Радио самоубийц

Они все так же стоят возле кафе, и Саша с Аней все так же сидят в такси, где уже начали капать минуты за ожидание. Зря они думали, что подростки их не слышали. — Вы что, хотите нас обратно отвезти? Мы же вам доверяли! Нас сдадите, а сами сбежите, да? Типичные взрослые, ничего не скажешь, — Саша с негодованием хлопает дверцей авто, оставляя Аню одну в машине. На нежелательное внимание толпы ему уже плевать. — Решили от нас избавиться? — и в его лице, в глазах и уголках губ сквозит такое чудовищное предвкушение, что Грома передергивает, но Саша этого не замечает, смотря поочередно в черные зрачки Разумовского, надеясь понять по ним, что тот тоже напуган. — Думали, все так просто будет? Не на тех напали! Вы знаете о наших планах ровно столько же, сколько и мы о ваших. Не надейтесь, что мы будем молчать в тряпочку и играть с зайчиками и мишками, пока вы будете убив… Договорить он не успевает — его гневный монолог прерывает Разумовский — грубо затыкает ладонью рот и говорит тихо и спокойно: — Сядь в машину, — он не угрожает, ничем не запугивает, и вид у него не как у психа, но Ане хватает и этого неуместного, по ее мнению, спокойствия, чтобы до смерти испугаться за брата, глядя на представление из окна такси. Серёже от самого себя противно, вот так затыкать ребёнку рот, грубо, болезненно. Он старается сделать это как можно мягче, не давить сильно, не затыкать нос, давая свободно дышать, но толку-то от этого? Его мать тоже убивала их как можно гуманнее, никогда не наслаждалась их мучениями и старалась чтобы все детство, до того, как к носу их придётся тряпка, пропитанная хлороформом, они были счастливы. И чем в итоге все это закончилось? Ее тело, бездыханно лежащее на полу, пропитанное кровью платье, и синяки багровыми соцветиями на её моложавом лице спускались вниз по шее, за застегнутый на все пуговицы воротник, и наверняка на её животе, ребрах, и там, где врезалась в мягкую, нежную кожу спинка стула. Он всматривается в черноту, но Птицу не видит — да даже без него Серёжа знает, что все эти мысли его о матери не больше, чем жалкая попытка оправдать себя, ведь куда легче прикинуться травмированным, бедным ребёнком, бравировать тем, что он прошёл через ад, а значит имеет моральное право вот так обращаться с ребёнком. Руку он опускает медленно, как заторможенный, и смотрит на Сашу извиняющимся взглядом, с раскаянием, но мальчик в ответ все так же смотрит на него, как на маньяка, коим он и является. Птица может быть Чумным Доктором, но кто поднял бунт и едва не убил надзирательницу? Хочешь сказать, Серёж, ты не знал, что единственный способ вам с Олегом сбежать это оставить позади твоих братьев и сестер — всех тех, кто рос вместе с вами, кого ты любил, как думал тогда, но стоило им только оказаться балластом, удобным отвлечением для боевиков, и ты оставил их позади? Подгадав время, ты скрылся, а позади обрывались истошные вопли, ваш личный ядерный гриб вырос над останками мёртвых детей. Тебе было больно, и ты, в отличии от Птицы, не интересовался, вырезали ли у детей органы перед взрывом, ведь наверняка смотреть как пропадают сотни тысяч долларов им было так же больно, как тебе предавать. Парня отпускает тут же, и кажется, будто все это произошло за какие-то доли секунды, и никто даже взглянуть на них не успел, а Саша уже снова уселся рядом с сестрой — вот, что видит Игорь. А ещё взгляд Серёжи, такой пустой, остекленевший, как у героинщика в те секунды, что передоз его ещё не отправил на тот свет, но осталось у бедняги каких-то пару мгновений и никого уже Грому не посадить за хранение и распространение. Именно поэтому он неловко Разумовского хлопает по спине, выводя из транса, в ответ он вздрагивает и смотрит на Игоря совсем уж потеряно, совсем не веря в реальность произошедшего, понять бы только — потому что совсем не к месту это или загоняется как всегда, хуй его знает почему. Ориентация у него не велит ебаться с мужиком, например — как тебе такое объяснение? А их диалог