Радио самоубийц

Шоколадный «милкшейк» — как назвала молочный коктейль девушка за барной стойкой уже стоит на их столике в углу — он в пластиковом прозрачном стаканчике и украшен большим количеством взбитых сливок и парой воздушного зефира — Аня хмуро смотрит не на него — насквозь, в голове рождаются мысли, они жалят, больно, до волдырей, и кажется у неё на их яд аллергия. Саша так же к своему нежно-розовому клубничному не притрагивается, и даже не размешивает трубочкой — он вообще на коктейль этот не смотрит, взгляд прикован к Серёже, настороженно смотрит, колюче, пока взрослый пьёт свой холодный чай и так безмятежно улыбается, правда улыбка эта — все тот же кровожадный оскал, разве что клыков сироты не видят. Им повезло, что мужчина их нашёл, они в безопасности в кафе, как уверял их майор Гром, назвавшись сообщником миллиардера и наказав ему доверять. Вот только сложно это, невообразимо и глупо, такое даже самые маленькие дети, такие как Вика — спрашивающая у воспитателей когда придёт её друг Петр и почему телефон ему позвонить не может — не поверит она Сергею! — Он хочет нас сдать Наде, — Аня не знает зачем говорит это, лучше бы ей держать язык за зубами, но держать в себе все это девочка не может больше, сидеть тут на мягком плюшевом стульчике и пить молочный коктейль вместе с братом и сумасшедшим, опасным психом — он создаёт впечатление человека, который прямо сейчас, тут, посреди шумной толпы, может попросту встать со своего места, подойти к ним и убить — задушить на глазах шумного соседского столика, надругаться, заставить встать на колени под столом и расстегнуть ширинку, и будет точно так же ухмыляться, потягивая свой чай, или что там у него такое кислотное, неестественное — жидкий неон? Птица на самом деле их убийство не планирует, ему ни холодно ни жарко от такой вот перспективы — нет, конечно если бы он сейчас поджёг кафе, да так, чтобы самому не сгореть внутри, вместе со всеми, смог бы донести до Серёжи свою точку зрения. Взяв под контроль его тело, заставив смотреть, да так, чтоб красиво погибнуть не давая. Суицидник этот, со своим идеальным убийством — Серёжа — трус каких поискать и больше всего на свете он ненавидит нести за свои поступки ответственность, какие уж там педофилы и продажные олигархи?! — С чего бы мне сдавать вас, да и кому? Если куда интереснее посмотреть, как именно вы убьете этого козла? У вас есть обычный кухонный нож, и вы не настолько креативны, чтобы его не использовать, он и будет вашими действиями руководить, да? Но может быть вас хотя бы хватит на такое банальное действо, как вскрыть его и, ну не знаю, — Птица выдерживает паузу и наигранно задумывается, — подвесить кишки так, чтобы он, пока испускает дух, их видел? Аня в ответ на это не вздрагивает, вот ни капли, и в пот ледяной её не бросает, хоть воображение у девочки и хорошее — картинка тут же встает перед глазами, отпечатавшись на сетчатке. По хорошему им надо бежать, прямо сейчас отпроситься в туалет — например Ане — и убежать из кафе, а когда её пойдёт искать Серёжа, убежит и Саша. Но вместо этого девочка отпивает из трубочки приторно-сладкий, до зубного скрежета коктейль, пока с каждой секундой промедления они все ближе к тому, чтобы самим стать этими самыми картинками с распоротыми животами и всем, что так красочно парой слов описал им Сергей. — Вы точно такой же, как Петр Иванович, играете ангела и… Ее перебивает Саша, как только девочка замолкает, подбирая слова: — Строите из себя не знаю кого, а сами такой же монстр. Все люди одинаковые в этом плане — играют примерных семьянинов, меценатов, а сами готовы заживо сожрать. Саша думает, что сестра правду тогда сказала — мужчины убийцы и насильники, а женщины у них на побегушках, приводят им на заклание ягнят, чтобы их самих не съели. Они соучастники. Точно так же, как этот Разумовский — подкупил полицию, этого чертового майора Грома, и тот привёл их сюда, оставив наедине с этим чудовищем — не кстати вспоминается, как они давно ещё, как только получили смартфоны, завели аккаунт во «Вместе», нашли его профиль и тогда