Лживое небо

      Пожалуй, снег и пепел удивительно похожи.       Сяо думает об этом, ловя падающие снежинки вперемешку с оседающим пеплом. Белый, серый, лёд, грязь. Всё смешалось, и не осталось других цветов. Куда не кинь взгляд — всюду лишь ровный слой снега и пепла. И нет больше ярко-голубого, цвета бескрайних морей и знамён Мондштадта, далёкого лживого неба и дарованной людям свободы. Не осталось места жёлтому, цвету кор ляписа и янтаря чужих глаз, блеска монет и тёплого солнца. Исчез последний всполох алого, и не видно больше ни земли, окроплённой кровью богов и смертных, ни зарева пламени, поглотившей гавани Ли Юэ и дворцы Фонтейна. Ничего. Лишь белый цвет. И вечность, не нужная никому из оставшихся.       Сяо срывается на бег. Разряженный воздух обжигает лёгкие, отзываются болью не раз сломанные рёбра. Сяо бежит, не оборачиваясь назад, бежит, пытаясь отыскать хоть что-то среди бесконечных снегов. Снег хрустит под ногами, пепел мешает дышать. Сяо вспоминает — здесь была дорога, ведшая в Мондштадт, а там, на востоке, пристанище Двалина, а с другой стороны — укрытое вечным льдом королевство. Сяо ускоряет шаг, а в памяти вспыхивают краски, рисуя на месте руин город свободы. И будто бы слышится пение бардов, и словно витает в воздухе запах вина — а вон впереди уже возвышаются городские стены, и приветливо распахнуты ворота, ведь здесь всегда рады каждому гостю.       Мондштадт встречает рухнувшими стенами и пеплом на месте пустых улиц. Сяо ступает по пустырю, вспоминая — здесь собирались люди, торжественно обещая биться до конца, а здесь ещё столетиями назад гордо поднимали знамёна, мечтая о свободе. Город ветров, романтики и хаоса.       Перед глазами — лишь пепел и снег. Сяо шагает медленно, воскрешая в памяти бережно хранимые пейзажи, оглядывается вокруг, в глупой попытке отыскать хоть что-то от города свободы. Барбатос любил рассказывать о нём. В каждой песне, в каждом слове. Гордость своими людьми, радость за перечёркнутое кровавое прошлое и надежда на счастливое будущее. «Дети мои заслуживают счастья, песен и плясок, и быть свободным от гнета тирана.» — Но они не заслуживали так умирать, верно, Барбатос?       Собственный голос в абсолютной тишине звучит странно. Сяо поднимает взгляд, и от глупой иронии хочется рассмеяться. Величественная, прекрасная статуя устояла даже теперь, возвышается посреди руин и пепла, протягивая руки к незнакомому небу. Словно насмешка над верой людей в своего бога. Вот только крыльев нет. Обломки разбросаны по всей бывшей площади, похороненные под снегом. Боги не всесильны. Но люди отчаянно не хотят этого понимать.       Сяо не помнит, как оказывается на статуе. Барбатос как-то раз говорил, что это его любимое место. Сяо может понять, почему: ветер в лицо и бескрайний горизонт перед глазами. Прекрасный вид. Вот только сам он видит лишь лёд и пепел. Сяо не знает, куда идти дальше.       Фонтейн, Снежная, Сумеру… везде будет лишь та же картина. В последнем воспоминании о Ли Юэ — треск пламени, рухнувший заново отстроенный Нефритовый Дворец и кровь Моракса на его руках. Сяо не выдержит ещё раз смотреть на былое великолепие города контрактов. В конце концов, контракты не всегда выполняются честно.       Холод пробирается под хожу, пепел забивается в лёгкие. Сяо кашляет, стряхивая прилипшие снежинки, упрямо идёт вперёд, не зная цели. Просто знает — если остановится, не сможет ещё раз встать. Вот только сам не знает, зачем. Сяо обещал — Мораксу, себе, людям — что защитит Ли Юэ. Ли Юэ больше нет. Моракса тоже. А Сяо, почему-то, всё ещё жив. Так зачем?       Сяо не знает ответа. Вот только спросить больше не у кого. Моракс сломался. Барбатос исчез. Адепты похоронены вместе с Ли Юэ. «Так почему ты все ещё здесь, Алатус?».       Всё, что он умеет — убивать. Сражаться, чтобы защищать, подниматься с колен, чтобы продолжать. Скрывать свою боль, вновь беря в руки копьё, тонуть в чужой крови, не смея сомкнуть глаз. Раз за разом. Снова и снова. Пока он ещё жив. Пока он ещё может стоять. Ведь он обещал. Голос срывается на крик. Вот только нет никого, кто мог бы услышать. Мир, который он должен был защищать. Мир, который был его домом. Мир, который он не смог спасти.       Сяо заставляет себя поднять голову и сделать шаг. Раз. Два. Не зная, куда идёшь, не зная, осталась ли ещё причина жить. Не жить, — поправляет себя, — существовать. Так зачем всё это?       Рука привычно перехватывает короткий нож. Сяо не колеблется — движение резкое, сотню раз повторённое. Просто в этот раз сердце своё, а не чужое. Всё ведь так просто. <…>       Сяо не может. Рука впервые замирает за мгновение до удара.       В этом нет никакого смысла. Сяо понимает ясно, отчётливо. Но отчего-то не может закрыть глаза и поддаться манящему забытью. Даже зная, что обречён на вечность среди сожжённого до тла дома. Даже понимая, что больше никогда не увидит улыбки друзей. Не сейчас. Ещё слишком рано.       Звёзды на далёком сером небе насмешливо подмигивают, и Сяо протягивает руку, пытаясь поймать их. А кометы танцуют, складываясь в незнакомые созвездия, и Сяо вдруг понимает — вот она, свобода. Больше нет судьбы, выведенной на звёздном полотне, больше нет клятв и обещаний перед мёртвым богом. Есть лишь он сам. И бесконечность невозможного. Право выбирать, куда идти, шанс решать, чего хочешь ты сам. Возможность перестать быть тем, кем тебе предначертано. «Ты правда этого хотел?». Сяо не знает. Сяо, по правде говоря, ничего больше не знает.       Заместо мыслей — звенящая пустота и калейдоскоп воспоминаний. Моракс, протягивающий ему руку и предлагающий контракт. Ганьюй, смущённо отводящая взгляд и просящая помочь. Воля Небес, с гордостью говорящая что людям больше не нужна защита адептов. Слова благодарности. Счастливые улыбки. Тёплые объятья. Крики. Кровь. Снег.       