по сережиной соцсети — ну никогда что ли о серийниках не читали? Легко прикидывающихся, что жертва для них — вовсе и не жертва, а пассия, но только для того, чтобы горло ей перерезать в дальнейшем. Гром садится в такси следом за ребенком, подмечая ту короткую вспышку у Серёжи, когда даже готов был в ту же секунду вмешаться, но Разумовский сам своего порыва испугался, отпустив мальчика (что, конечно, не отменяет того факта, что Игорю нужно ситуацию прояснить). Серёжа, уже сидя рядом с водителем, называет адрес, сиротам незнакомый. Однако от них не ускользает, как меняется на миг лицо майора. Через пятнадцать минут петляний по старым дворам, неумелый водитель кое-как припарковался возле подъезда, на вид пережившего не одну ядерную атаку. Гром выходит первым и, пока Разумовский рассчитывается, проходит к двери, на ходу достает из кармана связку ключей. Привычный писк оповещает о том, что путь свободен, и Игорь оборачивается, чтобы пропустить внутрь вынужденных гостей. Как только Саша с Аней оказываются в подъезде с единственной на все этажи лампочкой, дверь за ними закрывается, и из-за нее доносится: «Подождите, птенчики, взрослые должны поговорить». — Нахрена ты их ко мне домой привез? — спрашивает Игорь, пиная жестяную банку в сторону мусорного ведра без дна. Они отошли достаточно далеко, чтобы подслушать под дверью дети не могли. — Я что буду говорить воспитателям? «Случайно украл детей, больше не буду?» Мы и так засветились уже, номера такси по любому записал кто-нибудь. Выследят нас — как тогда запоешь? — Телефон доставай, — Сережа был спокоен, но на этот раз и Игорь заметил, как жутко становится, когда тебе на гнев и агрессию отвечают вот так — спокойно, почти по-доброму, и от этого только страшнее становится — уж лучше, чтобы он рвал и метал. — Что? — Мобильник, Гром! Доставай и звони Наде своей. Говори: детей нашел, они к тебе привязались, обратно в детдом не хотят, нагороди ей что-нибудь про воспоминания плохие. Скажи, что хочешь на выходные их у себя оставить. Импровизируй, они сегодня обратно не поедут, ты меня понял? «Нахуй пошёл» — самое разумное, что может ему ответить Гром, в соцсети ещё его заблокировав, чтоб неповадно было вот так болт класть на органы правопорядка. И все, никаких тебе больше убийц, выходцев из тюремной психушки, и дети и останутся записью в деле и прикреплённой фотографией блеклой. Но нет, Серёжа у него совсем другие мысли вызывает. «С каких это пор он командиром себя почувствовал?» Игорь даже его оглядывает внимательно, как будто в первый раз видит — все те же рыжие волосы, прищуренные карие глаза и лёгкая нервная улыбка, что вызывает смутное чувство где-то под рёбрами, но хуже того — Игорь на всю эту красоту никак не может насмотреться, ему все мало — мало улыбок этих, мало ему Серёжа говорит, и мало, чертовски, блять, мало ему Разумовского, и, пожалуй, впервые за все года ему так отчаянно хочется попросту достать телефон, как ему велят. Желание это глупое и иррациональное, и тут же оно порождает другое — не желание, правда, скорее, намерение — делать этого Игорь, конечно, не будет, и телефон свой он достаёт совсем по другой причине — кто-то отчаянно ему написывает. Не с отдела это — они все поставлены на вибрацию, да и по работе ему всегда звонят, а не мучаются, набирая смски. Заметил он это, когда вызывал такси, краем глаза увидев входящие сообщения, но внимание сильно на этом не заострял — писать ему могут разве что Дубин да Пчелкина, и, судя по тому, сколько там непрочитанных, это дело рук последней. Игорь сообщения эти читает и все больше хмурится. Девушка сначала спрашивает, где он сейчас, потом делится хорошей новостью о том, что она решила позвонить в тот самый детский дом и договориться об интервью, спрашивая у него номер той воспитательницы с которой разговаривал Гром, а следом интересуется опять: где он и нашёл ли детей — это если пропустить десятки бессмысленных сообщений, Игорь их пролистывает, даже не читая, а после звонит всё-таки Наде.