он их не поразил ничем, они искренне думали, что богатые люди такие и есть — благородные рыцари, жертвующие миллионы на благотворительность, помогающие сиротам и пользующиеся своими состояниями, чтобы строились новые садики и инвалидам выдавали социальные квартиры — воспитатели часто об этом с ними говорили, а старшие дети сетовали на то, что в их возрасте уже не получится толстосума разжалобить, так, что сразу перепадет чего — только наличку из кошельков красть, да угонять их крутые тачки остается. Птица с суждением этим соглашается и уродливо кривит губы в подобие ухмылки, говорит им, что ничего его так не возбуждает, как такие вот мужики, как Гром и убийство всяких козлов. Только предупреждает их, что каннибализм ему совсем не нравится, не вставляет его даже как фантазия на «подрочить». — А как ты убиваешь? — интересуется у него Аня. Девочка краснеет, пальчики подрагивают, сжимая пластиковый стакан, и коктейль её того гляди оставит на светлом столе шоколадные капли, потечет тонкой струйкой прямо ей на побелевшие костяшки. А глаза её влажно блестят, но плакать она и не думает, блеск этот скорее маниакальный, больной, и совсем не несчастный — голодный до подробностей, до того, что ещё этот псих может сказать двум пойманным с поличным на побеге сиротам в ожидании полиции. Аня оглядывается по сторонам — она видит, как семья с соседнего столика уже собирается уходить — мама собирает детей, им едва ли исполнилось десять, и те шумно через трубочку пытаются добраться до последних капель чего-то нежно-оранжевого, персикового цвета, возможно, это и есть смузи — он шоколадным не бывает, так что Аня предпочла обычный молочный коктейль, хоть взгляд и задержался на надписи в меню «тропический смузи». Аня наблюдает за тем, как маленькая девочка спрыгивает со стула и оказывается буквально в нескольких десятках сантиметров от Серёжи, как раз когда тот говорит о том, что его только три вещи интересуют в этой жизни, две из которых он уже раскрыл им. Девочка эта со светлыми волосами, блеклыми, с платиновым отливом, выгоревшими на солнце и загорелой кожей, платьишко — у них в детдоме ничуть не хуже, даже такого же цвета есть — лилового, а под ним джинсы, и на плечи накинута куртка… Саша именно тогда заинтересованно спрашивает, в чем же заключается третье его развлечение, шумно сглатывает — ему страшно и одновременно с тем любопытно, беседа эта имеет для мальчика свое мрачное очарование, Саша, если честно, не знает, с чем сравнивать — все воспитатели, волонтёры, гости и те люди, что перешли выбрать себе трехлетку — все они избегают говорить с ними откровенно, они снобы, делают вид, что ничего плохого не существует попросту, нет ни маньяков, ни растлителей малолетних, нет насильников — так как секса в принципе тоже нет — пидоров и ковырялок тоже нету, мат русский так и не придумали их предки, и дети, следовательно, слов таких и знать не знают, и сироты не могут своровать у них драгоценные доллары, даже если оставишь кошелёк, полный налички — вернут в целости и сохранности, таким же пухлым… А после Саша вспоминает, как говорил с ними Петр Иванович, после того самого инцидента — он снял с телефона Саши родительский контроль, как бы между делом, сразу после того, как объяснил ему принцип работы — тот считывает площадь покрытия бежевым, телесный цветом, и если открыто больше положенного, блокирует, Саша тогда сказал, что если смотреть ту же порнуху с фурри или пришельцами, то не сработает эта цензура. И вот его позвали за такой вот вывод, так как никто другой в их детском доме до такого не додумался, и вообще, он третий человек за все время волонтерства, что догадался как обойти эту защиту от нежелательного контента… Воспоминание это вызывает в груди холод, все покрывается коркой, обледенев, и всякое нервное возбуждение тут же стало отвращением для Саши. Он много с ними говорил о той самой грязи, вроде как был честен и не считал их глупыми детьми, и это подкупало. Но даже когда они обсуждали втроём появление на федеральном канале женщины, сменившей пол и живущей с мужчиной или то, как