Плачущая Нефритовое равновесие, прижимающая к груди потухший глаз бога. Срывающийся на хрип голос Чжунли, умоляющий о прощении. Замерший путешественник, мечтающий сбежать как можно дальше и не видеть Слёзы. Смерть. Пепел. Сяо закрывает глаза. Открывает. Вокруг — всё тот же мир. Пустой. Застывший. Мёртвый. А он сам отчаянно живой.       Так почему, чёрт возьми? Почему он не могу умереть вместе со всеми, защищая Ли юэ, защищая свой дом, защищая тех, кого он любил? Почему он должен был выжить, почему сейчас он должен смотреть на жалкие руины, не в силах сдержать крик? Почему?       Он ведь… всего лишь хотел, чтобы они были счастливы. Все те, кто с надеждой пересказывали легенду о бесстрашном Яксе, и все те, кто знают, что достаточно лишь позвать по имени и попросить. Вот только теперь нет никого из них. А он, — златокрылый король, защитник Ли Юэ, охотник на демонов, — всё ещё жив. Сяо привык слышать голоса поверженных врагов. Сяо не привык слышать голоса друзей, зная, что больше никогда не услышит их вновь.       И это хуже, чем тысячи лет назад, потому что даже тогда всегда был тот, за кого всегда можно было цепляться. В кого можно было верить. Тот, кто обещал победить. А теперь нет никого. Ни одного из них. Даже путешественника, сбежавшего в последний миг. И всё, что осталось — Снег. Сяо. Отчаяние. И тишина. <…>       Сяо не знает, сколько это продолжается. Часы. Дни. Недели. Время растворяется в пустоте, и всё, что остаётся — вспоминать и ненавидеть себя за это. Сяо привык к боли и одиночеству. Сяо не привык терять всё разом. И некого винить, кроме себя, ведь больше никого просто не осталось.       Каждое мгновение — тонуть в собственных мыслях и бесконечных «почему» и осознавая — больше никогда. Никогда не выпьешь чая вместе с другом, никогда не услышишь знакомой мелодии, не увидишь рассвета над ставшей родной гавани. Ровным счётом ничего вернуть и не исправить; и пора бы смириться, но Сяо не может. Не снова. Не так. Не когда вокруг — ничего, кроме руин и ненавистного снега, и ни единой души, кроме него самого, и это не иначе, чем насмешка богов, вот только, — вот ирония-то, — и богов тех больше нет: осыпались пеплом, разбившись о землю. А Сяо всё ещё есть.       И пора бы уйти, перерезать собственное горло, подняв копьё в последний раз, но сяо боится. Словно ещё надеется хоть на что-то, даже зная — глупо. и лишь продолжает идти, вспоминая каждый миг чужие последние слова и поблёкшие улыбки, запёкшуюся кровь и искренний смех тех, кто был дороже всего. Сяо хотел бы умереть. Вот только тогда, вместе со всеми, а не сейчас. <… > А потом всё заканчивается. Надежда, силы, вера. Да всё.       И Сяо просто останавливается. Падает на землю, и отказывается подниматься вновь. Продолжать идти, зная, что никакой цели попросту нет. Не осталось, как и ничего в этом мире, кроме него самого. Даже умирая, ты можешь сражаться, если есть, ради кого. Но Сяо никогда не умел жить ради себя. Так какого это? И есть ли смысл?       Жить, зная, что больше никогда не сможешь увидеть тех, кто был семьёй. Жить, зная, что никогда не сможешь заставить себя вернуться в разрушенный дом. Жить, зная, что для тебя уже просто нет места здесь.       Сяо закрывает глаза. Снег падает на лицо. Снежинки застревают в ресницах, путаются в волосах. Сяо плевать. Ведь смысла, на самом-то деле, и нет. Он сражался, потому что обещал Мораксу. Жил, потому что решил защитить Ли юэ. А теперь никого из них нет. Ни Моракса, ни Ли юэ. Даже адептов, или же Барбатоса. Да хоть раздражающего предвестника. Никого.       Голоса в голове становятся громче. Сяо не хочет открывать глаза. А они всё зовут, тянут невидимые руки, зовя на собой. Перешагнуть за грань, растворившись в неизвестности, слиться воедино с вечностью, став её частью. Забыть обо всём и сбежать от боли. Раствориться в пустоте, потеряв навсегда себя. — Сяо! Громкий крик заглушает голоса. Сяо не верит. — Сяо, пожалуйста! Всего лишь игра больного подсознания, жалкая иллюзия уставшего разума. Ловушка. Ошибка. Обман. Сяо не верит, слыша звук шагов. Не верит, слушая отчаянный зов. Но кто-то хватает за плечи, трясёт, повторяя невнятно одни и те же слова. И Сяо открывает глаза.       Барбатос — потрёпанный, уставший, заляпанный кровью и с обгоревшими крыльями. Но живой. Тёплый. И прижимающий к себе крепко, до хруста костей.       Сяо не веряще протягивает руки. Обнимает в ответ. Пытается понять, когда галлюцинации стали такими реальными на ощупь. Но Барбатос не исчезает и не уходит. — Ты… жив.       Барбатос на мгновение замирает. Опускает протянутую руку. Смотрит пристально, так, что хочется отвернуться, сбежать, не видеть пустоты в чужой глазах. А потом заливается истеричным смехом, падая на колени.       Сяо смотрит растерянно, потому что одно дело — удерживать себя на грани, другое — видеть, как ломается тот, кого уже похоронил давно — или недавно? — Да, жив, — Барбатос прекращает смеяться так же внезапно, как и начинает. И Сяо внезапно верит, что тот и правда здесь. <… >       Однажды Венти — Сяо с трудом привыкает звать его так, — отыскивает под руинами чудом уцелевшую лиру. Тонкие струны оживают в чужих руках, и Венти едва заметно улыбается, стоит только зазвучать первой ноте. Музыка отдаётся гулким эхом в ставшей привычной тишине, незнакомая и чужая, словно ей нет места в этом мире. Но Барбатос улыбается — впервые за дни, которым потерял счёт, — и Сяо понимает, что куда бы тот не отправился, музыка всегда последует за ним, даже если придётся создать её заново в новом мире, ведь песня — история, память, что никогда не должна умолкать.       У песни Венти нет слов, но Сяо они и не нужны. В отголосках чужой мелодии — тоска и сожаление, горечь и скорбь. Плач по тем, кто навсегда останется лишь воспоминанием, реквием по миру, разрушенному желавшими жить. Венти никогда не скажет о том, что ему больно, но Сяо слова не нужны. даже если он не может понять, какого позволить разрушить созданное своими руками, Сяо знает, какого не суметь спасти тех, кого клялся защищать. чувство абсолютной свободы, о который никогда не просил, и полной беспомощности, без шанса исправить хоть что-то. Никто из них никогда не расскажет. И в этом никогда не будет нужды.       