать, если Диме результат и так известен? Он только нервы потратит и загонит Игоря еще глубже в себя, поэтому он начинает спрашивать Пчелкину с надеждой: — А можешь… — но отчего-то замолкает на полуслове. — Что? Говори, я не кусаюсь. — Присмотреть за Игорем, может… Зайдёшь к нему вечером? — А самому никак? Хочешь свалить все на меня, а сам как бы и не причём будешь, если он меня за шкирку выставит! — Меня он точно не пустит… — Ладно, только не смотри на меня так, — вздыхает Пчелкина, завидев этот поникший щенячий взгляд стажера, — Успокойся, Дим, мы тут с тобой из мухи слона раздуваем, что ты в самом деле! Дубин не знает, стоит ли ей говорить, что Игорь, когда он заглянул в кабинет, держал в руках ту самую папку, изьятую с его стола — закрытое дело педофила изнасиловавшего двух сирот из питерского приюта — она в последнее время лежала на его столе, Игорь отксерокопировал дело и в свою красную папку положил. На этом их разговор, неловкий совсем, и заканчивается — смысл стоять перед входом в метро, прохожим мешать, Диму уже толкнул плечом какой-то мужик, толкнул и дальше пошёл, не оборачиваясь, будто ничего и не произошло, а Дима и не сказал ему ничего, разве что подумал извиниться самому, но поздно спахватился, упустив его из виду — может это и к лучшему, кто знает как бы он на извинения тихие отреагировал, Диму в таких ситуациях и раньше посылали нахер. Не о том Дубин размышляет, ох не о том, но что поделаешь, коли изменить он ничего не может, Игорю помочь не в его силах, сколько не пытайся заступиться за него перед начальством, только посмеются над ним, унижая в очередной раз. — Ты как хочешь, а у меня дела в вашем участке, раз Грома сегодня не предвидится… — Я вещи забыл, так что… Говорят они это одновременно, как в плохом ситкоме, но тут же прерываются на полуслове и каждый думает о своём, хоть и идти им в одну сторону, Юля ему даже не язвит, не говорит «растяпа», просто поправляет синие очки, и разворачивается на каблуках, уходит не попрощавшись, да и зачем, если Дима тоже самое делает, только без каблуков. Гром в это же время успевает заскочить в последний вагон, благо, бегает он быстро, и двери закрываются, не прищемив ногу. До его станции едет стоя, а в голове не то что пустота, просто достала его вся эта ситуация, сил нет, как заебала, а перед глазами вместо рамок родненьких и правил железо-бетонных стоит только образ один, и как не моргает Игорь, как не пытается отвлечься — выжжен на сетчатке глаза лик его, пафосный и одновременно с тем нескладный. Звенит в ушах реплика Серёжи про Анечку и Сашеньку, двух лучших друзей-сироток, которые после года целого, проведённого на встречах с меценатом приютским, никого из детей не выделявшим особенным вниманием. С каждым успел остаться наедине хоть на пару минуток, время уделить, и так в пяти детских домах, и все сам, без помощников из фондов. Дело это ему и раньше покоя не давало, но после того, как о нем напомнил Разумовский, оно из головы не выходит, поселилось там окончательно, вместе с нервной, натянутой улыбкой, обманчиво безобидной и жалкой. Слишком. Все это, блядь, слишком: слишком яркий рыжий, слишком притягательная у него улыбка, врезавшаяся в память, и говорит он, как с бумажки то, что Игорь старается из своей жизни выкинуть, не обращать внимания, что один только майор Гром такой себе аполитичный до жути, а все остальные либо консерваторы, либо же гонимые режимом либералы, те, кого подачками, вроде отмены закона о пропаганде гомосексуализма и об оскорблении чувств верующих не заткнуть, они бурчат, лают собаками, загнанными в угол, о все той же несменяемости власти, задержаний пикетчиков  — Игорь сначала слышит о том, как покрывают педофилов у власти, и чиновники-детолюбы каждый раз выходят сухими из воды, виня во всем недоброжелателей, а следом доносится до него: «Как же легко в наше время оклеветать уважаемых людей и недруги, завистники и шантажисты объявляют, что «цать»лет назад, их якобы пытались в нежном возрасте склонить к сексу, поцеловать насильно, но доказательств у них, конечно, никаких нет, верьте на слово, люди, и компенсацию платите, или работы лишайтесь и средств к существованию, скажите репутации своей "До свидания!"». Тема эта не то что трепещущая и волнующая его, Игоря, душу — нет, совсем нет, Гром не такой, Гром ловит преступников и все, не волнует его ничего, помимо того, как застегнуть наручники на чужих запястьях. Почему-то из всех возможных он сейчас представляет тонкие, хрупкие, почти девчачьи, с длинными пальцами, и со спины он видит, как опускает преступник рыжую голову. Наваждение это не проходит, даже когда объявляют его станцию, остановку нужную, и Гром