***

В подъезде полумрак, единственная лампочка стабильно моргает, создавая атмосферу ужастика с урезанным бюджетом. И пахнет тут сыростью, плесенью какой-то. Краска со стен сыпется, если по ней пальцами провести, и клоками падает на бетонный пол, и эхо раздается еще на несколько этажей вверх. Оба подростка помнят выпуски новостей, где рассказывалось о педофилах, которые подстерегали своих жертв именно так — в подъездах. Воспитатели тогда быстро старались на другой канал переключить, чтобы дети записи с камер не увидели. Вот только фантазии Ани это и не нужно было — она и так достаточно ясно представляла себе и лица перекошенные, и глаза горящие, и в руке что-нибудь — может, бита, может — нож. Но и Аня не такая простая, не зря часто на кухню бегала помогать — ножом владела как собственной рукой. Не зря украла его перед тем, как спрыгнуть в открытое настежь окно. — А они не бросят нас здесь? — спрашивает девочка, облокачиваясь на перила. Она не боялась — просто интересовалась. Даже если Гром и Разумовский задумали их бросить и уехать свершать правосудие, то у сирот с собой были деньги, украденные незадолго до встречи с Сергеем в кафе. Адрес они запомнили, телефон еще не сел. Так что ей сейчас нужен был повод, чтобы вообще быть здесь. Потому что ей больше нравилась перспектива ехать в такси по направлению к бизнес-центру, чем ждать с моря погоды. — Не должны, — отзывается Саша вполголоса. Он припал ухом к двери, пытаясь уловить голоса с улицы, — они тут, рядом, я их голоса слышу, — о чем говорят, он разобрать не мог, как ни пытался. «Хорошо», — думает Аня и присаживается на холодную ступеньку, — «Посмотрим, что они нам приготовили».

***

Пообещав уладить бумажные вопросы, Гром отключается — теперь Надя думает, что дети в порядке, что они с ним, под его опекой. Ну, отчасти она права. Вот только в случае чего все претензии будут именно к нему, Грому. Сбегут — виноват. Поранятся где-нибудь — виноват. Обдолбаются чем-нибудь со шпаной за гаражами — виноват. За ними же глаз да глаз нужен, а он в няньки не нанимался. Держал сейчас дверь в поле зрения, а сам думал, как же он так влип. Да и как они собрались справедливость в городе восстанавливать, если у них в любой момент из подъезда могут вылезти два человека — ребенка совсем — и пойти за ними, хвостиком. И ведь как соучастники пойдут, не иначе, потому что их точно поймают. Идти вчетвером — все равно что со слонами и оркестром. А куда их девать-то тогда? Если бы это была единственная проблема Грома — пока он говорил с Надей, отчетливо слышал Юлин взволнованный голос, подсказывающий воспитательнице, как правильно с Игорем говорить и что у него спрашивать, а в конце их разговора Юля и вовсе вежливо, попросив трубку, взяла дело в свои руки. — Игорь, господи, ты теперь мой должник! Я сразу поняла, что ты детей нашёл и попросила Надю с Эльвирой оформить тебя родителем выходного дня. Или правильно говорить опекуном? К тому же, это дало им отсрочку от директора, она тут та ещё мегера, столько раз мне в интервью ещё не отказывали! И… — Молодец, — сухо говорит Игорь, слушая вроде и вполуха, но стараясь важную информацию выудить из этого словесного потока. Чего только не сделают люди, чтобы сухими из воды выйти — он не удивлён совсем, что Эльвира с Надей так быстро приняли в свой сговор Юлю, без пары штук это явно не обошлось, хотя Надя скорее всего от денег бы отказалась. Выводы эти не эмоциональны — пусты, Игорь к ним никак не относится — данность, не более — когда работаешь в полиции, сразу с выпуска вещи такие уже не вызывают в тебе отклика, а в Игоре никогда и не вызывали. — Так ты их правда нашёл? С ними все в порядке? Помощь нужна? — Нашёл. В порядке. Сама же знаешь. — Из тебя ни слова не вытянешь без клещей! — Созвонимся. — Как всегда меня не слушаешь, Гром! — и скидывает сама, чтобы снова попытать удачу через несколько часов — Гром один с детьми не справится, так что Юле осталось только выжидать, позволив майору промариноваться и самому впоследствии прийти к выводу, что без Юли — единственной знакомой ему девушки — не обойтись. А там и интервью у сироток можно будет взять — в конце-концов они