6: скелеты в шкафу
19 октября 2021 г., 03:21
marina — sex yeah!
Это было не так уж давно. Хотя, по правде сказать, ощущения спорные: словно тягучие дни, полные ярких, насыщенных красок, остались в другой, старой жизни, что не имеет ничего общего с суровой действительностью. Та тоже спорная, и Юнги слишком откровенно соврёт, если ему не хочется выпилиться от набившего оскомину вида, который совсем не меняется: одни и те же пацанчики, до отврата зализанные, одни и те же коридоры, а рутина серая-серая. Он также соврёт, если скажет, что не называет свою прошлую жизнь простым словом «воля»: в конце концов, там всё было лучше, чем здесь. Там как минимум не было парня, который прямо сейчас сидит с ним в библиотеке с таким выражением на постной роже, будто ему подсунули под нос говна кусок или вроде того. Юнги и сам чертовски не рад таким перспективам и даже подошёл к сонсэнниму с просьбой пересмотреть такой выбор, однако учитель только покачал головой в отрицании. Чтобы заметить: — В этом и соль, Юнги-щи. Я вижу, что вы друг другу не нравитесь, а значит, самое время наладить контакт. Дерьмовая схема. И Чон Хосок — тоже дерьмо, как бы отчаянно ни старался быть паинькой в глазах большинства в этой школе. С момента, как весь класс разбили на эти абсурдные пары и отправили в библиотеку вместо второго урока, они не проронили ни слова. Юнги правда не представляет, как можно работать с таким человеком — например, прямо сейчас Король разглядывает свои ногтевые пластины, пока Мин всеми силами пытается найти нужную информацию в книге. Молчание сильно затягивается. А потом, да: — Ты мне не нравишься. Это то, что Хосок ему сообщает довольно внезапно. Его голос ровный, совершенно не громкий, но раздражающий, а эмоций в нём будто вовсе и нет, что весьма бесит. — Мне теперь обосраться? — вежливо интересуется Мин, подняв взгляд. — Просто хочу, чтоб ты знал, — ровно замечает Хосок, глядя ему прямо в глаза. Интонации всё ещё ровные, что постепенно начинает выводить из себя: Юнги может быть той ещё задницей, ну, разумеется, однако вы должны понимать — куда проще ей быть, если ты хотя бы примерно, но знаешь, что испытывает собеседник в момент вашего с ним разговора. Ну, то есть, «Серена» сообщает ему всё прямым текстом, конечно, но и Мин, знаете ли, тут не ссытся в штаны от восторга. — Ты из этого тайны не делаешь, — и осекается, потому что злой бас Ким Тэхёна в этот момент разрывает пространство, нарушая все порядки и правила: — Ты мне жить дашь, нет?! Ты и так, сука, всюду! — Невероятно, не так ли? — раздаётся весёлый голос Чонгука. — Удивительная череда совпадений! Обернувшись, Мин видит этих двоих: его сосед вальяжно откинулся на спинку библиотечного стула и, кажется, чувствует себя довольно комфортно — может быть, потому, что волей судьбы (по своей коварной задумке, окей) и без того прописался здесь на какое-то время. Ким Тэхён же, поставленный сонсэннимом работать с Чонгуком, кажется, не ощущает себя настолько расслабленным, как его новый напарник. Скорее, выглядит так, будто готов самолично запустить того в полёт из окна. Одним словом, слегка напряжён. Юнги не психолог, конечно, но есть подозрения думать, что второй король школы меньше всего хотел бы проводить с его другом всё время. А потому, кажется, не очень-то рад. Зато рад Чонгук. Светится, будто пятак, честное слово. Гадость какая. — Ничего с телефона делитнуть не хочешь? — спокойно тем временем задаёт Хосок новый вопрос. — Ни над чем поработать не хочешь? — парирует Мин, переведя глаза на очередную занозу в собственной заднице. — Мы тут не кукурузу пришли охранять. — Дрочишь на это ночами, что ли? — склонив к плечу голову, тянет Хосок. — Не проецируй на