кошачий разум

— Вася. Василий лежал в кровати под колючим шерстяным одеялом, пребывая в пограничном состоянии между сном и явью. В другом конце маленькой комнаты из-за двери шкафа, наполовину сорванной с петель, зияла пустота. На угловом стыке стены и потолка висела паутина. Этим вечером мать напилась. Она пила довольно часто, и никто в мире не знал зачем. Василий не хотел об этом думать, хоть ему и приходилось. Мать кричала на него, разбила несколько предметов посуды и несколько раз ударила его по лицу. Она ругалась, называла сына бесполезным ублюдком, идиотом и уродом и распалялась на длинные пассажи о том, как он испортил ей жизнь, как она тащила его на себе, словно гнилой овощ. А потом она закрылась в своей комнате и не выходила до глубокой ночи. Сейчас, когда Василий в одиночестве почти спокойно засыпал, она пришла, приоткрыла дверь в его спальню и полушёпотом позвала. — Слышишь, Вась… Ты спишь? — А? — Понятно, не спишь. Мать полностью открыла дверь и зашла в комнату. В окно едва проникал свет фонарей, и вырисовывающийся в полумраке силуэт выглядел жутко. Мать явно ещё не протрезвела. — Слушай, я зачем к тебе пришла: я не хочу, чтобы ты на меня обижался. Ты как думаешь, я почему на тебя разозлилась, а? Как думаешь? Василий нехотя ответил: — Потому что я ублюдок и урод. — Ну это слишком уж поверхностно. Ты думал, почему конкретно я тебя так называю? — Почему? — Подумай. Ты хоть думать-то умеешь?.. Просто у меня такое впечатление, что нет. Или что ты когда-то это умел — но разучился. Голос матери был низкий и строгий. — Мам, а ты сама-то можешь объяснить? — Вася чувствовал себя совсем малость обиженным. — Ты знаешь, что такое разум, Вася? Вернее, нет, не так… Ты знаешь про сознание? Оно у каждого человека есть, даже у такого ограниченного, как ты. Оно для человека с ничего почти что возникает, у него ещё ни начала, ни конца нет. Ну а разум — это типа как одна из его форм. Он, конечно, не у всех людей есть, да и что скрывать, есть люди, что вообще всю жизнь одним лишь бессознательным живут, как черви дождевые, то есть сознания у них есть минимум, еле заметное. Они только в земле умеют ковыряться, даже мыслить не хотят. Но вот, по сути, знаешь, я считаю… Может быть, даже у червяка свой разум есть, только животный, не людской, хоть и сознания, скорее всего, нету. Знаешь, Вася, вот такой вот парадокс… Может, у тебя и есть животный разум, Вася? Ну, подумай. Может, я тебя рожала не как человек, не как конечная форма божества, а как… Допустим, курица? Вот только почему мои другие дети — как орлы, а ты — как хилый захиревший обгаженный петушок, которого на суп пустить лучше всего, чтобы потомства даже не оставил. Мать замолчала, и Вася понял, что сейчас будто тонул в рыхлой земле, как червь. Вдалеке тихо скрипнула дверь спальни. Потолок и пол закружились в карусели. Вдруг мать подошла ближе к кровати и склонилась над лежащим. Василий заглянул ей в лицо, которое неожиданно выделялось среди мрака, будто на него был обращён фонарь. В месиве лица виднелись искажённые зрачки в зелёных радужках, морщины вокруг рта и еле заметные чёрные усы под носом. В лицо Василию пахнуло спиртом, табаком и безнадёгой. — Вообще, хочешь, я тебе сказку расскажу, как в детстве? Так вот. Родила червяшка червяшку. Червяшка поползала, потом умерла. Вот наша жизнь… Лицо ещё сильнее приблизилось. Затем оно исчезло, и Василий почувствовал, как в рот просочился вкус кислого молока, а на макушку опустился влажный шершавый язык, покрывая слюной грязные волосы. Язык вылизывал лицо и остальные части головы Василия, пока не наступило утро. … Весна в этом году выдалась непривычная и одновременно с этим самая обыденная, какую только можно было представить, с её неповторимой слякотью, криком птиц и прозябанием пустых подворотен. Василий для себя придумал свой образ весны, похожий на юркую помойную крысу. Эта ассоциация пришла из-за того, что еды всё ещё не хватало, и однажды Василий всерьёз задумался о том, чтобы зажарить и съесть добычу из мышеловки