неправдоподобны порно-арты и 3D-хентай — Саша не чувствовал такой откровенности и того пьянящего чувства, когда тебя воспринимают всерьёз. Как бы Иваныч не старался им это ощущение с Аней подарить, все сводилось к тому, что он считал двух сирот достаточно взрослыми для секса с ним, но во всем остальном — неразумными детьми, ведь как целовать его сестру в губы и говорить, что несимметричные ореолы сосков это абсолютно нормально — он всегда был в настроении, а когда Саша спросил у него, чего такого плохого есть во всех этих геях и лесбиянках, или почему мечта Ани жить в Австралии так плоха, он сразу же вставал в позу, мол, учёные уже давно доказали, что все это отклонения в мозгу, в частности гипоталамус слишком у них большой и от анального секса недержание развивается, да и смысла никакого нет, ребёнок-то все равно не получится, а если мы будем говорить на чистоту — тут он рассказывал, что если бы был женщиной, как только достиг бы возраста согласия, сразу же забеременел бы от первого подходящего мужика. Конечно, Серёжа тоже преследует свои цели и за все придётся им с Аней платить, но пока Саша ждёт ответа на свой вопрос и ухмыляется, совсем уж неподобающе, хоть на щеках его — румянец, но не от стыда, Саша возбуждён, в нетерпении. — Ну, забивал до смерти свою мать? Олежа мне тогда здорово помог, но выкидыш спровоцировал я, и последний удар был за мной — мы тогда были уверены, что проломили ей череп, кровищи было… Это, к сожалению, ввело нас в заблуждение, и мы оставили её так, не убедившись, что сердце не бьется. — И тебе за это ничего не было? И следом Саша интересуется у него, где сейчас этот Олег, и не сидит ли он за Сережины грешки? То, что происходит дальше, их должно насторожить — если не сказать больше — напугать. Они сделать-то ничего не смогут, их все равно поймают, и хорошо, если Гром, а не Разумовский, но попытаться не попасть под горячую руку маньяка, спастись от него — за это они могут побороться. Правда, подсознательно Аня хочет, чтобы Серёжа на неё сорвался, ведь хуже того, чтобы быть жестоко убитой после пыток, ничего нет, и лучше пусть случится самое худшее, это разучит её бояться. Птица на вопрос про Олега позволяет себе закрыть на мгновение глаза, чтобы дети не видели, как желтые хищные глаза темнеют, их заволакивает тоска и боль — хоть в чем-то они с Серёжей во взглядах сошлись, прямо как Разумовский он отодвигает от себя недопитый холодный чай и смотрит в никуда, старается выглядеть просто-напросто задумавшимся и чтобы пальцы по-детски не дрожали и не сжимались против воли в кулак. И дурацкая их общая привычка — кусать губу, обдирая кожу так, чтобы выступила кровь немного — жалкая капля, и тут же её слизать, почувствовать вкус. — Ты им расскажешь? — Серёжа наблюдает за растерянным Птицей, того воспоминания эти гложат не меньше, чем его самого. — В конце-концов, и ты его любил… — Мы его любили, мы, но ты, Серёж, так заклинился на своей ебаной мести, так, блять, сросся с ними, что мне начало казаться, у тебя с возрастом развилась парафилия. Серёжа болезненно улыбается. — Мне жаль, Птица, но ты же сам знаешь, Волков… — Если бы не ты, он был бы жив, о, ты бы не был таким жалким, вечно ноющим куском дерьма, если бы он трахал тебя каждую ночь, но знаешь что, Сереж? Теперь у тебя есть Гром, и повторяй за мной, ты уже ничего с этим не сделаешь, — последнюю фразу Птица шепчет ему прямо в губы, крепко держа за горло, сжимая до хрипов, и если бы он был реальным, просто свернул бы ему шею, а так, как ни старайся — даже синяков не останется. Но Разумовский кашляет, задушенно, и пытается что-то сказать — Птица хватку не ослабляет ни на секунду, и, пускай боль только в его голове, эта пытка может длится столько, сколько Чумной Доктор пожелает, и никто ничего не заметит там, за пределами его больного разума. Там Птица описывает им, как его любимая матушка смотрела на него, пока кровь медленно пропитывала её воротник, и как она пыталась вдохнуть сломанным носом. И делится с ними тем, задушенным (как иронично!), воспоминанием: в их съёмной квартире был