других людей своё поведение, — сладко, но едко отвечает Юнги, вновь пытаясь вникнуть в текст книги. — А ты догадливый, — твою-то, блять, мать. А голос сбоку звучит очень довольным: — Но я больше люблю, когда дрочат мне. — Я заметил, да. Даже доказательство есть. — Удали фотографию. — Хуй тебе. Я не собираюсь лишаться гарантий, что ты и шайка твоих прихлебателей нас больше не тронут, — параграф двадцатый, история средневековой Германии — начать исследование с самых азов будет верной идеей. Можно начать конспектировать: в конце концов, чем быстрее они начнут, тем быстрее закончат и Юнги сможет вернуться к тому, что любит и умеет лучше всего — к прокрастинации и абсолютнейшей ненависти этого места. — У твоего друга есть запись с тем, как я вас шантажирую, — спокойно напоминает Хосок. — Разве не хватит? Ха. — Нет, — спокойно пожимает плечами Юнги. Нет, без шуток, у него действительно завелось чёртово хобби — лежать на кровати и просто ненавидеть всё в этой школе. Чонгука в особенности, потому что тот заебал приходить в комнату счастливее день ото дня. Юнги действительно не может представить, что будет, если чудо всё же случится и Ким Тэхён будет покорён в один день этим кретином — тогда это что, сразу же выселяться? — Пидора ответ. — Меня хоть не ебут. — Мне тебе посочувствовать? Потому что даже просто влюблённый Чонгук — это невыносимо. Это аура розовой пыли и блёсток, вечное: «Эй, костлявая задница, давай-ка обнимемся» и всё в таком духе, а ещё — блять — сомнительные томные вздохи ночами. Юнги просто надеется, что в такие моменты этот придурок хотя бы не дрочит, а так, просто мучается от своей гейской любви. Потому что если всё-таки дрочит, то он оторвёт ему яйца. Хотя, признаться честно, шанс крайне мал, потому что он уже проверял, прости Господи. Когда подобные вздохи раздались первый раз, он, мягко говоря, охуел, подумав не то, так что просто закидал Чонгука предметами. Всякими. Разными. Первым, к примеру, полетел тяжёлый учебник истории. Вторым — железный будильник из магазина приколов, который ему разрешили оставить: он его не заводит, но тот стоит драмы ради и всё ждёт того часа, когда Чонгук настолько заебёт его обладателя, что будет обязан проснуться под громкую звенящую трель в пять утра субботнего дня. Но Чонгук в ту ночь не дрочил. Чонгук страдал по Тэхёну. И уж лучше бы он, мать его, полировал свой стручок, потому что этот процесс хотя бы не сопровождается бесконечным нытьём по главному мудаку во всей этой шараге. Ирония, собственно, в том, что всё же Тэхён объективно второй, а не главный мудак. Главный как раз сейчас сидит с Юнги за одним столом то ли кармой за все прегрешения, то ли проклятьем, то ли вмешательством Господа, но почему-то такой откровенной угрозой разумом не воспринимается, хотя должен бы. Хотя б потому, что этот самый Тэхён, который далеко не сладкая зайка характером, у него на очевидном подсосе. Это ведь что-то, да значит? — Слушай, — и Хосок, подперев кулаком щёку, смотрит на него долгим, изучающим взглядом. Юнги не видит, конечно, но чувствует. И ему совсем не нравятся интонации этого парня. — Что ты хочешь за удаление фотки? Минет? Хочешь минет? Мин от внезапности давится воздухом, а потом ощущает, как лицо идёт красными пятнами — и поди разбери, от злобы или же от смущения, потому что Хосок невинно ему улыбается, стоит только поднять глаза и посмотреть на него. Дерьмо, знаете ли, потому что прямо сейчас его могут превратно понять. — Напоминаю: я по вагинам. Не пидор. Окей? — проясняет Юнги для проформы, но не звучит так уверенно, насколько должен, вообще-то. — Пидор — это твоя ручная болонка, — добавляет зачем-то. — Во всех смыслах этого слова. Только и может, что