на кухне, что так глупо повелась на плесневелый хлеб. Раньше он даже об этом не подумал бы — хотя бы потому, что не с кем было поделиться идеей. Теперь же появились существа, которые точно оценили бы эту мысль. Сегодня Василий, перевернув календарь, вдруг вспомнил, что тем самым котятам, детям его ближайшей подруги, которых он всё это время в обязательном порядке навещал хотя бы раз в три дня, стукнуло ровно полгода. Он не знал, празднуют ли кошки что-то вроде дня рождения, но на этот раз шёл к ним с полной готовностью поздравить. Он дошёл до привычного места. Здесь почти что ничего не изменилось, разве что дверь в подвал была открыта. Видимо, сейчас в подвале кто-то был, однако Василия это не сильно волновало. — Здорова всем! Норка, привет, и всем твоим детям тоже. Георгий, здравствуй. Пётр, тоже здравствуй. Вениамин, тебе тоже привет. Маша, привет тебе тоже. Ну чо, я поздравляю вас, полгода уже, всё-таки… Совсем большие стали, скоро уже будете как мамка ваша… Казалось, он не говорил столько приветствий людям за всю жизнь. Он даже дал котятам имена, как будто был их крёстным отцом. Кошки окружили его и, обратив морды вверх, начали тереться об него и лезть на руки. Иногда он приносил им что-нибудь поесть, но они явно были привязаны к нему не только из-за этого и встречали его таким образом, даже когда он приходил с пустыми руками. Василий сел на корточки и начал без разбору гладить их, задумчиво смотря в глаза поочерёдно каждому. За полгода Василий привязался к ним, словно к родственникам. Они напоминали кошек, которые были у него, когда он был ребёнком. Те жили вместе с ним в удушливой квартире, тыкались тёплыми мордами в его тощие ноги, оставляли везде мягкую шерсть, ловили и жрали крыс, иногда выползавших на белый свет из-за плинтуса. Правда, они все остались лишь в воспоминаниях, как маленькие четвероногие тени, теряющиеся в фантомном свете из разбитых окон. Они умерли не все сразу, а по очереди, но юному Васе казалось, что для той высшей силы, которая управляет жизнями всех одушевлённых существ в мире, эти смерти произошли в один момент, как бы по щелчку пальцев: то ли как наказание их жалкой семьи за неведомые грехи, то ли ради вселенского метафизического развлечения. Одного из питомцев переехала машина, и, прежде чем Вася нашёл на одной из соседних улиц маленький кошачий труп, размазанный колесом по щербатому асфальту, он несколько дней бесполезно ждал, когда кот наконец вернётся. Другого кота загрызла стая бродячих собак, и он, в отличие от первого, перед смертью всё-таки вернулся домой — приполз к хозяину израненный и издыхающий. Третья кошка умерла после неудачной беременности: зародыши котят перед предполагаемым рождением околели прямо у неё в утробе, и вместо очевидного выкидыша остались внутри, заражая материнский организм. Её принесли к ветеринару, когда было уже слишком поздно. Когда Василий вспоминал бывших друзей, на него бетонной плитой опускалась бесконечная вина. А рядом с нынешними друзьями Василий чувствовал себя так, как будто время каким-то нереальным образом искривилось, и ему снова стало семь лет. Хотя его детство было далеко не самым беспечным из тех, что можно было представить. Вдруг он снова заговорил, глядя в жёлтые глаза одного из котят, которого назвал Георгием: — Знаете, вообще я вам завидую. Даже несмотря на то, что вы на улице живёте. У вас мать хотя бы есть… нормальная. Да и думать вам не надо. Хотя вы и не умеете. Ну или всё-таки умеете… Не знаю. Василию внезапно захотелось поделиться всеми мыслями, которые всё это время жили и копились у него в сознании. Захотелось рассказать про каждый значимый момент собственной скучной жизни. И он начал рассказывать, смотря поочерёдно на каждого из котов, которые внимательно его слушали. Он рассказал про своё детство. Про своего старшего брата и двух старших сестёр: они во всём были лучше его и по очереди предательски сбежали из семьи по наступлению совершеннолетия. Про деда, который передал своей дочери все свои худшие качества, но