сумрак, а из мебели один лишь старый диван со сломанными пружинами, они под ребра врезаются, как тупые ножи, и корябают кости так, что кожу не ранят, даже царапин не остаётся, одна тупая боль. Серёжа сидит на холодном полу, опираясь о диван, и бессмысленно пялится в никуда — ноги скручивает судороги, мышцы сокращаются непроизвольно, и ресницы у него влажные, как и щеки, а на губах горечь, а вовсе не соль. Истерику он заглушил горстью таблеток, тех, которых ему щедро отсыпали в пнд, бесплатно, по доброте душевной, это самый дешёвый дженерик, и флуоксетин, а с ними идёт циклодол, вот только сознание мягко, но настойчиво убрали до состояния, когда слипаются глаза и разум его ускользает, растворяется, и ощущение такое же как от паленой водки. Олег суетится на кухне, Серёжа слышит, как он набирает воду из-под крана в чайник. Его нет уже полчаса, хотя дверь на кухню открыта. Олег пришёл недавно, настежь открыл входную дверь и первым делом, перед тем, как запереться в ванной, смывая кровь, он подошёл к Серёже, сел рядышком на корточки и аккуратно прощупал пульс — Серёжа боролся со сном, старался оставаться в сознании, но все, что получалось у него — это сидеть с крепко зажмуренными глазами и ждать, когда действие колёс хоть немного ослабнет, из последних сил впиваясь короткими ногтями себе в ладонь, до лиловых следов. Олег пытался тогда в пульсе услышать опасную для жизни аритмию, пока Разумовский наслаждался тёплыми пальцами на своей шее — и в эту секунду не было ни Птицы, ни бесконечной войны за тело с ним, ни Серёжи — безвольного наблюдателя, только он и Олег, больше никого на всем белом свете. — Серёж? Пельмени сварю, будешь? У Олега разбита губа и на скуле синяк, правда щетина мешает его разглядеть, но Серёжа, открыв на мгновение глаза, видит его и костяшки пальцев разбитые в кровь тоже. А ещё у Олега глаза красные, от лопнувших капилляров, и слезятся. Серёжа тогда спросил, что случилось — ему попросту повезло, что этот неразборчивый шёпот услышал Олег. Ничего, он всего лишь в баре нарвался на наглого мудака, подсыпавшего что-то в его стакан с виски и попытавшегося Олега ограбить, а после, подкараулив в переулке, ещё и распылил в глаза ему перцовый баллончик. Серёжа шумно вздыхает, глаза снова закрыл и говорит, что да, будет, только много не вари, и хочет добавить, что он не голоден, но зачем тогда соглашаться? — Ты сколько выпил? — М-м-м, две? — А если честно? Сережа старается держать глаза открытыми и смотреть на Олега честно, без утайки. — Я не помню. Возможно я выпил дважды? Таблетки-то по сути одни, — хочет сказать, что четыре — это его обычная суточная доза, мол, не обращай внимания, что так плохо это выглядит, всего лишь побочка — «сонливость» — далеко не самая страшная из всех, но вместо этого он смотрит на Олега внимательно и в его усталых, запавших глазах видит он то же самое, что и в зеркале. И пока Разумовский сидел тут, с Федей, гладящим его по спутанным рыжим волосам — Серёжа его не видел, сотни раз оглядываясь нервно за плечо и всматриваясь в чёрные тени, стараясь уловить до боли родной силуэт. Карие глаза, практически черные, без нависшего века, белая кожа и волосы «цвета вороньего крыла» закрывают уши — его мама называла это «карэ на ножке». Серёжа понял, что это не оно спустя годы, когда Федя остался всего лишь воспоминанием (вернее, он должен был им остаться), блеклым, потертым, как старое фото, и все шло хорошо, шло по плану до того дня — Разумовский хоть и плакал каждую ночь и даже с Олегом он говорил все меньше, закрылся и… Птица видит по Сережиным глазам, что тот старается изо всех сил ему сопротивляться и не думать о Волкове. Это вызывает весёлую усмешку, он скалит кравожадно зубы, такая вот радостная у него улыбка — как бы Разумовский не увиливал, как бы не отрицал, но Волкова он любил, и чувства этого было «слишком» для одного жалкого человеческого существа, поэтому они разделили его поровну. Тот день — последний их совместный вечер, и Серёжа из воспоминаний ковыряется вилкой в пельменях, все ещё борясь с сонливостью, слишком уж напоминающей