Проигранная Война

Делаю затяжку. Едкий дым дешёвых сигарет наполняет мои лёгкие, душу и мысли. Задерживаю дыхание в тайной попытке задохнуться. Прикрываю карие глаза, скрытые пепельной чёлкой. – Вот бы задохнуться… – тяну гласные, выдыхая белый дым. Короткие пальцы сжимают только начатую, восьмую, сигарету. Открываю слишком узкие по стандартам красоты глаза, всматриваюсь в горизонт, который начинает светлеть и теплеть. 4:47 Никогда не любил утро. Слишком много утро приносило мне боль. Слишком часто я слышал: «Завтра утром всё будет по-другому!» Первый, совсем робкий и совсем негреющий, лучик солнца осветил мои сожжённые краской волосы в золотистый. Золотая чёрточка над горизонтом раздражала тем, что увеличивалась в ширине и в итоге должна была стать частью огненного диска, который грел наш кусок земли и воды, летающий где-то в невесомости. Потянувшись за недавно начатой бутылкой я с неудовольствием замечаю, что она почти пуста и от тога непривычно легка. Сегодня суббота. Большинство людишек даже не появятся под солнцем до полудня. Но не я. Встаю, немного пошатываясь от приятной лёгкости головы, размахивая сигаретой и бутылкой. Делаю шаг по кромке крыши многоэтажного дома, который скрывал в себе множество жилых помещений. Делаю шаг, смотря в рассветное ненавистное небо, улыбаюсь. Делаю шаг, прикладываю к пухлым губам горлышко, глотаю обжигающий пищевод напиток, глотаю. Делаю шаг, сердце отчаянно бьётся в неровном ритме, приставляю к губам сигарету, затягиваю.

«– Ты? Чимин, как ты мог подумать, что я смогу полюбить тебя?

– Но то письмо?..

– Я перепутал шкафчики. Твой и Миен. Я её люблю. А ты мне противен.»

Кружусь, лениво перебирая ослабевшими в миг ногами, почти на краю, почти на том свете. Смеюсь, захлёбываясь своими же слезами и теряя остатки сил, почти громко, почти шёпотом. Падаю, приземляясь лицом к восходящему солнцу, почти падая, почти умирая. Никто не вбегает на крышу, чтобы спасти от боли. Никто не обнимает, чтобы успокоить умирающего от сигарет и алкоголя парня. Никто не замечает, что парень уже полгода на таблетках, воде и таймерах, которые говорят, что пора съесть яблоко, дабы не упасть в обморок перед знакомыми. Никто. Солёные капли в который раз за сутки засыхают прямо на щеках, оставляя чуть белые дорожки и временное опустошение.

«– Вы посмотрите на него! Да ты свинья, Пак!

– Хватит, пожалуйста.

– Юнги, а ты что скажешь?

– Согласен, он похож на свинью, которые откормили на убой.»

И я больше ни разу не прикоснулся к еде без слёз. Я больше ни разу не смог съесть что-то, что имело большую калорийность чем яблоко. Я больше ни разу не посмотрел на еду с голодом. Исчез этот голод. Почти на полгода исчез. Я прижимаю горлышко к губам, откидываю голову назад, выпивая остатки. Жмурюсь, не то от слёз, не то от жгучести градусов. Подставляю последнюю сигарету к губам, делаю максимальную затяжку, закашлялся. Слёзы вновь скопились в уголках глаз. Когда же вы высохните? Неужто только после моей безвременной кончины? Встаю, откидывая сигарету почти законченную, на слабые ноги и нехотя шагаю к выходу с крыши. Сегодня последняя встреча с Техёном и Намджуном. Если не попрощаться, то поблагодарить за годы дружбы я обязан как минимум. Надо привести себя в человеческий, или хотя бы рядом, вид.

***

Сжимаю рукава слишком длинного свитера, который закрывал кости и бледную кожу, переминаясь с ноги на ногу около парка, где захотели встретиться друзья. В наушниках какой-то английский реп с примесью вокала. Возможно, Юнги-хёну понравилось бы, ему нравиться подобная музыка. А ещё ему нравилось гулять до утра по спящему городу, сочиняя новую лирику для любимой девушки. Я знаю, видел, когда сидел на крыше и смотрел на звёзды и мечтал о любви хёна. Сердце болезненно сжимается, заставляя прижать маленький кулак к груди. Глаза, покрасневшие белками от разрыва мельчайших капилляров, резались о слишком яркий свет. Внезапная нехватка воздуха и вытекшее из этого головокружение заставили прислониться спиной к серебристой ограде парка и глубоко задышать. Алкоголь делал своё дело, убивая мой организм. – Чимин! – голос Намджуна заставил выпрямиться и напрячься. – Джун-хён! – слабо улыбнулся я и махнул рукой подходящему ко мне другу. Парень накинулся на меня со своими медвежьими тёплыми объятиями, которые раньше дарили чувство полнейшего счастья и спокойствия. Хён всегда мудрый, почти всегда спокойный и изредка недовольный. Золото, а не человек. – Ты так исхудал! – то ли недовольно, то ли поражённо, а возможно и то, и то вместе, проговорил Нам, сжимая меня. – Я много занимаюсь. – … селфхардом и самоуничтожением, но тебе не стоит беспокоиться. – А Техён не с тобой? Вы же хотели вместе… – Он дома, немного простудился. Ты не против, если мы пойдём к нам с Тэ и попьём там чая? – Нет. Конечно нет. Я совсем не против.