только рады будут создать шумиху в инфополе, а там и до суда над педофилом недалеко. Конечно, Игорь с тем же успехом может позвать на подмогу Диму, но, насколько Юля может судить, они пока больше коллеги, чем друзья, да и в любом случае Дубин позвонит ей, потому что с детьми он ладит немногим лучше Игоря и даже их побаивается, как и большинство мужчин — тех, что не педофилы. — Может, в гости пригласишь? — Серёжа спрашивает сразу же после того, как разговор их с Юлей закончился. И если бы не ситуация, Гром решил бы, что с ним заигрывают. Но тот скорее просто за детей волновался, как бы они каких глупостей не натворили в этом падике. Дети встречают их улыбками и слегка морщатся от света с улицы, Саша вовремя отпрыгивает от двери, чтобы не быть застуканным за подслушиванием. — Пойдемте, у меня пока побудете, — недовольно бурчит Игорь, закрывая за собой дверь. Дети в ответ не протестуют, ничего не спрашивают даже, только переглядываются и хмурятся, поднимаясь следом за майором. Сережа идет в конце этой вереницы, как бы отрезая пути к отступлению. Но только потому, что это отступление нужно ему самому. Он не мог найти подходящего момента, чтобы свалить. Его план был до смешного прост: взвалить на Грома обязанности няньки и побежать убивать, пока тот его не хватился. Сережа не хотел, чтобы майор путался у него под ногами, но и версию, что он просто не хочет, чтобы Игоря в случае чего поймали вместе с ним, он не отметал. Действовать нужно было быстро, а он, как назло, медлил, подбирая подходящий момент. Птица капал на мозги, подгонял, вереща что-то вроде: «Мы и так из-за ваших воркований кучу времени потеряли». Гром открывает дверь, пропуская детей вперёд и ждёт, пока Серёжа не зайдёт следом. Он вроде и улыбается все так же легко, а за улыбкой этой думает только о том, как бы Грома тут одного с детьми бросить и маску Чумного Доктора напялить. Грому такой расклад дел не нравится, и, когда Серёжа неохотно разувается, думает о том, чтобы вывести Разумовского на балкон, побеседовать. Вот только сколько бы раз Игорь так не делал с другими — коллегами, напарниками — рядом с ними тогда не было двух подростков, знающих, что они с Серёжей в сговоре и планируют убийство. А до этого Игорь только выслушивал нытьё о том, как не хочется писать все эти бесконечные отчёты, не знает ли Гром кого посговорчивей в отделе, на кого это все можно скинуть — обычно интересовались они, как Дубина уломать, шутили очень смешно (как им самим казалось) о том, что таблетки для изнасилования есть, а для того, чтобы человек мог за тебя над бумажками корпеть — еще не придумали, ну, кроме откатов. Но сперва, прежде чем думать об этом и всерьёз размышлять, он собирается забрать у детей нож. Просит вежливо и ждёт, пока холодное оружие сдадут: — Нож. Если бы. Аня отступает на шаг и прячется за брата. — И не надейся! Он у нас останется, пока вы его не убьете! — Как гарантия, — добавляет к речи Саши сестра. — Нож. Если не хотите прямо сейчас отправиться назад в детдом. — Мы знаем ваш секрет и я лично расскажу все директору — вас посадят, нет, казнят через расстрел, как серийных убийц! Игорь тяжело вздыхает. Приходится объяснить сиротам, что в случае чего верят всегда тому, кто в погонах, особенно, когда он приводит двух сбежавших детей, вместе с ножом и явными намерениями причинить тяжкие телесные. И любые их оправдания, и то, что они их с Серёжей сдадут, будут взрослыми трактоваться как попытка оправдаться и избежать наказания, вот и все. Разъяснять такое маленьким детям… Грому неприятно. Значит, совесть его ещё не сдохла в муках где-то там, рядом со способностью сочувствовать и выражать соболезнования — хотя какая там совесть, Игорь попросту брезгует быть оборотнем в погонах. Дети переводят взгляд с Грома на Разумовского, надеясь, что те расколятся и так внаглую перестанут блефовать. — Мы все в одной лодке, так что ваше требование сохранить нож вполне разумно, но только на время, пока вы здесь. Как только вы покинете квартиру — нож придётся вернуть, — Серёжа абсолютно спокоен, и даже, кажется, не нервничает совсем, не зажимается и смотрит в Сашины глаза, будто бы они с подростком на