Когда мелодия умолкает, а Венти устало опускает руки, Сяо не говорит ничего. Лишь неловко обнимает, вспоминая жесты людей, с которыми так долго прожил бок о бок, но так и не смог стать одним из. Люди считали, что боги совершенны и прекрасны; Сяо видит, как Венти едва сдерживает слёзы, и в этом нет ничего прекрасного. Покрасневшие глаза, подрагивающие плечи, искусанные губы. Люди не знали, что боги могут тоже сломаться. — Я бы хотел уснуть, — голос Венти ломается на первом же слове.       Сяо боится услышать «и не проснуться вновь». Но лишь прекращает объятья, неловко отходя на шаг назад, и говорит, что Венти всё ещё бог — не архонт, — и спокойно может уснуть хоть на сотни лет. — Но тогда тебе придётся слишком долго ждать. Сяо удивлённо моргает. Пожимает плечами. Открывает рот. Замирает. А потом говорит: — Снег перестал идти.       Венти запрокидывает голову, разглядывая небо. И правда. Ни единой снежинки. Ни единого облака. Лишь кристально чистый небосвод и нетронутый снег всюду, куда не кинь взгляд.       Это больше не Тейват — Сяо осознаёт столь простую истину резко. Мир, который был домом, уничтожен. Пройдёт пара тысяч лет, и не останется даже руин. Ничего. Словно просто вырвали страницу истории, а они остались, чтобы навсегда быть чужими в новом мире. У свободы горький привкус потерь и неизвестности. <…>       Сяо не Венти, его боль — не меж строк и среди нот. Сяо хотел бы рассказать о ней, но путешественник ушёл — по горящим обломкам и разбитым звёздам, — а Венти, — вымученная улыбка и небрежно смахнутые слёзы, — ещё не готов слушать. Сяо, впрочем, привык; маску словно нитями к лицу пришивали, даже если это не так. Скрываться в ночи, следуя за лунным светом, танцевать свой одинокий танец, не прося о понимании. Отгораживаться от всех и вся, продолжая делать свою работу, а после корчиться от боли, надеясь умереть от удара в спину. Так что изменилось теперь? Кроме того, что больше не с кем сражаться. Кроме того, что больше не за кого сражаться.       Давай, попытайся поверить, будто впервые остался один. Признай — так было и до, просто звенящая тишина не была постоянным напоминанием. Какая ирония — теперь ты один вовсе не метафорически.       И даже во взгляде Венти — привычная стена; «даже когда мы лишь вдвоём во всём чёртовом мире, я предпочту забыться во сне, но не рассказать тебе». Сяо не спорит — они даже не знакомы толком; просто Венти не знает об этом. не знает о том, как каждый день сжимал в руках глаз бога, пытаясь поверить в долгожданную свободу, как вглядывался в небо, мечтая взлететь подобно птицам, и как жадно ловил каждую нотку незнакомой мелодии, пытаясь отпечатать ту в памяти. Для Венти Сяо — отголоски чужих слов и один из достойных его дара; для Сяо Венти — манящий голос свободы и далёкая мечта о невозможном. И если бы им надо было выбирать, кому выживать — они бы никогда не выбрали друг друга. Но судьба — насмешка рухнувших звёзд и пустое небо над мёртвым миром, — захотела иначе. <…>       Сяо привыкает не спрашивать, о чём поёт Венти. Это всегда — щемяще личное лишь для него одного, и никогда — для других. Друзья, которых Барбатос не смог защитить, и которых Сяо никогда не встречал; истории, которые он никогда не сможет разделить и понять, но всегда будет готов выслушать, когда Венти решит рассказать. Венти не хочет; замыкается в себе, перебирая тонкие струны, поёт о невозвратном, пытаясь не выдать дрожи в голосе. И Сяо хотел бы понять, но Венти лишь сбегает вновь и вновь: иногда — на другой конец света, в другой раз — в соседние города. Но никогда не остаётся рядом надолго, и Сяо не знает, можно ли заставить того, кто всегда жил свободой и неё ради, остаться. Лишь продолжает отпускать, обещая себе дождаться. И Венти возвращается. Иногда через день. Иногда через год. Но обязательно всегда — и это важнее.       В этот раз Сяо находит Венти сам. Средневековье в самом разгаре, крестовые походы и вечные войны из-за пустяков. — Венти, — зовёт Сяо, стоит только мелодии умолкнуть. — Что? — Венти откладывает в сторону самодельную лиру, разворачиваясь к спутнику. — Мне больше не больно, — Сяо говорит это, и сам не понимает,       почему заметил только сейчас. Мысли — звенящая пустота без криков чужих голосов, и нет больше боли, затапливающей сознание волнами. Сяо не может вспомнить, когда раз чувствовал её в последний раз.       Венти в ответ радостно улыбается, тянет за руку, заставляя подняться, и кружит в танце под музыку, ведомую лишь ему одному. И в этот краткий миг нет больше ничего — словно они снова одни в целом мире и вся вечность в их руках. Вот только никому из них не нужен был ни пустой мир, ни дарованная вечность, но они оба научились жить с этим. И пусть невозможно забыть и отпустить, простить себя и судьбу, но именно это и заставляет продолжать дышать и жить, пытаясь заново научиться наслаждаться каждым днём. Не тонуть в бесконечном сожалении и не бояться не отпускающих воспоминаний и кошмаров, улыбаться простым мелочам, не мечтая переписать прошлое. Но только сейчас Сяо понимает — ему и правда не больно.       И дело вовсе не в умолкших голосах врагов и друзей, а в том горьком понимании, что все это — не исправить и не изменить. Словно где-то была та грань между прошлым и настоящим, а он и не заметил, когда перешагнул через неё. По эту сторону — сотни новых городов и людей, морей и дворцов, и есть лишь одна константа в любом из миров и времён.       