***

– Так ты решил не поступать пока что на практику? – рассказ Техёна про его учёбы затянулся почти на три часа, но не был от этого скучным или нудным. Мы давно не виделись и даже не списывались. Было приятно узнать новости жизни друга и его, как я узнал буквально полчаса назад, парня Джуна. Эта парочка была слишком уютной и домашней для моего искалеченного сердца, но слишком дорогой душе, которая искренне светилась радостью за друзей. Сжимаю в руках свой кофе без сахара, внимательно вслушиваясь в каждый звук, который издаёт друг. У Тэ приятный голос, который нравился мне с самого начала знакомства. Не то что мой писклявый визг, который приводил Юнги-хёна в раздражение. – Нет, я решил, что нам с Намом подумалось что, хотим побыть вместе до его практики, она в августе. Я, так прикинул, что тоже хотел бы стажироваться в музее в августе. А ты как? Ты же, насколько я помню, хотел пойти в танцевальный спорт. Я поджал губы и пожал острыми плечами, скрывающимися под безразмерными худи и футболкой. Что я могу ответить на его простой вопрос? – Я не смог поступить. Не прошёл осмотр. – В каком таком смысле не прошёл?! Да ты же… – очень бурно начал Техён, но я прервал его. – Они сказали, что у меня нет тех данных, которые могли быть присущи великому танцору, а невеликие им не интересны. – спокойно возразил я, отпивая горькую смесь кипятка и зёрен. – Твари они, Чимин-и, твари. А ты самая сладкая булка Кореи и самый великий душой человек. – недовольно констатировал Ким, отпивая своё какао. «Булка»? Неужели я всё ещё ассоциируюсь у людей с чем-то мучным? Неужели в их глазах я всё ещё такой же жалкий жирный Чимин? Внезапно хлопнула входная дверь. Это, верно, Намджун вернулся из магазина, куда ходил за сладким для Техёна. Мягкая улыбка тронула мои потрескавшиеся губы. Они любили так открыто и чисто, что вызывали зависть и желание продолжения их счастья. Их небольшая квартира, которая была пропитана уютом, пониманием и спокойствием, «согревала» моё продрогшее сердце своими кофейными стенами и фисташковой мебелью. – Джун-и! – Техён сразу бросился к любимому, ластясь и улыбаясь так счастливо, так сладко, что хотелось расплакаться прямо тут. – Мы дома! «Мы»? что это зна... – Юнги, иди поздоровайся с... Нет, нет, нет, нет. Не сейчас и не здесь! Мои глаза забегали по небольшому пространству кухни. Если я увижу его, то сразу же расплачусь. Или умру прямо на месте. Из прихожей появляется тёмная макушка Юнги-хёна, который своим вечно сонно-недовольным видом сжигает мои сердце, душу и мысли. Его глаза, цвета чистого экспрессо, бледная кожа, чуть сморщенный нос и сонный взгляд выжигают автопортрет в моеё душе, влюбляя ещё сильнее. – Ты кто?.. – неужели он не помнит меня?.. – Чимин. Пак Чимин. – тихо, боясь разозлить хёна, ответил я, слезая со стула. Надо уходить, пока я не расплакался прямо при нём. – Чимин? Тот который… – Да, тот который свинья, откормленная на убой. – кивнул я, проходя мимо Мина и стараясь не вдыхать его древесный одеколон, который мог довести меня до того света за считанные мгновения. Натыкаясь на обнимающихся Кимов, я чувствую, как в горле появляется ком, казалось бы, уже засохших слёз. – Джун-хён, Те, мне что-то совсем пора. Пока, будьте счастливы. – пройдя мимо них сообщил и попросил я, выбегая из квартиры и забывая о куртке.

***

Сердце стучит где-то в горле, а глаза наполняются жгучими слезами. И вновь я на крыше. Стою почти на краю, покачиваясь от сильного ветра и разрывающих меня чувств. Где-то позади меня валяется телефон с 10-ю пропущенными от Джуна и 67-ю от Техёна. Они, возможно, волнуются сильно или, хочется верить, беспокоятся за меня сильно. По щекам бегут непрошенные слёзы, в груди пустота, которая оглушила меня своей тишиной. – Любовь — это не всегда хорошо и весело. Иногда это заранее проигранная война, которую развязали чувства. Но кто мог знать, что на этой войне слова-пули убивают столь мучительно и долго? Кто мог знать, что моя любовь — его оружие, которое убивает меня?! — шептал я, срывая голосовые связки и сжимаясь сердцем. — Не смогу! Не вывожу! И я делаю шаг. Шаг вперёд, к будущему. К моему будущему…

***

— Джун, а ты не дашь мне номер Чимина? Я бы хотел извиниться за прошлое. Я много чего ему наговорил. — Юнги сидел на диванчике в гостинной Кимов, которые были слишком молчаливы и грустные. Техён всхлипывает, прижимаясь к Намджуну ближе. Тот, в свою очередь, обнимает парня, поглаживая второй рукой. — Номер я могу дать, но тебе не ответят. — Почему? — Его больше нет. — судорожный выдох Джуна и гробовая тишина. — Когда… — В тот день, когда ты зашёл к нам и вы встретились на кухне. И вновь тишина. Угнетающая, почти свинцовая. Она давит на всех присутствующих, заставляя их задуматься. «Что случилось с Чимином такого, что он покочил с жизнью?»