тявкать и трахать этого, как его там? — какой человек вообще в здравом уме предложит отсос просто так, сидя за библиотечным столом? — У тебя какие-то скрытые кинки, что ты так отчаянно развиваешь тему собак? — мгновенно парирует Чон, расплываясь в улыбке. А затем добавляет: — А по поводу пидора сильно поспорю: ты, быть может, не гей, но пидорас хоть куда. — Вот и отвали от меня, — Мин пожимает плечами, открывая тетрадь и начиная выписывать факты со всеми датами сразу — более подробно он чуть позже найдёт в интернете, но предпочитает, чтобы работа была структуризирована... как и всё, в принципе. Его очень сложно назвать человеком-спонтанностью: слишком ленивый, флегматичный и необщительный, чтобы иметь нужный запал даже в том, что касается учебного хаоса. Слишком спокойный, чтобы вестись на дешевизну таких провокаций. Или же нет, ведь: — Ты правда мог бы вот так просто мне отсосать? — тянет спустя минут десять молчания. Хосок, который, оказывается, всё это время читал второй экземпляр учебника, несильно нахмурившись, только поднимает глаза, чтоб вскинуть бровь с задорной усмешкой: — Так ты всё же согласен? — Нет, — с постным лицом обрубает Юнги, снова к нему повернувшись. — Просто... странно, окей? — Что именно? — Что ты можешь отсосать мне за фотку? — вопросительно поясняет Мин свою мысль. — Ну... — и Чон пожимает плечами, кладя учебник на стол. — Я ожидал, что ты предложишь мне расплатиться за неё таким образом, если быть откровенным, поэтому морально подготовил себя к чему-то подобному. То, что ты не захотел, удивило меня куда больше, чем то, что ты не предпочёл разрешить конфликт парой оргазмов. — Что?.. — странно. И уму непостижимо: этот парень говорит о готовности взять в рот его член так, словно это договориться дойти до столовой и принести в библиотеку воды. Совершенно буднично, словно... — Здесь это норма? — Друг с другом трахаться? — и Хосок фыркает. — А сам-то как думаешь? — Но здесь же одни парни, чувак! — Да, именно, — и, пожав плечами, школьный король смотрит ему прямо в глаза. — Возможно, в этом и есть корень того, что все проблемы решаются еблей и дракой. Но за драку могут отчислить, а твои мамочка с папочкой тебе потом раздадут пиздюлей. За секс... не наказывают, — замолкает, но ненадолго: — Не так, — говорит несколько тише и снова опускает взгляд в учебник. — А как? — этот вопрос Юнги задаёт спустя пару долгих минут тишины и тщетных попыток сосредоточиться на материале. Не помогло. — Сначала это всегда одно наказание — церковь. Гомосексуальные связи — это позор, поэтому даже родителям могут не позвонить первое время. В прошлом году здесь работал учитель, который занялся сексом с одним из студентов. Студенту ничего за это не было, родителям выплатили огромную денежную компенсацию, чтобы те не подали в суд, а парня записали к психологу, мол, помочь пережить травму, и затаскали по службам. Только у него её не было, — и Хосок, даже не глядя, разводит руками. — Он был инициатором этой связи, прикинь? Влюбился в учителя, а тот ответил взаимностью, и пусть это, возможно, неправильно со стороны педагога, но в этом не было чего-то... запретного, что ли? Все возраста согласия достигли, в конце концов. — Не соглашусь, — парирует Мин. — Школьник ещё, по сути, ребёнок, и это педофилия. — Возможно. — Не возможно, а точно. Учителям позорно даже думать о таком с теми, кого они обучают, не то, что делать. — Ну, а если влюбились, то что? — и взгляд у этого парня становится крайне внимательным, цепким, когда он в Юнги им натурально впивается, а ухмылка становится очень недоброй. — То следует проверить башку, — выдерживает он этот взгляд. — Не ученику, а учителю. Видеть в своём подопечном