Та самая, которая сейчас падает рядом на траву, переплетая пальцы, и Сяо крепко сжимает чужую руку в ответ. И думает о том, что куда важнее признаний, если вы смогли пережить чёртову вечность в пустом мире. <…>       Венти от Франции остаётся в восторге — ну а как же иначе, и алкоголь восхитительный, и революции чуть ли не каждый день. Сяо отыскивает его прямо посреди баррикад, пропахшего порохом и с ружьём в руках. Венти беззаботно смеётся, словно и вовсе не происходит ничего такого, и перебрасывается шутками с притаившимся рядом мальчишкой, явно сбежавшим из дома. Сяо, честно говоря, нисколько не удивлён; это он еле отучился шарахаться от людей, а Венти всегда среди них чуть ли не как свой себя чувствовал. Вот и сейчас — даже зная, что его-то, в отличии от остальных смельчаков, пули не убьют, довольно ухмыляется, выторговав у кого-то бутылку вина, и Сяо хочется закатить глаза, но Венти кажется таким довольным, что Сяо расслабляется. В конце концов, что ему будет; захочет — и никто не сможет даже подойти к нему, да и Сяо не позволит. Раз уж они всё ещё живы, так почему бы не развлечься; должны же быть хоть какие-то плюсы от мнимого бессмертия. Ну а если для Венти развлечения революции… то, ладно уж, будто бы Сяо удивлён. Ладно, возможно, самую малость. Особенно когда Венти врывается в первых рядах в Бастилию.       И это, пожалуй, удивительно — то, как они научились жить среди людей, не становясь их частью. а ведь они могли бы — купить дом, найти работу, может, даже завести друзей. Но вместо этого лишь продолжают бежать, делая то, что придёт голову. Не думая о том, что нет у них дома в этом мире. Но, пока они всё вдвоём, то это не так уж и важно, верно? Для Сяо уж точно. — Ты жалеешь? — Мы не смогли спасти свой мир, а теперь меняем историю чужого. Думаешь, справедливо? — Значит, нет. — Абсолютно!       И Сяо думает, что некоторые вещи просто остаются неизменными. Константа в любом из миров. Венти в ответ лишь смеётся, размахивая красным флагом. <…>       Венти ненавидит войны, но свобода — то, ради чего стоит сражаться, любой ценой поднимаясь с колен и продолжая биться; и это — его собственная истина. И даже несмотря на то, что ни на одна война не обходится без жертв, она будет того стоить, ведь жить без свободы — невозможно. И пусть сотни смиренно склонят голову, всегда найдётся тот, кто не побоится гордо распрямить плечи, взмахнуть ярким знаменем и позвать за собой — вперёд, к неизвестному и невозможному. Венти никогда не устанет восхищаться восстающими безумцами — без страха сломать рамки, не веря в провал, скрывать свою боль, но вести за собой. И добиваться того, чего хочешь — а как же иначе? Ведь как бы сложно не было, ты не имеешь права сдаться — так давай построим новый мир, стерев старый. — Ты думаешь, что у них получится? — внизу радостно кричат люди, развеваются на ветру сине-красные флаги, звучат победные выстрелы. — Если ты так отчаянно сражаешься за свою свободу, то просто обязан защитить её после, — Венти протягивает руку к солнцу, щурясь от ярких лучей.       Воспоминания отзываются знакомой теплотой, и Венти невольно улыбается — потому что знает, что для таких безумцев нет ничего невозможного. И он никогда не перестанет с радостью смотреть на чужую смелость, и от того уверен — эта страна будет прекрасной. А ещё что-то в ней есть отчаянно знакомое, вот только никак не удаётся понять, что же именно. Но пока — есть лишь начало пути. И Венти может только пожелать им удачи, надеясь, что однажды увидит эту страну совсем другой. <…>       Однажды Сяо получает письмо — десятки марок и чужое имя знакомым почерком, неровно сложенная бумага и ворох чёрно-белых фотографий. Сяо бережно сжимает его, спешно возвращаясь в дом, аккуратно открывает погнутый конверт и берёт в руки исписанный лист. Венти рассказывает, что полетал на первом в мире самолете, и что это было ужасно («и почему вообще планеры вышли из моды»), а Сяо невольно припоминает, что Flyer I разбился из-за сильного порыва ветра; по крайней мере, если верить газетам. Ещё Венти пишет, что познакомился с Эйнштейном («честно говоря, я ни особо что либо понял из объяснений его теории, но он весёлый, надо будет ещё раз к нему заглянуть»), случайно оказался в центре землетрясения («а я думал, что ярость Моракса это страшно») и полюбовался столицей России («что-то мне эта страна напоминает»). На фотографиях — улыбающийся Венти на фоне спокойного моря, гордо возвышающаяся Эйфелева башня, а ещё снег-снег-снег, и всё вокруг в снегу, куда не брось взгляд, а люди смеются, и бегают дети, кидая снежки, и Сяо одно из лиц кажется смутно знакомым, но важно вовсе не это, а то, что Сяо больше не видит при каждом взгляде на снег алой крови и не вспоминает щемящее отчаяние. «О, а ещё я культ основал… случайно! Расскажу при встрече. к слову об этом. жду тебя в Саутгемптоне десятого апреля. Ты найдёшь меня среди манящих морских глубин и зовущих вперёд ветров, там, где нет места людям, а они всё равно, глупые, пытаются править, словно есть у них хоть капля власти, и где не видать горизонта, ведь всё, что ты видишь — лишь бескрайняя гладь… хах, прости, люблю море. Буду ждать!»       Сяо обнаруживает в конверте билет на своё — чужое — имя, и едва заметно улыбается, потому что море — это и правда прекрасно. Всепоглощающее чувство свободы и единения со стихией, шанс забыть о том, что у любого путешествия есть конец, и лишь плыть вперёд, не думая о далёких берегах.       Сяо бросает взгляд на календарь — как раз хватит времени на то, чтобы добраться до Хэмпшира. В сумку летят пара сменных вещей да фотоаппарат — а больше ничего и не надо, пожалуй. Сяо выходит из дома, не оборачиваясь назад. В этом, пожалуй, один из плюсов почти вечной жизни — не нужно оглядываться назад, только смотреть вперёд.       