равных, и это не Разумовский такой же рано повзрослевший ребёнок — будто бы мальчик, выкравший с сестрой на пару нож, ничем от миллиардера-серийного убийцы не отличается. Умозаключение это отдаётся какой-то необъяснимой теплотой в грудной клетке. Будь Серёжа обычным маньяком, смог бы с такой искренностью он смотреть на сирот? Конечно, особенно если считает, что опыт и сам акт растления их с Разумовским роднит. Профайлер, коим Игорь не является, сказал бы, что скорее всего Серёжа пережил в детстве схожий опыт и именно поэтому так трепетно относится к детям. Игорь тихо хмыкает, больше своим мыслям, чем тому, как Аня отдаёт Разумовскому нож. Девочка, как ни в чем не бывало, задирает футболку и достаёт обычный столовый нож с отломанным кончиком — прятала она его за поясом юбки. На это зрелище ни Игорь, ни Серёжа никак не реагируют, каждый думает о своём и никакого интереса не ощущает. Саша даже сказать не может, смотрели ли они на его сестру, пока она доставала орудие будущего убийства педофила. Серёжа терпеливо ждёт, пока девочка, легко держа резак в правой руке, проходит в крохотный коридор с отклеивающимися там, в тёмном углу, обоями. И улыбается наблюдающий за этим цирком Игорь. — На нож, главное, сама не напорись, — Игорь говорит с сарказмом, на что девочка отвечает ему просто: — Не напорюсь! Хотя, тебя же тогда посадят, да? В любом случае посадят же! — Аня старается улыбаться непринуждённо и мило, спокойно, будто ситуация эта под её полным контролем — а ведь это и правда так! Ни Разумовский, ни Гром ничего им сделать не смогут, пока они в этой чёртовой квартире — Аня просто воткнет им нож в шею, а что будет потом, когда они с братом останутся одни в квартире с двумя трупами? Какая им разница? Главное, добраться до Петра. Аня думает, что даже если выхода у них не останется, кроме как самим умереть, там, на небесах они смогут дождаться, когда суд божий вынесет их мучителю приговор и сгорит он в геенне огненной. Стоило Ане это уяснить, согласившись, как улыбка на детском личике и правда становится идеальна для злодейки. Игорь смотрит на то, как дети проходят осторожно, настороженно на кухню, оглядываясь, и заходит с ними же, на пару секунд теряя из вида Серёжу — это и стало его фатальной ошибкой — успев предложить детям чай, он едва не упускает Разумовского. Тот все это время делал вид, что возится со шнурками, а сам он решил, ничего и никому не объясняя, под шумок свалить. Серёже не хочется уходить — совсем не хочется, и чувство это совершенно алогичное выдаёт в нем эгоистста. Ему изначально не следовало втягивать в это Грома. Это только погубит его, смысл тащить за собой в могилу ещё одного человека, хорошего, честного? Пускай взгляды их различаются, но Серёжа знает — Игорь не плохой человек и никак не связан с той скотобойней. «Ты просто боишься, что ему яиц не хватит на то, чтобы убить, а у тебя самого, Серёж, на то, чтобы пристрелить этого Грома, а по итогу-то что? Сдаст тебя! Снова твой любимый шкурный интерес», — Серёжа слышит голос, и это как всегда что-то потустороннее, не мысли его озвученные и не воспоминание, не внутренний голос. Птицу он не видит, даже если внутрь себя заглянуть — он на свет не выходит, вещает из темноты, сужается до слуховых галлюцинаций, с приставкой «псевдо». Разумовскому осталось только открыть дверь, чтобы как напуганному подростку сбежать — ключ Гром оставил в замке, а значит Серёжа сможет закрыть их в квартире и сбежать назад в свою башню, а потом ныть психотерапевту сколько душе вздумается и в случае чего прикрыться от органов тем, что он попросту псих, шизик, и все это делал, водился с Громом по причине того, что глубоко болен и бредит, выставить Грома ублюдком, манипулирующим психически неполноценным. Птица был прав — Серёжа, как и все ублюдки, не хочет отвечать за свои поступки — мысль эта горькая, она только хуже делает, Разумовский настолько ничтожен, что готов просить, умолять Птицу взять контроль, убить Петра, раз уж он все это начал, а после выкрасть заветную папку прямо из отдела и убить столько подонков, сколько сможет, а после пусть он себя сожжет… Вот только Птица, как и обещал, оставил