кошачий разум

Василий ходил туда-сюда по кухне, как по выжженному полю. Вдруг он остановился и задумался. Кухня была такой же, как и все дни ранее, но в представлении Василия она исказилась чуть ли не до неузнаваемости, как и вся квартира. На замызганной плите стали реже включаться газовые конфорки, стал меньше стоять удушливый дым. Мать давно стала реже выходить на кухню — последние пару месяцев она в основном лежала в своей спальне, прокуренной и заветренной, куда Василий почти не заходил. Мать курила на постели, копила бутылки спиртного, молчала и плакала. Она попадалась на глаза Василию намного реже, чем раньше, и ему было от этого как-то легче и приятнее. Будто родившее Василия тело было не особо нужно для того, чтоб его субъективный мир функционировал. Пыль мешалась с кровью, по полу бегали тараканы, а по углам были раскиданы тлеющие крысиные останки. Василий начал поедать сырое мясо вот уже полгода назад, и за эти полгода он почти избавился от мучавшего голода. Сейчас он в очередной раз захотел есть, но не было ни слипшихся разваренных пельменей, ни сухого хлеба, ни склизкой колбасы. Василий открыл ящик со столовыми приборами, достал нож, покрытый бурыми остатками прошлой трапезы, снял с гвоздя полиэтиленовый пакет, где раньше лежал хлеб и булки, и достал очередную крысу, крупную и жирную. Он зарезал её пару дней назад. Тогда Василий привычно вскрыл ей брюхо, поддел ножом рёбра и выгрыз червеобразные кишки, желудок, печень, лёгкие и ещё бившееся сердце; все органы смешались в его ротовой полости в неоднородную ливерную массу с солоноватой сырой кровью и гадостью экскрементов. Сейчас он хотел доесть крысу, содрать с неё шкуру и обглодать мелкие кости. Несмотря на то, что она была лежалой, она казалась относительно свежей. Василий грыз свою добычу, и ему хотелось визгливо смеяться. Вдруг он уронил её на пол, не совладав с руками. Он опустился на четвереньки и уткнулся рожей в пол. На кухню зашла мать. Она двигалась медленно, прихрамывая, и держала в правой руке крупную мотню верёвки. — Вася, ты что делаешь?.. Василий оторвался от «обеда», поднял голову и ответил: — Ну я ем. — А что ты ешь?.. — Ем крысу. — И как ни в чём не бывало прибавил: –Ты разве не знала, что я этим занимаюсь? Он и правда думал, что всё было очевидно. Что любой, кому об этом можно сообщить, может отреагировать нормально, будто сырые туши, пойманные в собственной квартире — самое нормальное и адекватное из действий. — Я… Вась, ты нормальный вообще?! Сырую крысу жрёшь? Ну почему ты как урод себя ведёшь? Ты вообще человек или кто? Я тебя растила, чтобы ты таким дикарём и психом стал?.. — Я не знаю. — Василий ответил честно. Было видно, что мать в ужасе. Она шаталась, словно была готова упасть в обморок. В один момент она разжала руку, выронив верёвку, и её лицо пропиталось отчаянным гневом. Она произнесла, едва ли не крича: — Значит так. Раз ты такое у меня отродье — можешь проваливать отсюда. Я не для того тебя в своём доме держала, чтоб ты так меня позорил. Уходи, можешь даже вещи не собирать. — Хорошо… Василий, не вставая с четверенек, прополз сначала из кухни, а затем ко входной двери. Мать прошла за ним, открыла дверь ключом в прихожей, подождала, пока Василий выползет, а потом сказала: — И лучше встань на ноги. Как инвалид ползаешь. — Она выдержала паузу. — Короче возвращайся, когда человеком станешь. А в том случае, если не станешь — навсегда на улице оставайся. Будешь одновременно сумасшедшим и бомжом. И мать, не закрыв дверь, исчезла вглубь квартиры. Василий попытался идти по лестнице на четырёх ногах, но потом решил всё-таки встать на две. Он встал, спустился на первый этаж, встал около почтовых ящиков и мусоропровода и задумался. Он думал понемногу обо всём: что-то о своей жизни, что-то о семье, что-то о мире в целом. Мир казался страшным, сложным и опасным. Василий даже сомневался, нужно ли ему идти на улицу: возможно, лучше было бы остаться здесь, в подъезде, пахнущем зелёной краской и мочой. Но потом он всё-таки решился: толкнул массивную незакрывающуюся дверь и вышел на сырую улицу. На улице гнила, цвела и пахла осень. Вроде был конец октября, но Василий перестал различать месяцы, как и пользоваться календарём. Шатаясь, он нырнул во двор, усыпанный цветными листьями, и побрёл ближе к соседним домам. Он ходил, иногда прерываясь на сидение на лавках или вовсе на мокрой земле. Листья мешались, шуршали и хрустели под ногами, а иногда и под всем телом; Василий всё никак не мог окончательно решить, что ему удобнее было ползать на четырёх ногах, а не ходить «как нормальные люди». Он также пару раз смотрел в окно своей квартиры, что располагалось на уровне третьего этажа, ибо хотел увидеть мрачный портрет матери в окне, однако он его ни разу не увидел, что даже расстроило. Мимо также ходили люди, абсолютно незнакомые и пугающие, они недоверчиво косились и выражали отвращение своими ровными нетронутыми звероподобностью лицами. Прогулка продлилась до темноты, когда на улице померкло, и по воздуху разлился рыбий жир фонарей. В темноте, в мистическую пору ночи, тело осени, развороченное ржавыми граблями и исколотое до вытекания жёлтого жира битыми бутылками, мутировало на глазах и перестраивалось изнутри. И с организмом Василия тоже было что-то не так, тоже происходило в нём что-то до абсурдного