Отыскать Венти выходит уже только после посадки на корабль. Тот беззаботно болтает ногами, сидя на ограждении, и выглядит таким… мальчишкой, особенно в своих потрёпанных закатанных штанах и со взъерошенными ветром волосами. Наверняка подозрительно косились на входе, чертыхаясь, откуда у такого оборванца деньги. — Значит, культ? — Сяо! Я уже начал переживать, что ты не успеешь к отплытию, и мне придётся устроить бурю и задержать корабль. — Ты написал, что основал культ. — Хах, да с кем не бывает! Я всего-то отправил один ветерок принести пару туч, а жители городка сразу поклоняться начали. — Со мной такого ни разу не было. — Ну да, зато тебя пытались сжечь на костре по обвинению в ведьмовстве.       На это возразить и правда нечего: в средневековье люди совсем не ценили помощь. Пассажиры и моряки суетятся, проверяя свой багаж и крепления, кричат провожающие, махая платками и руками, и уже гудит пароход, возвещая об отплытии. Венти радостно хлопает в ладоши, предвкушая новое путешествие, а Сяо вглядывается в далёкий горизонт, любуясь морем. Невольно вспоминается Осиал — ревущие ветра и бушующий шторм, обломки кораблей и манящий блеск далёких глубин. В памяти проносится киноплёнкой: ненависть в каждом слове и вздыбленные волны, грохот скал и слова сожаления. — А он быстро набирает ход! — восхищённый оклик Венти вырывает из мыслей.       В этом Сяо с ним согласен — людские технологии и правда поражают. В этом мире магия — истлевшие угли и пожелтевшие страницы книг, улыбка уголком губ знающих и пепел былого величия. Вот только людям она и не нужна — так, сказки на ночь и выдуманные волшебники. Сяо, честно говоря, давно уже перестал скучать по зову ветров — для него это всегда был лишь дар, а не часть его. В отличии от Венти — тот даже сейчас стоит на носу корабля, раскинув руки. Ветер в лицо и бескрайнее море — и словно ты вновь всего лишь беззаботный ветерок, несущийся куда вздумается. Сяо иногда думает о том, что Венти навсегда тем юрким ветерком и остался — и даже он сам не может его поймать. — Как насчёт украсть пару бутылок вина из ресторана первого класса?       Четыре дня проносятся незаметно: Венти смеётся, удирая от возмущенных пассажиров, Сяо старательно делает вид, что его не знает. концерты на палубе и случайно перепутанные каюты, пропущенный ужин и танец под светом звёзд. и всё это — посреди огромного, бескрайнего моря, на крошечном лайнере, рассекающем тёмные воды. словно там, за горизонтом, и нет ничего больше — и в этом вся суть свободы. бежать, словно бы и вовсе не видя дороги, тянуться вперёд, не боясь неизвестности.       Вот только порой счастье рушится за мгновение, и достаточно всего одной ошибки, чтобы, — не всегда метафорически, — всё разлетелось к чёрту.       Нос корабля окончательно скрывается под водой. Звёзды выглядывают из-за редких облаков, рисуя всё новые созвездия. Прекрасное полотно, неподвластное кисти ни одного художника. — Мы ведь могли бы их спасти, — вздыхает Сяо, подтягивая к себе коленки. На куске кормы места не так и много, но им двоим хватает; уж всяко лучше, чем мёрзнуть в холодной воде. — Океан даже нам не по зубам, — Венти звучит непривычно серьёзно. — Думаешь, если бы это был ураган, мы бы попытались? — Может, одного мы бы и спасли. или двух, трёх. Но нам было бы плевать, что мы не смогли спасти всех. Сяо хотел бы поспорить. Но лишь вспоминает слова Моракса. И впервые соглашается с ним. <… > — Да они просто за нами повторяли! — Венти так бурно возмущается, что чуть не опрокидывает какао. Сяо, по правде говоря, не особо волнует, кто и за кем повторял: сцена красивая, актёры играют отлично, — особенно Ди Каприо, — и операторская работа на лицо. Но из солидарности согласно кивает, пододвигая ближе пачку маршмеллоу. Венти наконец-то успокаивается, перетягивает на свою сторону большую часть пледа и задумчиво наблюдает за разворачивающимся на экране ноутбука действием. — Нет, и все же это плагиат. <…>       Вена — дожди каждый день и пустые улицы, размеренная череда серых будней и сожжённые маски чумных докторов, — Сяо не нравится. Словно в воздухе до сих пор витает смерть, протягивая костлявые пальцы к редким прохожим. Венти живёт здесь последние десять лет под вымышленным именем Августина, и Сяо, несмотря на всю красоту вены, понять его любви не может. — Знаешь, мы ведь могли бы умереть, — задумчиво говорит Венти, разглядывая серое небо. На землю падают первые капли дождя, разбегаются прочь случайные прохожие, а они остаются — вдвоём под дождём рядом с напоминанием о жертвах судьбы. И Сяо знает, что Венти вовсе не имеет в виду, что они могли бы умереть подобно людям — неудачно перейти улицу или упасть с обрыва, сгореть от тифа или геройски погибнуть на передовой. Для таких, как они — заблудшие отголоски прошлого в чужом для них мире, — смерть — осознанный шаг в небытие, и никак иначе. — И ты бы хотел этого? Венти подставляет лицо холодным каплям, прикрывая глаза. — Мы словно часть истории, которая давно уже подошла к концу, но кроме нас её никто больше не сможет рассказать. И если даже мы исчезнем, то тогда всего этого будто бы и вовсе никогда не существовало. И всех них никогда не существовало тоже. — Но если бы не было этого долга памяти, то ты бы хотел? Венти молчит. Дождь лишь усиливается. Сяо так и не дожидается ответа. <…>       Венти появляется на пороге его квартиры рано утром в понедельник, и Сяо считает своим долгом наконец-то показать ему город. Вот только есть то, что куда важнее храмов и статуй. Сяо не знает, как отреагирует Венти; Сяо понадобилась вечность, чтобы понять его, но ветер невозможно предсказать. — Куда мы идём? — Коулунский парк. знаю, ты не любитель тихих мест, но… я хочу кое-что тебе показать. — Тогда я обязан это увидеть! Только поехали на метро, я отказываюсь идти ещё хоть километр пешком. — Но до станции ещё надо дойти, и я не уверен, что там меньше… — Не занудствуй, ты меня прекрасно понял. В метро Сяо крепко хватает Венти за руку, боясь потерять в толпе, пока тот радостно оглядывается вокруг, разглядывая станции и поезда. По опыту знает — стоит только отвернуться, как Венти и след простынет, а потом слушай оправдания, что там музыкант играл на гитаре или продавали забавные сувениры. К