Серёжу одного все расхлебывать. Разумовский готов уже самостоятельно шагнуть за круг света, позволить тьме себя проглотить и ничего ему не останется, кроме как Серёжу заменить, на сей раз навсегда. «Хватит». Серёжа изо всех сил сдерживает подступающую истерику, в реальности у него глаза сухие и руки не трясутся, он не душит в себе всхлипы, разве что лицо его как маска, эмоций никаких не выражает — по крайней мере, он в этом уверен. Зачем-то Сережа бросает последний взгляд на Игоря, смотрит слишком долго, для своего же блага — в этом ошибка Разумовского, потому что Гром в этот момент как раз поворачивает голову. Разумовский так и замирает в дверях, в руках держа ключ, но слишком поздно — Игорь преодолевает разделяющее их расстояния слишком быстро и оказывается рядом. — Не получится у тебя сбежать, — Игорь спокоен абсолютно, выглядит он как всегда, без лишних слов берет у Серёжи ключ и прячет в карман, но дверь не закрывает. — Я и не собирался. — Верю. Воды будешь или чай? — кофе Игорь не предлагает, знает, что Разумовскому нельзя. Тот не замечает, как начинает задыхаться, глаза резануло, а теперь, сука, щиплет. Голос Птицы звучит в ушах, но он как будто другой совсем, неправильный, незнакомый и само осознание того, что в его сознании есть нечто куда хуже Птицы, желающего захватить его тело, заставляет покрыться холодным потом. «И ты уже растаял, маленький педик?» Серёжа хочет смеяться от того, насколько это глупо и абсурдно звучит, он представить не может, чтобы так кто ругался, разве что в плохом русском кино из десятых. Почему он вообще об этом думает? На подкорках сознания Серёже и правда приятно, что Игорь знает о том, что он не пьёт кофе. И от этого ему только хуже, чувство это хочется тут же вырвать с корнем. А Игорь уже тянет его за локоть на кухню — когда только успел? Гром держит Серёжу так, чтобы не давить совсем, и до боли не сжимает, скорее делает вид — Разумовский сам послушно идёт на кухню. Там Саша и Аня сидят за крошечным столом, на табуретках, на столе пустые кружки в сколах — у Грома остались из сервиза только они, он не из тех, кто бьёт посуду, это ещё осталось от матери, а все, что поприличней пылятся на работе. Серёжа на кухне смотрит на эти пустые кружки, его не удивляет совсем, что сироты кипяток сами себе не налили, заварку даже не искали, пока Игорь с ним возился, скорее все это вызывает тихую, отчаянную тоску, и больно щемит в груди. Смешно, до какой же, блять, степени он помешан на прошлом, это и без Птицы понятно. — Я тоже буду чай. Игорь ему достаёт из-под стола ещё одну табуретку и снова отворачивается  — искать, куда засунул заварку, но Серёжа и не думает ещё раз пытаться убежать — тем более, когда его сторожит девочка с ножом, так его из рук и не отпуская, и в конце-концов кто-то из них на него напорется, когда забудет об обнажённом оружии, но пока Аню это совсем не волнует, как и Сашу, да если уж признаться честно, это не волнует и Серёжу, забавляет скорее — надеется, что улыбку это дети не примут на свой счёт. Гром возвращается, ставит на стол коробку с чёрным чаем и наливает сам каждому кипятка. — Не… Не надо полный, я разбавляю, — Аня запинается и выглядит так, будто ей стыдно — адреналина в крови больше нет, её отпустило и девочка снова вернулась к тому, с чего начинала — тихая, стеснительная, и хотя к людям она тянется, ей всегда было некомфортно как-то их напрягать. Аня устала, выбилась из сил, её больше не хватает на привычную уже всем наглость, спесь. — Только из-под крана придётся, как раз обещали, что она теперь у всех питьевая, — Гром совсем не похож на человека, искренне радующегося, и Серёжа скорее ставит на то, что он стебется так, иронизирует — явно не над сиротками. Разумовский продолжает улыбаться криво, на сей раз, поражённо — в словах Игоря он видит то, что ему хочется видеть, игнорирует все остальное. Игорь спрашивает у Саши, будет ли он разбавлять, как сестра, и получает утвердительный ответ, тем же самым интересуется у Серёжи. Аня встаёт со своего места, включает кран и Разумовский стушевавшись, тихо отвечает, что будет, за компанию — атмосфера эта заставляет чувствовать себя неловко не