сходит, обойдя прислонившуюся к дверям блондинку — едва не падающую, вовремя не оторвавшуюся от раздвижных дверей с красной надписью «не прислоняться». А если бы упала — Игорь её бы подхватил. Но нет, идёт он к выходу из метро, не замечая ничего за собой, кроме того, что думать обо всем этом ему не хочется, а хочется курить, но пачку он скурил за дежурство, там оставалось пару сигарет всего, и надо было как-то прожить эту ночь. Квартирка его находится не так и далеко и все то, что в ней есть — забытая пачка сигарет (не забытая она вовсе, оставлена на столе специально — как чувствовал он, что понадобится ему), в холодильнике есть пельмени, полная банка кофе и рабочий стол с компьютером, а в столе, в ящичке под двойный дном лежит она, родимая — папочка, специально отсерокопировал он дважды, и дома припрятал заначку, когда заезжал за вещами. Помимо этого бумажки есть всякие, волосы и пыль, ниточки натянутые — все, чтобы точно знать, что никто в квартире его не был, ни преступники любимые, избежавшие наказания — улик оказалось недостаточно, но СИЗО по нервишкам-то ударило — ни коллеги, копающие под него или по расследованию московского отделения, ни Юля Пчелкина в поисках сенсаций для блога. Игорь достаёт сигарету, разувшись, и закуривает зажигалкой, пепел отряхивая в фарфоровое блюдце — ему надо успокоиться, пока не решил послать все это к чертям и записаться добровольцем — армия контрактная, нету дедовщины, решил эту проблему лично президент, и по традиции Гром обдумывает каждый вечер, раскладывает на плюсы и минусы свое решение, со всех сторон обсасывает, пока курит прямо в комнате, сидя за столом, но даже не открывает официальный сайт — сейчас он есть у всего, даже дилеры и рабовладельцы имеют свой ледник, правда в даркнете, но ничего. «Наши все контролируют и половина того, что ты видишь — ловушки, мы так ловим плохих людей, пораскиньте мозгами, майор, не могут реальные чиновники там сидеть и торговать паспортами нашей великой и необъятной, вам бы проспаться, Гром». Зачем ему выходить? С прошлого его посещения нового, модного сайта, предлагающего начать почетную военскую карьеру ничего не изменилось, и все то же, главное — там стрелять можно и нет времени трепаться о правильности данного приказа, и держать себя в узде, сверяться каждый раз с моральным компасом своим нет нужды, ведь что можно на войне, то в тылу преступление, такой вот он путь, и пускай трахающие его в мозг либералы с каре и их облысевшие противники катятся к чертям, нахуй их, Игорь, нахуй, что тебя здесь держит? Папки разноцветные дел, которые тебе никогда не дадут, одни из них закрыты, другие уже имеют свою команду спецов, работают те над ними и передавать свой хлеб Грому они не хотят, будь он хоть трижды супергероем, видят в нем только угрюмого адреналинового наркомана, вечно лезущего в бутылку, вспоминают при виде него классика — Шерлока того самого, что высокоактивный социопат. А у него и правда есть свой Мориарти, такой же сучий, и он так же может за интерес к его скромной персоне повесить на тебя свои грязные делишки, вот только никогда любви Игорь не питал к опереточным злодеям, не нравились они ему и не дрочил он вообще на мужиков, да и на баб, если уж на то пошло, нахуя для разрядки вообще кого-то представлять, руки правой вполне достаточно для разрядки, на кой тратить время на поиск порнографии? Собственная исключительная суть вызывает лишь горькую усмешку и дым выдыхается плотный, как у дедовских сигарет, попробованных в двенадцать, мысли в его голове — хотел перестать думать о деле хоть на пять минут и чтобы голос Серёжи, звучащий в ушах так горячо, умолк, но не тут то было — скатился на порнуху, кто тут ещё не озабоченный? Нечего из себя строить невесть кого, Гром. Компьютер оказался включённым и папка открытая на столе не даёт ему покоя, мысли все возвращаются к ней — Петр видный человек, последние двадцать лет помогает разным детским домам, главный меценат детского хосписа, человек в рекламе на телевидении и в интернете призывает не только простых людей скинуться детям по сто рублей, на сильных мира сего замахивается, упрекает их, что те корни свои забыли и очерствели, и озвучивает все то, что в интернете пишут — мол, государство ничего для детей не делает, и богатеи тоже, хотя отщипнуть от их кормушки хотя бы один процент и все, на сто лет хватит всем сиротам. Мировой дядька, и за всю его карьеру только две жалобы поступило, да и не от самих детей, а от воспитательницы, и хотя дети на допросе все подтвердили, и психолог даже склона им верить, но если бы он педофилом был, разве смог бы столько лет подряд крутиться вокруг детей, и всего двоих не изнасиловать, даже