счастью, в этот раз Венти никуда не стремится сбежать; видимо, искренне любопытно, что же ему хотят показать. Вопреки словам Сяо, парк Венти всё же искренне нравится; на телефоне тут же появляется пара десятков новых фотографий: причудливые статуи и величественные небоскрёбы, селфи на фоне фонтана, Сяо с огромной пандой, Сяо на смотровой площадке, Сяо и перепуганная черепаха, которой всего-то хотели помочь добраться до пруда. Сяо улыбается, и думает о том, что, пожалуй, действительно счастлив. Даже не так — абсолютно точно. Даже если они никогда не смогут понять людей и стать частью этого мира, ему вовсе и не нужно это. Ведь единственный важный ему «человек» всё ещё рядом, и этого более чем достаточно. — Смотри, — Сяо пихает локтем Венти, отвлекая того от болтовни со спасённой черепахой, и кивает в сторону стоящей неподалёку семьи. Девочка громко возмущается и чуть ли не топает ногами, грозно скрестив руки на груди, в то время молодая женщина, едва скрывающая смех, указывает на знак, гласящий «кормить птиц строго запрещено», и пытается отвлечь ребёнка. Вот только тот всё никак не желает смириться и продолжает с жаром доказывать что-то. Всё заканчивается тем, что одетый в строгий деловой костюм мужчина присаживается на корточки перед девочкой, а после подхватывает ту на руки, кружа вокруг себя, и девочка смеётся, тут же забывая о бедных голодных фламинго. Венти замирает, неверяще глядя на счастливую семью. — Они приходят сюда каждое воскресенье, потому что она считает, что иначе фламинго обидятся, — негромко говорит Сяо, ловя на себе растерянный взгляд Венти. Девочка повисает на перилах, дует на мешающиеся светлые прядки, выбившиеся из аккуратно заплетённой косы, и смеётся, показывая пальцем на бултыхающуюся в воде черепашку. Женщина что-то негромко отвечает, поправляя лилию в волосах, и переплетает пальцы с мужем, — Сяо ещё в первую встречу заметил сияющее янтарём кольцо, — а тот лишь несильно сжимает её ладонь в ответ. — Я… рад, — нарушает молчание Венти, кусая губы, — правда. просто… — Просто сложно видеть тех, кого оплакивал веками. Но, видимо, иногда даже угасшие звёзды зажигаются вновь. Даже… даже она, — и Сяо невольно улыбается, наблюдая, как женщина ласково треплет девочку по голове и поправляет чуть не свалившуюся сиреневую шапочку. — Но это значит, что… что все они… — Венти в нерешительности отводит взгляд, не решаясь сказать. Словно если скажешь — тут же поверишь. — Я не знаю, — честно отвечает Сяо, поднимая головук небу, — но они это заслужили. Звёзды насмешливо улыбаются в ответ — Живите, обречённые богами и жестокой судьбой. <…>       Харлем встречает дурманящим ароматов тюльпанов и роз, шумом заполнивших узкие улочки толп и шелестом указывающего путь ветра. Разноцветные переулки сменяются одинокими домиками, остаётся позади болтовня торговцев и гомон детей. А ветер зовёт всё дальше, к журчанию ручьёв, не скрытого ломанными крышами небу и застывшей на берегу мельнице. Сяо останавливается, поднимая голову к медленно вращающимся лопастям, оглядывается вокруг, пока не замечает пристроившегося почти на самой крыше Венти. Тот приветливо машет рукой, зовя к себе. Сяо оборачивается, проверяя, нет ли рядом людей, прежде чем в пару прыжком оказаться рядом. — Жаль, реконструкция, настоящая сгорела давно, — жалуется Венти, болтая ногами. — Никогда не понимал любви людей пытаться вернуть прошлое. — Всё равно фальшивка выйдет, да? Сяо в ответ молчит, пока ветер размеренно вращает деревянные лопасти. — Знаешь, — неожиданно продолжает Венти, — я бы сжёг её ещё раз. Так, чтоб в этот раз ничего не осталось. Ни фундамента. Ни чертежей. Тогда и восстанавливать нечего будет, сколько не пытайся. Сяо не отвечает. Мельница останавливается. — Хотя! — восклицает через минуту Венти, кладя голову на колени Сяо и рассматривая облака сквозь пальцы, — теперь ведь есть фотоаппараты, телефоны, прочее… ладно, может, и смогли бы восстановить. Как думаешь, на что похоже это облако?       Сяо откидывается назад, пытаясь понять, о каком облаке говорит Венти. на первый взгляд — все одинаковые, белые и пушистые. — На… скалы? — Кошмар, никакой фантазии. Смотри, это же идеальный кот. Морда, лапки, хвост… — Собака. — Нет, кот. — Ты их всё равно не любишь. — Какая разница, если у облака нет шерсти? — Всё равно на скалу больше похоже. Венти обиженно поджимает губы, прежде чем негромко рассмеяться, вскакивая на ноги. — Пошли перекусим? здесь потрясающие сэндвичи, а вафли ещё лучше. Особенно с карамельным сиропом… хотя, с шоколадом тоже ничего.       Сяо даже не успевает ответить, как Венти спрыгивает с крыши, позволяя подхватить себя лёгкому ветерку. Сяо который раз подмечает, что Венти всегда невольно улыбается, стоит только случайному ветру подлететь по команде. На зов Сяо ветра отвечают тишиной и гулким эхом; зови сколько хочешь — не ответят. А к Венти послушно льнут, взъерошивают отросшие волосы, и не дают упасть. Сяо не завидует, правда; это сила была дарована ему Барбатосом, так пусть и остаётся у него.       Венти притаскивает его в одну из ярких кафешек на главной улице, усаживая за столик у окна, и бросает пару слов на незнакомом Сяо языке приветливо улыбающейся официантке. — А ты чем занимался? — Вернулся в Гонконг, как раз попал на Дуаньу, — Сяо вытаскивает из кармана телефон и листает галерею, — по легенде, не выдержавший позора известный поэт бросился в воду, а опечаленные местные жители, узнав об этом, тут же бросились искать его на лодках. Вот, смотри, — на экране — разноцветные флаги и искусные лодки, светящиеся головы драконов и множество самых разных людей. Улыбающаяся во всё лицо девочка на носу лодки, уставший мужчина с веслом, добродушная женщина, протягивающая только обёрнутые цзунцзы. Сотни огней и праздничные фейерверки, кричащие толпы и разноцветные лодки. — Выглядит довольно весело и красочно! Захвати меня в следующий раз с собой.       