интоксикацию алкогольную, и руки его не слушаются, все движения угловатые, резкие, и дёргает пальцы дрожь. До кухни Разумовский тогда не смог добраться, сделав пару шагов осел на пол, загнанно дыша — настолько уставший, что каждый вздох ему с трудом давался — благо Олег его дотащил до дивана, всучив тарелку и вилку. Но это все Птице не важно, он проматывает дальше, до того момента, как Птица, перехватив контроль, целует Волкова. Отставив тарелку в сторону так, что она с подлокотника перевернулась на пол — но кому какое до неё дело — он наклоняется к Волкову и слизывает кровь с его губ, только этим все не ограничивается, целует Птица влажно, горячо, оголодавши, страстно — множеством бессмысленных слов можно описать, да толку-то? Олег ему отвечает так же отчаянно, позволяя притянуть себя ближе, а дальше только месяцы молчания, перекидывание парой блеклых, отсыревших фраз. Серёжа пропускает универ какой месяц подряд, ходит разве что к психиатру в дневной стационар, со своей «тяжёлой психопатической депрессией», Олег притаскивает — хер его знает, откуда — наличку и покупает ему таблетки, снова уходит, и явно не в универ, в два часа ночи, чтобы сказать потом Серёже, что он уезжает воевать, говорит какую из десятка горячих точек ему посчастливится посетить и что он теперь контрактник, и Разумовский наконец-то сможет позволить себе хорошего частного психиатра. Птица хотел Серёже показать не то, как они с Олегом оба остались при своих — Разумовскому нашептывает на ухо мертвый мальчик-азиат, а Олег вспоминает все ту девочку, с грустными глазами цвета карамели, все восемь лет она была позади, и на любовь её Олег взаимностью не ответил, у него тогда был Серёжа, и как бы больно не было выбирать, он поклялся, что вытащит Разумовского любой ценой, из этого ада вытащит, но крик её, предсмертный что-то в Волкове надломил и починке оно не подлежало. Его интересовало только то, что чувствовал все это время Серёжа, не мертвецы-малолетки, все эти долгие взгляды, случайные прикосновения, сны где они с Олегом встретились тут, в большом мире, и даже если та хмурая девушка является Волкову женой, он все равно Серёже даёт отсосать, и пусть в конце он вытаскивает из глубоких ран сотни иголок, они же счастливы в итоге, правда? Птице не хватает времени, катастрофически не хватает, но тут Разумовский сам поддаётся на провокацию и вместо себя и Олега он видит Грома. Тот целует его грубо, задевая зубами губу и держит крепко за волосы, всю свою ненависть вкладывая. Это зрелище обезоруживает, только для того, чтобы до Серёжи донести простую мысль… — И как это понимать? — Гром спрашивает хрипло, стоя прямо перед ним, и Сережа уже не видит смысла в том, чтобы разбираться — правда ли то, что он видит перед собой или очередная уловка Птицы. — Я удивлён, что Чумной Доктор так мало внимания уделяет гомофобам, чтобы не спалиться, да? А я был уверен, что это всего-навсего популизм, — голос сиротки заземляет, подсказывает ему, что все вокруг вроде бы реально, но голос Птицы не дает ему сосредоточиться, не позволяет взять контроль и посмотреть на мир собственными глазами. Серёжа больше не пытается освободиться, ему уже все равно, что Птица душит его двумя руками, он влажно, болезненно вздыхает и крепко зажмурив глаза, как всегда несёт эту чушь, от которой Птицу уже тошнит — заходится в «нет-нет-нет» и затыкает уши, шепчет исступленно. Удивительно, как в следующую секунду он берет контроль над телом и осторожно приветствует Грома. Голос осип, и выглядит Серёжа чересчур уж неуверенно, но Игорь говорит себе, что это все шумная кофейня — не лучшее место для социофоба-Разумовского. Особенно когда у него на попечении эти сироты. — Игорь, а вы не спешили, мы тут уже полчаса сидим, и он нам рассказывает, как ему больше нравится убивать, и от чего стоит хуй. Гром переводит взгляд с ухмыляющейся Ани на Серёжу — тот смотрит в ответ и улыбается нервно, пристыжено даже, Игорь только хмыкает. — Достали вы его значит. — А мне казалось, что вы не оправдываете педофилов! — Про хуй я не говорил. И этому оправданию Гром