меньше сирот, ещё и Игорь, играющий роль отца семейства в какой-то совсем не весёлой комедии, даже не забавной, все это только заставляет смущаться и нервно смеяться, пока ждёшь, когда одна неловкая сцена сменит другую, а лучше — наконец-то опустится занавес и зрители наконец-то разойдутся по домам. Игорь видит, что Разумовскому некомфортно, а им ещё предстоит серьёзный разговор, и что с этим делать, Игорь ума не приложит, кроме как отправить детей в зал, так те подслушивать будут, смысл? Разве что видимость уединения создать. Если Серёжа вообще стесняется их, а не самого Игоря — Гром не забыл, конечно, что ему по телефону тогда сказали, что-то там про свидание — ему не до того было. Хорошо, если бы это оказалось правдой, Игорю было бы куда легче жить, но тот трепет, и как подскочил в миг пульс — это никак не повлияло ни на диалог, ни на то, что Гром собирался делать. Таким вовлеченным Игорь себя не чувствовал никогда. С самого начала их история с Разумовским, начавшаяся с воспоминаний об Эрмитаже и того, как художники рисуют на картинах рыжих — из этого изначально ничего путного выйти не могло — впервые за тридцать лет влюбиться и все, блять, летит к чертям. Декстеру разве не положено к своей Рите испытывать только одно — ещё один плюсик поставить к образу законопослушного, но Серёжа для него, если продолжать в своей голове эту аналогию, скорее Дебра, если Игорь кого-то и любил за свою жизнь, если бы он мог любить, то только его. — А для тебя-то стул есть? Голос Серёжи возвращает к реальности — Игорь в это время заваривал себе кофе — то, в котором он отказал Ане с Сашей, и совсем его не волновал тогда в девичьей руке нож. Стула для Игоря нет, разве что притащить его из зала, а лучше с балкона, где оборудована у Игоря курилка — да вся его квартира и есть она родимая. — Я пойду принесу с балкона. — Лучше я, прости, не подумал, постою или, как ты и говорил, притащу с балкона, — Серёжа тут же встаёт со своего места, лицо его горит, кожа того и гляди слезет, а со стороны он выглядит все таким же бледным — ну может быть чуть румянее, чем обычно. Он отступает назад рефлекторно, на Игоря не смотрит — в пол, и неловко мнет руки, давит сильно на суставы, но так, чтобы они не хрустнули — ему нужна только боль, ничего большего. — Садись тогда уж на колени, — Игорь не издевается, серьёзно вроде как предлагает и даже не усмехается, понимает, что это неуместно, только когда Серёжа на глазах бледнеет, и явно понял он совсем не то, что сказал ему Гром, и чтобы окончательно забить гвоздь в крышку гроба, сделать так, что от убийства уже не отвертишься и все, чему учил его отец полетело к чертям собачьим — тот, правда, говорил не раз, что надеется до смерти своей познакомится с его избранницей, увидеть первенца, эту двойственность, разбег от того, что Игорю всю жизнь придётся притворяться тем, кем он не является, и это все, что ему остаётся — быть, а не казаться Грому не даст его антисоциальное расстройство личности — и тут же мечты его о хорошенькой жене и чтобы родила как минимум двойню. Будь в Игоре чуть больше юмора и самоиронии, вызвало бы все это ухмылку, редко что бывает так забавно, даже несмотря на то, что мир вообще полон такого вот двуличия. Игорь подходит к Серёже вплотную — тот пятится назад и выглядит совсем потерянным, уязвимым и то, что сказать хочет Игорь может все только испортить, в конце-концов возможно тогда Серёжа ляпнул это просто так, ничего такого не имея в виду, а сейчас перспектива флиртовать с Игорем, у которого вместо пизды хуй — как и причина такого его поведения. Сейчас все и прояснится, вот только что делать он будет, если никакая это не внутренняя гомофобия и страх нарваться, а как раз внешняя, обычная, по отношению к Игорю? — Серёж, если ты тогда серьёзно говорил, то я не против, — и зачем-то говорит, что при детишках, конечно, неудобно, а вторую часть мысли про то, что готов когда угодно, особенно теперь, когда он безработный, умалчивает — Серёжа и так бледнеет пуще прежнего, но все же отвечает сразу после того, как воровато оглянулся на сирот — удивительно, что те на них внимания не обращают, хотя прислушиваются против