похожее. Внутри него тёрлись друг о друга органы и кости, ломился и кривился позвоночник, расходилась тазовая кость, и на двух ногах становилось всё труднее ходить. Хотелось кричать — но крик не шёл, как и любая речь; получалось издавать только короткий полу-визг и хрип. Так он и провёл ночь, в серо-зелёных оттенках мистической масштабной перестройки. Под утро Василий был ни в отчаянии, ни в радости. Внутри бушевало чувство чего-то недоделанного, недосказанного. Откуда-то пришла тоска по дому. Он уже почти сутки туда не возвращался. Василий сидел на бордюре газона в раздумьях. Он думал: наверное, мать, несмотря на свой гнев, его уже простила. Она пару раз выгоняла своего сына из дома, когда тот был подростком, и он всегда возвращался раньше наступления ночи. Наверно, он может вернуться и сейчас; наверно, она сможет принять его, как в библейском сюжете о возвращении блудного сына. Но во всём этом Василий сомневался. Из размышлений его внезапно вырвало огромное страшное существо со смердящей слюнявой пастью. Зверь бежал по газону и издавал звуки воя и лая. Василий вскочил на четыре ноги и дал дёру в неизвестном направлении. Когда он отбежал на безопасное расстояние, то в голову пришла мысль: надо всё-таки вернуться в дом. Он боялся, что однажды кто-нибудь из этих отвратительных существ его сожрёт, как он сжирал домашних крыс. Василий не без усилий вспомнил, где находится его квартира. Дверь в подъезд была распахнута и сдерживалась крупным серым кирпичом. На лестничной клетке Василий поднялся наверх, чуть не забыв номер нужного этажа, и добрался до родной квартиры. Дверь была так же открыта, как тогда, когда Василия отсюда прогнали, и притом дверь стала больше, будто Вася ссохся или же вернулся в детство. Он, как и каждый раз до этого, прошёл в квартиру, посетил гостиную и маленькую затхлую комнату, где когда-то спал и проводил досуг, прошёл в кухню, ванную и туалет. Матери не было ни в одной из этих комнат, и он решил, что она снова в своей спальне: может, спит, а может, просто курит на кровати. Василий подошёл к еле отворённой двери материнской спальни, откуда раздавался неприятный запах — видимо, комната была настолько прокурена; протиснулся лицом и зашёл в комнату… Тело его матери было повешено на двери шкафа с разбитым зеркалом. Тело покоилось в полу-сидячем положении, с раскинутыми руками и ногами, зад был едва поднят над полом, а под ним натекла лужа застоялой мочи. Выражение лица покойницы было почти таким же, как при жизни, только с обескровленной головой, пятнами и следами на передавленной шее. Василий был в пространном ужасе и шоке. Он хотел кричать и закричал, так сильно, как могли искажённые голосовые связки в мелкой волосатой шее. Он покинул старую квартиру, исходящую трупным смрадом и безысходностью, так же, как и вошёл в неё. Он для себя решил, что больше никогда сюда не вернётся: будет ночевать в подъездах и помойках, будет бегать от собак, ловить мышей, крыс и голубей, будет питаться подачками от сердобольных старушек. Будет жить, пусть и не как нормальный человек, но всё же жить… В подъезде он наткнулся на соседку, грузную и спесивую женщину. Соседка шла куда-то с девочкой лет десяти. При виде Василия соседка скривила рот в отвращении, а девочка потянула к нему маленькую руку. — Бабушка, смотри! Это котик! Можно я поглажу? — И что с того, что котик? Блохастый он, заразный!.. Ты не трожь его, а то подцепишь хрень какую-то. И она обратилась к Василию, размахнувшись рукой и громко топнув: — А ну кышь отсюда! Кышь! Василий убежал и снова оказался на недружелюбной улице. Он переваривал в своих маленьких, но хорошо функционирующих мозгах тот факт, что он теперь действительно не человек. Он кот. И разум у него под стать — кошачий. Этот факт казался и абсурдным, и одновременно самым что ни на есть логичным и объективным. И стало как будто спокойнее. Василий вспомнил о котах — таких же, как он сам. О кошке Норке, о её потомстве. И отправился в тот самый двор, как и тогда, больше года назад. Он прибыл туда спустя какое-то время, когда разобрался с путём и погрубевшим городским ландшафтам. Подъезд с цифрой четыре никуда не исчезал, и дверь в подвал была открыта. — Норка… Ты тут? — позвал Василий кошку. — Кто-нибудь здесь есть? Я Вася, выходите! Вышли все, кто находился близко. Вышла Норка и её повзрослевшие котята: здесь и Гоша, Петя, Маша, Веня — все выросли в статных кошек и котов; и новые дворняги, выброшенные на произвол судьбы и приблудившиеся к стае. — Это я, Василий, Вася. Помните меня? Я к вам кормить вас выходил, ещё когда… ну… человеком был… — Конечно, помним, Вася, — отвечала Норка. Голос у неё был нежным и приятным. — Мы тебя здесь ждали. — Правда?.. — Правда. Ты теперь один из нас, а значит, можешь навсегда остаться. Хочешь? Вася думал ровно несколько секунд и наконец сказал: — Останусь. Матери живой у меня всё равно больше нет… И снова рассказал, как будто исповедался: о смерти матери, о собственных сомнениях и замешательствах, о трудной жизни, о кухонных крысах и сопливой осени. Рассказ теперь действительно напоминал беседу: коты и кошки отвечали, делились и своим переживаниями, посвящали Васю в свои откровения и размышления… Когда они закончили беседовать, то Вася в сопровождении новой обретённой семьи проскользнул в подвал и скрылся в терпкой и уютной темноте.