домогаться, хоть те и говорят, что изнасилования было, но повреждений гениталий, характерных для таких случаев обнаружено не было, как и генетического материала. И стоило бы закрыть это дело, перестать перечитывать сто раз перелопаченную папку, искать в показаниях воспитательницы Ирины, и Анны с Сашей зацепки, но что-то Игорю упорно не даёт покоя, пока он листает дело, перечитывая его в сотый раз. А та фраза, которой он из головы никак не выкинет, Серёжина, и что ещё хуже — собственная глупая бравада о том, что этот педофил от него не уйдёт. Игорю жаль никогда не бывает за то, что не может он просто сжечь свою копию, а в папку новою положить что-то актуальное, например ещё одно Чумного Доктора, и именно потому что он скорее застрелится, чем сдастся, его приводит на страничку группы поклонников Чумного доктора и в закрепленном сообщении там представлены все ссылки на будущих жертв, в том числе того самого педофила. Игорь недолго думая открывает ссылку, благо, для этого не надо регистрироваться. Статья… Обычная, эмоциональная статья для ангажированных пабликов, во всех русскоязычных соцсетях, где тем не менее он находит все то, что сам он неоднократно повторял и тем, кто это дело закрыл, и начальству, да то, что ему покоя никак не даёт. Есть же люди, совершившие всего одно изнасилование или убийство, не все они серийные, и даже маньяки могут годами жить среди социума, не трогая близких, и вообще не всех тех, с кем они встречаются, те убивают, если бы они не могли никакого человека отпустить, и не убив при встрече, поймать их было бы гораздо легче и не было бы всех этих плачущих в прямом эфире людей и на допросах, что «это какая то ошибка, не мог он такого сделать, не мог, он добрый» и бла-бла-бла. Второе: он мог использовать презерватив, они сейчас осечек практически не дают, и вполне возможно, что ни одного сперматазоида потому и не нашли. И третье: про девственную плеву и отсутствие разрывов, при подготовке такое вполне возможно — да, на это потребуется время и чтобы жертва не сопротивлялась, а запугать одному доброму и хорошему миллионеру двух сирот ничего не стоит, тем более, что по показаниям воспитателей они тихие и послушные, особенно Аня — девочка потеряла мать всего два года назад и тянется к любому взрослому, проявляющему к ней доброту, а Саша был одним из любимчиков подозреваемого, Петр говорил на допросе, что видел в мальчике себя в детстве, характер, увлечения, и тот спустя пару лет такой вот чистой и невинной дружбы тоже начал ему доверять. И в заключеним там написано, что автор встретился и провел интервью с той самой Ириной и говорит она правду. Игорь тушит окурок о блюдце. Серёжа разжевывает противосудорожное, на языке остаётся послевкусие, как от супрастина, разве что сладость приторная, все же приходится запить все это водой, достал из минибара холодной. Какими бы не были хорошими нейролептики нового поколения, Разумовский с них в который раз пересаживается на старый добрый *рисперидон в погоне за призрачной надеждой на улучшение, ведь в студенчестве только им и спасался, значит и сейчас поможет, значит сильнее всех тех, за много тысяч. Эта глупая надежда… Он сидит на кожаном диване в своей любимой гостиной и сразу после того, как плечи перестанет выворачивать, а руки выгибать, Серёжа думает ещё поработать, хоть на сегодня и закончил, но голос приятный, женский говорит ему: — Сергей, Вам написал Гром, требует выложить все, что знаете о том педофиле. — Я говорил тебе не лазить в мой аккаунт, — Разумовский всегда говорит с ней, будто она живая, человек настоящий, а не компьютерный голос, верит, что если не дал ей человечность, то даст в ближайшее время, и когда он покончит со всем этим, она сможет жить в социуме, как человек. Да, жизнь её вряд ли будет лёгкой, ведь общество — сплошь узколобые идиоты, религиозные фанатики, да ксенофобы, но это будет жизнь! — Прошу прощения, Сергей, я подумала, это может быть срочным. Разумовский улыбается счастливо, прямо в камеру, но внутри он все так же старается изо всех сил не думать о Громе, не думать и не вспоминать, как лицо его похоже на того, забытого человека, и то, как он протягивает ему бутылку — чем больше он старается переключиться, тем громче звучат эти мысли, в голове по-прежнему слишком знакомое, родное его лицо — он жал на кнопки что есть силы, с каждым разом яростнее у него получалось, но как не запрещай себе влюбляться в него, как не отрицай растущую зависимость — только смирился, и вот опять. Серёжа хочет ей ответить: «Скажи, что я занят». Птица щебечет: «Отмени столик на завтра, я буду обедать Громом». А потом ведет с Громом диалог от его имени, с его, Сережиной, страницы.