верит, будь педофилом — не удержался бы от сложения такой вот малолетки, он бы себя проявил уже, и вёл совершенно по-другому, но Игорь, конечно же, все это проверяет для спокойствия, иначе не сможет он так свободно водиться с Чумным Доктором. Игорь ждёт, когда Серёжа встанет со своего места, держит стаканчик так, что пластик под пальцами мнется, и Аня с Сашей, помедлив, все же забирают свои. Игорь ждёт их у входа, открыв стеклянные двери и уже думает вести к ожидающему их такси, как встречается с серьёзным Сережиным взглядом. — Нам пора, Гром. Разумовский не улыбается — и так, без слов ясно Игорю, что там пора — они замирают чуть поодаль, пока дети увлеченно обсуждают между собой предстоящее убийство педофила, они может и слышат о чем переговариваются Гром и Разумовский, но впечатлений на один день им слишком уж много, стакан переполнен, и вода льётся через край, в конце-концов они просто дети. «У меня есть неучтенный глок» Серёжа как хипстер настоящий пишет ему во «Вместе», на аккаунт пустой «Игорь Гром» — как только узнал, что не фейк это! «Поздравляю, у меня тоже» «Откуда?» «А это уже не твоё дело, Серёж» «Мог бы сразу сказать, чтобы я свой не тащил» «А тебе хрен напишешь, в друзья добавлять надо» «Это не вконтакте, тут достаточно знать ник» «Ухмыляйся потише, дети на тебя пялятся» Когда их этот дурной диалог ушёл от обсуждения предстоящего убийства Игорь и сам не знает. Как-то само получилось, что они стоят близко к друг другу, как закадычные друзья, и Серёжа, уткнувшись в телефон свой, и правда очень широко, заразительно улыбается. Игорь смотрит на него поверх своего смартфона с треснувшим экраном, и некстати думает о том самом телефонном разговоре с Разумовским, несущим что-то про свидание. Игорь спокойно его спрашивает, является ли им — свиданием то есть — предстоящее убийство, и даже смайлик ставит, скобку. Серёжа в лице меняется тут же. Замирает нехорошо так, настороженная улыбка у него тут же гаснет, бледнеет, стирается с губ и взгляд становится пустым, и — как вишенка на торте — Разумовский умудряется его окатить своим чаем. Всё происходит мгновенно, Игорь инстинктивно старается уйти с линии огня, но на него все равно попадает. Стакан сжимает слишком сильно и крышка с него слетает, Серёжа неосознанно разжимает руку, и все это безобразие вместе с трубочкой летит на асфальт. — Блядь! Прости, я… «Теперь нас точно узнают», — Серёжа чувствует, что в спину ему смотрят и оборачивается, там на тротуаре полно людей, и на него смотрит целая компания смеющихся подростков. Разумовский разве что надеется, что никто не успел все это снять на телефон. Над всей этой ситуацией неловкой они потешаются — ухмылки до ушей и смех, заразительный смех низенькой девочки с красными волосами. Она даже пищит задушенно в плечо другу, и Серёжа слышит: «Блядь, это было эпично»; «Что ты там орёшь, как резаная? Видимо, с тебя хватит, пиво отдавай, ненормальная!» Стыд обжигает, и сердце разобьётся в конце-концов о ребра, от недостатка кислорода иссохнут его лёгкие. Поделиться своей паранойей с другим — отчаянный шаг, ведь Серёжа, в отличии от Птицы, перестраховщик. И раз Аня с Сашей не успели натворить дело — он их раньше перехватил, то рисковать ему совсем не хочется, только Птица управляет его эмоциями, нагоняет морок. А что заставляет Игоря отвечать ему в том же духе, когда он не собирается средь бела дня просто ворваться в чужой офис и застрелить его к чёртовой матери? Скорее всего оба они думают об одном и том же — все это только для того, чтобы другого подставить, а самим выйти из водички сухим. Но Игорь это их заигрывание рушит, первым сдаёт карты, потому что скрываться он не привык и кидать тоже. — Пошли, нам тут больше делать нечего, отвезем пропажу Наде. «И ты после этого ещё будешь мне доказывать, что он не хочет дать тебе отсосать?» Птица все это время стоял с ним рядом, в кругу, но никаких попыток захватить контроль он больше не применял, просто наблюдая за Серёжей — шея у него белоснежная, нет ни одного синяка, но следов улучшения никаких, и вся соль высохла уже давно.