На столе тем временем появляется заказ. Сяо удивлённо смотрит на самый обычный сэндвич, однако Венти с невозмутимым видом пододвигает к нему тарелку, и выжидающе смотрит, положив голову на сложенные ладони. — Вкусно, — говорит Сяо, откусывая ещё один кусок. — А я о чём говорил!       Венти рассказывает о многом — автостопом по Европе и случайные знакомства, спасённый от дождя котёнок и украденная гитара из магазина антиквариата. Города, остающиеся в памяти всполохами закатов и разноцветными домиками, и люди, чьи рассказанные истории превращаются в песни. Венти болтает, ни на минуту ни умолкая, а Сяо смотрит на его улыбку и думает о том, как же легко поверить, что Венти — всего лишь сбежавший из дома мальчишка с двадцаткой долларов в кармане и гитарой в руках. Рассказывает о своих приключениях, не думая о том, куда же отправится завтра, смеётся, сидя с другом в кафе и показывая смазанные фотографии. Словно у них не тысячелетия за спиной и не было никогда всей той боли, словно они и правда самые обычные друзья, встретившиеся за обедом. В это порой даже хочется верить — к примеру, в такие моменты, как сейчас. Когда думаешь о том, что, может быть, всё это было не зря, и стоило таких вот дней, и о том, что Венти — удивительный и прекрасный, — до сих пор рядом, и всё действительно хорошо и… правильно? Потому что Сяо не смог бы остаться один, так бы и остался там, среди снегов и льдов, отказавшись открывать глаза. И это стало бы единственным решением, о котором он бы не пожалел. Вот только теперь это вовсе не важно, потому что Сяо невольно смеётся, слушая историю о забавном мальчишке, с которым Венти чуть не подрался из-за шутки про шляпу — вот только Венти так не спросил его имени, поэтому приходится звать его «гремлином»; не далеко от правды, если верить Венти. Жаль, Сяо особо рассказать в ответ нечего — впрочем, Венти и не настаивает. Глупо пытаться повторить то, что было разрушенное. Но иногда можно построить что-то совершенно новое на месте руин.       Сяо с удивлением отмечает, что разговор затянулся не на час и не два, а официантка уже недовольно косится на посетителей, повторяя, что время закрываться. Венти в ответ лишь пожимает плечами, а потом вдруг хитро улыбается, и Сяо видит озорные искры в чужих глазах. — Пойдём! — зовёт Венти, утягивая за собой в узкий переулок. Тёплый свет фонарей освещает темноту, редкие прохожие смеются, болтая на незнакомом языке. Сяо ускоряет шаг, догоняя Венти, и крепче сжимает чужие пальцы, идя следом. Вспыхивают неоновые вывески, точно по будильнику, а Венти идёт всё дальше, пока не замирает перед едва заметной лестницей вниз. Не знаешь заранее — не найдёшь сам. Венти перепрыгивает через ступеньки, и Сяо приходится поторопиться, чтобы не отстать. Лестница приводит к закрытой двери, из-за которой доносится тихая мелодия и вторящий ей звонкий голосок. Вот только слов никак не удаётся разобрать, пока наконец кто-то не открывает дверь на стук Венти. Внутри оказывается неожиданно уютный бар и небольшая сцена, подсвеченная огоньками в форме звёзд. Небольшая толпа негромко перешёптывается, поддерживая девушку на сцене бурными аплодисментами и криками. Сяо успевает заметить пару самодельных плакатов у одного особенного шумного парня, прежде чем переводит взгляд на сцену. И тут же бросает вопросительный взгляд на Венти — не показалось ведь? А тот лишь самодовольно усмехается, подталкивая ближе к сцене. Сяо и не сопротивляется; энергичный ритм врывается в мысли, а слова повторяются эхом в такт мелодии. Девушка лишь ярче улыбается, кружась на сцене, подпрыгивает, взмахивая забавными хвостиками. Ещё громче играет мелодия, а она лишь поёт всё смелее, не боясь направленных лишь на неё одну взглядов. Тонет в море восхищения, ничуть не смущаясь, улыбается каждому из зрителей, гордо подняв взгляд. И всё продолжает петь, не стесняясь собственных чувств в каждом слове, рассказывает историю с ведомым лишь ей одной концу.       А потом кто-то убавляет громкость, и девушка, едва заметно переводя дыхание, замирает на краю сцены, перехватывая крепче микрофон. — Та мечта, за которой гналась, сейчас пред тобой, шагни и схвати, — звонкий голос отдаётся от стен, и Сяо невольно кажется, что она смотрит прямо на него, — что пугает сможешь изменить, ты же не одна, не вешай нос, — толпа на мгновение смолкает, а девушка, подмигнув кому-то, резко оборачивается, и вновь на весь зал звучит музыка, а звонкий голос вторит ей, не боясь никого, — зачем другой притворяться, душу распахни, в завтрашний день, мы вместе откроем дверь!       Толпа взрывается аплодисментами, пока «певица», раскрасневшаяся и счастливая, спрыгивает со сцены, и тут же подхватывает её: кто-то протягивает ручки и блокноты, другие — хватаются за телефоны, видимо, умоляя о фотографии. А та, кажется, и не против — всё так же улыбается, не выпуская из рук ручки, корчит рожицы, щурясь от яркой вспышки. Сяо удивлённо моргает, замечая в этой толпе Венти; ему то зачем? Но он, как оказалось, лишь бросает пару слов девушке, перекрикивая фанатов, и та улыбается ещё шире, пока Венти, стащив у кого-то гитару, оказывается на сцене, отвешивая импровизированный поклон. Пододвигает ногой микрофон, задумчиво проводя по струнам. И улыбается, глядя лишь на Сяо.       Первый аккорд разрывает тишину. Сяо не знает мелодии, не знает и слов, но жадно ловит каждый звук, не в силах отвести взгляд. — Две птицы на проводах, — в каждой из песен Венти — история, и это всегда похоже на игру; давай, угадай, чей призрак притаился меж строк? Сяо угадывает в лучшем случае один раз из трёх, потому что жизнь Венти — встречи и расставания, случайные знакомства и покрытые пылью воспоминания, и узнать с его слов всех призраков его жизни невозможно. — Одна хочет улететь, а другая смотрит на неё с этих проводов, — Венти запрокидывает голову, поднимая взгляд наверх. И, даже сквозь потолок, видит — переплетение поломанных судеб и обманчивый блеск звёзд, вечное напоминание — вот что бывает, если самим переписать свою историю. — Говорит, что тоже хочет улететь, — а после переводит взгляд на Сяо, глаза в глаза, не боясь отражения чужой бездны в глубине зрачков; и Сяо понимает, что меж строк вовсе не призраки, — но она лжёт.       