сексуальный объект — извращение. Хосок замолкает, больше ничего не говоря, и снова углубляется в чтение. Юнги повторяет за ним, но эта история, немного отошедшая от нормы их обычного друг с другом взаимодействия, заставляет его плотно задуматься, вынуждая читать одну и ту же строку несколько раз. Получается, что давать друг другу здесь, в этой школе, является чем-то обычным, совсем не позорным, но вместе с тем... аморальным. С какой стороны ни взгляни — проституция, на которую падки даже те, кто сильно старше и, казалось бы, должны быть авторитетом. В том смысле, что для Юнги это дико: нельзя даже представить Ким-сонсэннима влюблённым в кого-то из них — он же, по сути, что-то между отцом и старшим братом, которому хочешь довериться. Авторитет, мать его, а как доверять, если тебя хотят трахнуть? «Влюбились», чёрт побери. Влюбиться можно по-всякому: если ты малолетний придурок в четырёх стенах без намёка на девушку, который тянется к мужчине постарше, то это можно ещё как-то, но оправдать — гормоны, недостаток эмоций, отсутствие каких-то привязок и просто недостаток опыта, который жизнь может подогнать с горкой в будущем. Но не когда взрослый мужчина поддаётся на это: в любом случае, это нарушает этикет и дизморалит профессию. Но Хосок воспринял его реакцию как-то... подозрительно колко. Будто... — Это ты был тем учеником, Чон? — спокойно задаёт Юнги спустя несколько очередных долгих мгновений. И слышит усмешку: — Нет, не я. У него не так много опыта непосредственно жизненного, но всё-таки было прекрасное время на воле, когда социальный контакт являлся его сферой жизни. Ложь Юнги хорошо понимает, особенно если речь идёт о вранье при волнении — голос Хосока звучит слишком спокойно. Ещё ровнее, чем в самом начале их диалога. — И насколько он был старше тебя? — уточняет, будто уже получил откровение. Хосок захлопывает учебник достаточно громко, чтобы выдать своё раздражение и желание дать себе по лицу за то, что рассказал слишком много (или не успел сдержать себя на поворотах). Потом долго смотрит на своего одноклассника — ни хрена в тёмных глазах не прочесть, кроме презрения к ближнему, а после выплёвывает с таким количеством желчи, что если бы на рубашку попало, то разъело бы ткань: — Хочешь узнать, какой член вкуснее: молодой или постарше? Я не в курсе, Мин: взрослым мужикам сосать не доводилось. Я успокоил твоё любопытство? — Хочу узнать, насколько низко тут можно морально упасть, и прояснить для себя парадокс: почему ты так беспокоишься об этой грёбанной фотке, если твою жопу здесь, кажется, объездили все? — звучит грубо и до неприличия прямо, но Юнги, во-первых, не умеет иначе, а во-вторых, не считает подобный вопрос низким в том случае, когда задаёт его парню, который легко соглашается на подобные вещи и даже сам предлагает их, ясно? Юнги не святой. Ни хрена не святой: он много тусил, попадал под административные штрафы, подделывал свою ID-карту, чтобы его пускали в пиздатые сеульские клубы, даже наркотики пробовал, что говорить о количестве выпитого. Не трахался только, потому что не видел себя с кем-то в постели, а растрачивать тело на первого встречного никогда не хотелось. А Хосок очевидно другой. Вопрос только кроется в том, сам он таким стал или же были какие-то факторы, которые его так поломали. — Пошёл нахуй, мудила, — вместо тысячи слов отвечает ему король школы. А потом поднимается и, взяв свой учебник, быстрым шагом уходит в сторону выхода, оставляя Юнги в одиночестве смотреть ему вслед. — Хосок-щи, время на подготовку ещё не закончилось! — раздаётся рассерженный голос учителя. — У меня болит голова. Нужно в медпункт, — врёт Чон на ходу, даже не думая, чтобы затормозить или хоть обернуться. Юнги же глазами провожает его до самого выхода. Задаваясь вопросом, по какой же, сука, причине, ему неожиданно захотелось узнать про этого придурка побольше, если синдрома спасателя у него никогда, на секундочку, не было.***