всё-таки наградил её достойным образованием и приличными деньгами; дед был очень строг по отношению к своим детям и внукам, и Вася запомнил его как вечно недовольного и ругающегося. Потом речь зашла про мать, ещё в хорошем состоянии, ещё когда она ходила на работу, не пропивала последние деньги и не несла бред по ночам. В конце концов, Василий рассказал всё также про себя: про те времена, когда он, несмотря на жизненные трудности и вечные несчастья, имел хоть какую-то надежду и желание «жить как нормальные люди». Преподнося животным собственные размышления, похожие на одностороннюю исповедь, Василий постепенно чувствовал себя всё легче, и ему даже казалось, что вместе с тенью от стены дома на него ложится что-то эфемерное и еле ощутимое, похожее на радость… — Смотрите, этот шизофреник с кошкой разговаривает! Василий обернулся, и тут же в его сторону прилетел камень, угодив прямо в лицо. Коты испуганно встрепенулись и разбежались, оставив Василия наедине с надвинувшейся угрозой. Это были трое хулиганов лет шестнадцати, каждый из которых был выше Василия минимум на голову. — Ты совсем кукухой тронулся? Или с тобой больше никто не хочет говорить, что ты на зверей переключился? — А хотя, не удивительно, что с ним никто больше не говорит, с таким-то рылом! И все трое залились безобразным лающим смехом. В ответ Василий промолчал, испуганно пытаясь подняться с земли, чтобы хотя бы оказаться с обидчиками хоть на каком-то равном уровне. Конечности от страха перестали его слушаться. — Чо молчишь?! Ты понимаешь, что, когда с тобой беседу начинают, надо, блять, хоть как-то поддержать её? Или ты совсем тупой? — Да он в натуре отсталый! Смотрите, как он пялится, вот точно даун! Объект насмешек не успел опомниться, как хулиганы подошли к нему, и самый крупный и активный из них сделал размашистый пинок, угодив жертве прямо в челюсть. От удара Василий окончательно потерял равновесие и упал на спину. В глазах помутнело, и пасмурное весеннее небо разлетелось на осколки. Обидчики пинали в грудь и в голову, а Василий мог только кряхтеть и сдавленно вскрикивать от особенно сильных ударов. — Слушай, может его заставить карманы вывернуть? Ну, если, может, он нам деньги даст… — Да что у него есть? Он бомж наверняка. — Да, точно. — А его котов можно зарезать. Голову отрезать им. — Нет, это перебор. Убивать, даже животных всяких — это не по мне. Хотя, посмотрим, может, в другой раз… — Пошли отсюда. Василий не сразу заметил, как обидчики ушли. Он еле сел, ощупал рукой лицо. Нос был разбит, и на руку попала кровь. Василий попытался встать. Спина болела, и он смог лишь снова лечь, как будто в ожидании магической регенерации. Он закрыл глаза и вдруг почувствовал, как вместе с кровью по лицу течёт что-то горячее и солоновато-горькое. Он плакал, как ребёнок, только что вывалившийся из удушливой утробы. Коты подкрались к нему тоже незаметно. Василий ощутил, как тёплые шершавые языки вылизывали его лицо, поглощая слёзы вперемешку с кровью, и медленно перешёл из панического отчаяния в бесконечную текучую прострацию. Он не считал то время, которое пролежал так на асфальте, согреваемый пушистыми боками со всех сторон, но казалось, за эти минуты или даже часы небо успело снова собрать воедино свои больно режущие осколки. Когда он приковылял домой, его будто не ждали. Мать стояла у открытого окна в подъезде и курила. — Ну, Вася, что с тобой было, говори. Ты почему такой помятый? Тебя били, что ли? — Да. — Ну, зато честно. Признавайся, заслужил? Василий снова промолчал вместо ответа и безучастно вошёл в квартиру, хлопнув не запертой дверью. Мать за ним не последовала. Опять хотелось есть. Пройдя на кухню, Василий проверил мышеловку и с удовлетворением обнаружил в ней крысу, передавленную пополам. Крыса была ещё живой, она дёргала конечностями и пищала. Василий достал нож из ветхого буфета, освободил крысу, всё ещё крепко сжимая её в руке, неаккуратно вскрыл ей брюхо, облизал окровавленные пальцы и с аппетитом вгрызся заживо в сырые потроха.