Сяо невольно вспоминает — письма-конверты и разноцветные марки, звонки с другого конца света и обещания встретиться, объятья-прощания и «мне это нужно». И каждый раз на повторе — за каждой встречей следует расставание, и вся вечность — лишь одно путешествие, ведь Венти никогда не сможет найти себе дом, а Сяо всегда будет ждать его, сколько бы времени не потребовалось.       Тонкие пальцы всё быстрее перебирают струны, и гитара поёт, вторя звонкому голосу Венти, помогая рассказать историю, что никогда не будет записана на страницах книг. И никто никогда не узнаёт её от начала до конца, ведь между ними — целая вечность, и вовсе не метафорическая. — Я поверю всему, — Венти на мгновение умолкает. незаметно делает глубокий вдох. Пальцы замирают. Мелодия затихает, — и не отпущу твою руку.       Это не обещание, потому что им никогда не были нужны обеты. Заместо них — снег вперемешку с пеплом на подкорке подсознания, горящие костры прошлого и вечность на двоих в пустом мире.       Сяо вспоминает, что они не одни, лишь когда толпа вокруг вновь взрывается аплодисментами. И это неожиданно смущает; словно кто-то услышал то, что было предназначено лишь им двоим. А Венти лишь весело смеётся, отвешивая шутливый поклон, соскакивает со сцены и пробирается к Сяо. а после крепко сжимает чужую ладонь; ты же понял, про что был эта песня, верно? — Это… было прекрасно, — Сяо сложно подобрать слова, но Венти и без того читает все его мысли: в глазах — немое восхищение и невысказанное спасибо-что-ты-со-мной-я-не-знаю-каково-без-и-не-хочу-знать. Абсолютное доверие; не важно, в каком мире мы будем, не важно, сколько веков сменят друг друга. И если тебе нужно сбежать, чтобы почувствовать себя свободным — беги. Только возвращайся. Ведь я буду ждать тебя. <…>       Сяо никогда не перестанет удивляться, как они умудряются иногда сталкиваться случайно посреди улицы. Одно дело, если вы живёте в одном городе, но не когда один не может усидеть на месте даже один день. Сяо всё же, хоть и с натяжкой, но может назвать свою квартирку в Гонконге «домом». В последний раз прожил там целых два года — вот только сейчас захотелось попутешествовать, так и оказался в Германии. Но уж точно не ожидал встретить тут Венти; люди назвали бы это судьбой, и Сяо уже сам готов поверить. — Желаете узнать вашу судьбу? — Сяо едва успевает остановиться, чтобы не влететь в буквально появившуюся из-под земли девушку, протягивающую ему рекламный листок, — заходите к нам, и я поведаю вам о приготовленных вам судьбою испытаниях и о буду— хей! моя шляпа!       Венти хватает его за руку, тут же бросаясь прочь от незнакомки, пытающейся догнать подхваченную порывом ветра шляпу, и забегает в первую попавшуюся дверь, за которой по чистой случайности оказывается бар. Облегчённый вдох следует только после того, как дверь наконец захлопывается, а Венти залпом выпивает коктейль, название которого Сяо даже не потрудился запоминать. — Что б ещё раз кого-то из этих повстречал! — громко заявляет Венти, кидая на стойку пару смятых купюр. — Вам повторить? Венти в ступоре смотрит на рыжего бармена, неловко застыв с бокалом в руках. — Да вы издеваетесь. Сяо, честное слово, сдерживает смех целых десять секунд.       Венти отыгрывается, когда Сяо зовёт его с собой в Китай, и чёрт знает под каким предлогом затаскивая Ганьюй в гости, а потом с довольной ухмылкой наблюдает, как Сяо пытается не называть ту кохаем. Сяо, к слову, оговаривается уже через пять минут. <…> — Давай отправимся в путешествие? — июль проносится мимо жаркими днями и раскалённым асфальтом, и август встречает росчерками падающих звёзд на тёмном небосводе и звонком в дверь посреди ночь. Венти радостно улыбается, вручая букет цветов, и Сяо вспоминает, что сегодня, кажется, праздник циси, день всех влюблённых, глупая забава для подростков, но Венти — и цветам, — он искренне рад, и вопросу отчего-то вовсе не удивлён. Словно всегда ждал его. — Куда? — А по всему свету. — Прямо сейчас? — Разве тебя что-то держит?       Венти заваливается внутрь, пока Сяо вытаскивает из шкафа потрёпанный рюкзак, и краем глаза наблюдает, как тот расстилает на столе карту. В рюкзак отправляются лишь пара самых необходимых вещей — одежда, деньги, камера да солнцезащитные очки. Вещи Венти валяются тут же у стола — небрежно кинул, стоило только зайти. Столь же потрёпанный рюкзак да гитара; Сяо искренне сомневается, что тот взял хотя бы деньги, но решает не спрашивать. Вместо этого Сяо подходит ко столу, обнимая со спины, и заглядывает через плечо. — Смотри, — Венти указывает пальцем на карту, рисуя видимый лишь ему маршрут, — сперва Китай. потом Япония. Индия. Россия. И так до Италии. а затем махнём в Америку. Что скажешь? — Ты ведь хочешь не просто путешествовать, верно? — Я хочу узнать конец истории, — Венти разворачивается к Сяо, и тот видит блеск угасших звёзд в чужих зрачках, — я никогда больше не буду её частью, но даже так я хочу знать финал, а, может, всего лишь новую главу. Да, не один из них уже не помнит начала, но не мы с тобой. Так почему бы не узнать, можно ли обмануть судьбу ещё раз? И это — словно ответ на давнее «почему». Тот вопрос, что раз за разом вертелся в мыслях там, среди тишины и снегов. Выжить, чтобы переписать собственную судьбу. Выжить, чтобы стать свободным. И узнать наконец конец истории разрушенного мира. — Так что, составишь компанию? И Сяо счастлив, что Венти — впервые — зовёт его с собой. Нельзя удержать ветер в ладони, но однажды, — пусть через века, да хоть тысячелетия, — он позовёт тебя с собой. И Сяо всегда откликнется на его зов.