воли — и отступает к балкону, в самый дальний от них угол кухни. Хоть Гром и говорит тихо, избавиться от ощущения, что они все слышат, Серёжа не может. А ещё он сам пропускает тот момент, когда неуверенно берет Игоря за руку и ведёт прямо к балконной двери — действие это неуместно, особенно сейчас, когда за ними наблюдают, но Разумовский не может удержаться и не рыть себе могилу, ему везёт еще, что Гром руку не вырывает, и по лицу ему за такое не заезжает. И как отпускает, тихо шепчет, в могилу опуская для себя гроб: — Так… Ты гей? — и сам удивляется тому, как грубо звучит его голос. Коректнее было бы спросить, нравятся ли Грому мужчины, нравится ли ему Серёжа, а ещё лучше — не спрашивать вовсе. Разумовскому так хреново не было даже когда Птица оставлял его сразу после того, как сжёг очередную жертву или когда он нёс эту хуйню по телефону Игорю — и впервые за столько лет, он не вспоминает о прошлом, его не захватывают видения, флешбеки, он не погружается в них, не выпадает из реальности. — Ты. Скорее, мне нравишься ты, о других «мужиках» я не думал. Как это называется, когда похуй на всех? — интересуется Гром. — Ну, у тебя есть друзья? — и сам понимая, что сморозил фигню, поправляет, — Ладно, дурацкий пример. Думаю, асексуал и… Грейромантик? Демиромантик? В любом случае где-то в «а» спектре. Гром на это смотрит как-то чересчур серьёзно и спрашивает то, что давно его гложет, вопреки всякой логики, и диагноза-клейма: — А ты? Серёжа шумно сглатывает. — Я гей, но… У меня никого не было. Только Олег, да и дальше поцелуя дело не пошло, в любом случае он мёртв, а ещё… Я любил мальчика, давно, еще в детском доме, но… Я его больше не видел, с момента усыновления. «Он тоже мёртв», — повисает в воздухе. У Серёжи мертвы все, кого он когда-то любил, как и у Игоря — он уверен, что любил их не меньше — отца, мать, даже если все были уверенны, что он не способен. — Ты их нашёл? — Кого? — Убийц. Олега и того мальчика. — Террористы и… Я работаю над этим. Серёжа обещает, что когда-нибудь он все расскажет Игорю, нет, он клянётся в этом, ему впервые так отчаянно этого хочется. Серёжа опять представляет не их с Игорем отношения — то, как в скором времени он посвятит Игоря в эту историю, как из романов Стивена Кинга об одном респектабельном детском доме — школе-интернате для одарённых детей из восточной Европы, где директрисой была его биологическая мать, но всех его названных братьев и сестер она любила не меньше, ей даже легче было с ними, кровное родство только мешает растить будущих доноров для детей богатых родителей, добровольцев для испытания лекарств, и тех же экспериментов, что проводили в отряде 731. И тем, кто хотели бы помочь несчастным детям в борьбе с эйджизмом, но пока могут себе позволить только додать отеческой любви одной единственной сироте. «Ты только не забудь сообщить, как ты обошёлся со своей матерью, и для чего ты теперь её чудом выжившую ищешь». Это говорит не Птица — Птица не появляется даже тогда, когда Гром притягивает его лицо ближе, неубежденного до сих пор в серьёзности его намерений, Серёже все кажется затянувшейся шуткой, стебом, троллингом, который он не выкупает, Игорь это видит — и когда аккуратно заправляют прядь волос за ухо, только чтобы продлить прикосновение, он легко прикасается к губам, на какую-то долю секунды. Его первый поцелуй под сраку лет — раньше он себя считал если не умудренным опытом, то попробовашим все, что могут ему предложить — и в начальной школе с отличницей, очень хорошей девочкой, и то больше походило на взрослый поцелуй, и петтинг на выпускном с ней же, учившей целоваться правильно, по-французски, первый секс в институте — они тогда тоже целовались, и не раз, но впервые Грому не поебать, и пульс его ускоряется не из-за обычного, физического, возбуждения, а от того, что он целует Серёжу, пусть коротко, пусть смазанно, стараясь чтобы выглядело это так, что они просто разговаривают вот с такой вот дистанцией, шепчатся об убийстве, чтобы не спалили дети. У него от эйфории кружится голова, и мыслей у него нет даже о том, что любовь — отвратительна и мешает мыслить трезво, и её не существует для психопатов.