Чонгук правда надеется, что его немного попустит. Первые несколько дней отработки так точно: получив распоряжения от библиотекаря, они больше почти не говорят, а Ким Тэхён не показывает тёплой и совершенно внезапной своей стороны — в конце концов, Ли-ним их тоже вовсе не беспокоит. Обращается только тогда, когда они только приходят или же, наоборот, когда нужно их отпустить, и по этой причине большую часть времени Чонгук и Тэхён проводят в молчании. Однако не всю, ведь Чонгук собой бы не был, если бы не: — Вау, ну и вид, — говорит, задрав голову, и Тэхён, крупно вздрогнувший, чуть не летит вниз со стремянки. Но книги, которые до этой секунды ставил на полку, всё же роняет: впрочем, Чонгук и рассчитывал на нечто подобное, так что был готов подхватить внизу каждую. — Ненавижу тебя, — раздаётся спокойное сверху. Чонгук, широко улыбаясь, поднимает лицо на Тэхёна и протягивает упавшие книги: — Мёд в уши, — нос морщит. — Я не шучу, Чон, оборачивайся, когда идёшь по коридорам, — но упавшее всё же берёт. Осторожно, чтобы не дай бог не коснуться какого-то гея, и с такой откровенной брезгливостью, что становится чертовски смешно. — Тебе не понравится, если я стану внимательней, Ким, — отвечает спокойно, однако с усмешкой. Тэхён несколько мешается: красивое лицо становится очень серьёзным, можно даже сказать напряжённым, потому что атмосфера между ними двумя мгновенно меняется, становясь очень серьёзной. — И как понимать эти слова? — негромко, столь же спокойно, но подозрительно интересуется Ким, замерев на стремянке. — Мой сосед по комнате зачастую не очень внимателен, — продолжает Чонгук, разводя руками, будто говорит очевидные истины, — однако это не помешало ему кое-что сфоткать. Ты же знаешь, о чём я, ведь так? — Тэхён крупно вздрагивает — Чон опять улыбается: — Ты знаешь. Значит, Хосок испугался? — Кого? Твоего низкорослика? — атакует Тэхён, однако Чонгук всё ещё куда более зрелый, нежели все они здесь, а потому понимает: эта агрессия вызвана слабостью. Если точнее, слабостью лучшего друга, которому Ким так старательно пытается прикрыть шальной зад. — Хосок испугался, — удовлетворённо говорит Чонгук сам себе. — И правильно. Что-то вы вдвоём зажрались в этой школе. — Послушай, Чон, — это Тэхён произносит, спрыгнув вниз со стремянки и подходя прямо вплотную: глаза на уровне глаз, кончиком носа почти касается носа Чонгука. Он взбешён не на шутку: Чон фактически чувствует чужое дыхание, глубокое и невероятно тяжёлое. — Повторю только раз. Готов? Чонгук должен сделать шаг назад, да — именно об этом говорят все рефлексы, однако... не может. Губы Тэхёна так близко. Если хотя бы немного податься вперёд, то поцелуй обеспечен. — А ты сам готов? — уточняет он, широко улыбаясь. За секунду до. За мгновение. — Что?.. — и это последнее, что Тэхён говорит перед тем, как Чонгук легко, почти невесомо проводит своими губами по его рту — вторгается в личное пространство мягчайше, почти неуловимо, но по самооценке и по чужим моральным границам едет асфальтоукладчиком. Ким вновь задыхается, на этот раз — от внезапности. Чонгук отстраняется настолько же быстро, как подался вперёд, и с удовлетворением отмечает шок на чужом красивом лице. — Два-ноль, мудак, — и, чмокнув воздух перед собой, идёт к другим стеллажам, наслаждаясь чужим замешательством. Идёт, не оглядываясь. А потому и не видит, как аккуратные длинные пальцы Тэхёна касаются его поцелованных губ, и как он начинает мелко дрожать.
