тактильно близки

Взгляд трогательный и всё такой же влюблённый. Скучал. Левое плечо и тонкая ключица обнажены растянутой футболкой партнёра. Серёжа перебирает густые пряди тёмных волос, прижимается к тёплой спине, улыбается сонно. Олег за кухонным столом не пытается скрывать того, как его размазывает с этих прикосновений, но усердно продолжает составлять список покупок к Новому Году. Они провели последние две недели раздельно. Олег прогнулся под Громом ещё раз, сопровождаемый мягким подталкиванием Серёжи в спину, и пошёл на кастинги. Волков боялся. Боялся быть там. Боялся, что без Серёжи рядом не сможет. Боялся, хотя понимал как это глупо. Съёмки не приносили удовольствия, но поставили точку. Он может, Серёжа дождётся, прошлое осталось в прошлом. — Глинтвейн почти готов, — подмечает Разумовский, касаясь мочки его уха мягко-мягко. На кухне светло и уютно, над вытяжкой драматично висит одна зелёная мишурина, которую Волков педантично согласился повесить только с третьего раза. Квартира, снятая совсем недавно, ощущалась как новый шаг в новую жизнь. Серёже нравилось здесь быть, мама звала с собой в отпуск, но он уговорил оставить его на ответственности Олега и отца Марго, с которым она была хорошо знакома. — Мне осталось немного, — Волков сосредоточен и прерываться не торопится, аккуратно оставляет пару сдержанных прикосновений на одной из рук, которые так трепетно оглаживают его плечи. — Мы поедем на каток? — Серёжа осторожно предлагает, шкоднически целует мягкие губы Волкова своими потрескавшимися — не пользуется гигиеничками, которые ему то и дело подсовывают в карман. Всё честно, у Олега колючая щетина, у него искусанные губы. — Я хотел давно… Они целуются сначала буднично, отрывисто, но увлекаются. Требовательные руки тянут Разумовского за талию и в пару секунд заставляют занять своё место на коленях в обтягивающих джинсах. Он на всё это безобразие только взволнованно вздыхает, — Откуда в тебе столько энергии? — Волков открыто усмехается и по-свойски сжимает бёдра, пока Серёжа мажет поцелуями по его шее, пряча румянец, заливший щёки. — Меня ещё и на кино хватит, на задний ряд, — он смущенно шепчет, выцеловывает за ухом, знает, где Олегу особенно чувствительно. У Волкова воздух из лёгких выбивает от наглых, неожиданных и несвоевременных действий. Но он только откидывает голову, выдыхая. Научил, теперь удивляется, что его так легко подлавливают. — Всё что захочешь, чудовище, — Олег откидывает голову, подставляет открытую отсутствием высокого горла водолазки шею. — Если будем продолжать в том же духе, то я забуду вписать в список горошек и оливье мы будем есть без него, — Волков упрекает, готовый, кажется, отказаться и от картофеля в салате за такие ласки. — Если будем продолжать в том же духе, то не вылезем из постели сегодня… Но я не против, — Серёжа отрывается, дыша чуть тяжеловато, руки Олега сжимаются уже ощутимо. — У меня на горох аллергия, — нарочно неловко пожимает плечами, вскидывая голову. Олег кивает, притягивает его к себе ближе, прижимаясь к грудью. — Погоди, ты назвал меня «чудовищем»? — Разумовский возмущённо вскидывает бровь, давит своему учителю французского на плечи, отодвигаясь. — А ещё недавно кликал «ма шери», — он закатывает глаза и, театрально разочарованно вздыхая, совершает попытки слезть. — Ты скучаешь по пробникам? — Волков мурлычет как кот, удерживает, напоминая грубым приложением силы в районе ягодиц про свою нелюбовь к капризам, когда впереди ещё много дел. — Ну всё, — Серёжа фырчит, дурачится, кладёт голову ему на плечо, шмыгая простуженным носом, за что получает ещё и резкий шлепок, бонусом к угрозам французским. Волков наклоняется над его ухом, обжигая дыханием бледную кожу с потухшими к зиме веснушками, говорит бархатно и интимно: — Пулей наливай глинтвейн в термос, нам пора выходить, — он выжидающе смотрит на парня в своих объятиях, поглаживая по спине, и тот с разочарованным вздохом слезает. Год кончается, мысли о том, сколько за него успело произойти, одновременно пугают и чаруют. Пугают больше. У них всё первый раз вместе, первый декабрь, первая курица в маринаде, первая гирлянда на шее, сопровождаемая угрозами, если Волков включит третью часть Гарри Поттера четвертый раз. Серёжа избегает этих мыслей о будущем, живёт сегодня, как множество раз просил Олег. Было много, будет ещё больше. — Ты кататься хоть умеешь? — Волков идеально заворачивает на парковку, приглушая колонку, из которой на репите разливается Last Christmas. Он опускает ладонь на чужую щёку, чтобы украсть поцелуй, который они теперь нескоро смогут себе позволить. — Не-а, — Серёжа отвлекается от телефона, пожимает плечами. — Но я очень легкообучаемый, — его губы приторно сладкие от бальзама с апельсином и корицей, нанесённым перед выходом Олегом собственноручно. — Да знаю я, — Волков кусает его за губу с оттяжкой. — Сначала покупки, потом каток. Серёжа мычит обиженно, когда Олег отрывается. Волков смотрит на него испытывающе, заправляет рыжую прядь за ухо, царапает раковину, оттягивает мочку. — Где в нашем расписании глинтвейн? — Разумовский поправляет капюшон, тая под напористостью своего мужчины. — Там, где мне не придётся быть за рулём, — Волков отстёгивает ремень и выходит из машины первым. — Понятно, я сегодня один алкоголик, — Серёжа хлопает дверцей и тут же поскальзывается, удерживается чудом, гололёд — вечный спутник декабря. — Ты и без него еле стоишь, — Волков усмехается, но, заблокировав машину, протягивает парню руку. — Sois prudent, mon garçon, — кидает украдкой. День тянется сумасбродно, за несколько часов список того, что необходимо к Новому Году, увеличился в несколько раз, с лёгкой руки Олега. Серёжа крепится, но когда его загоняют в магазин нижнего белья якобы за аромасвечами, а потом пихают в примерочную и заставляют перемерить с десяток хлопковых пижам с принтами от волков до лис возле новогодних ёлок, терпелка лопается. — J'ai une offre que tu ne peux pas refuser. Je vais dormir nu, — Разумовский хныкает, зная, что никто больше не поймёт. Волков не выдерживает и заходит к нему в примерочную, ловко задёргивая шторку. Они играют в гляделки, Серёжа смотрит в карие глаза, которые любил сравнивать с цветом чёрного чая и старых книг, непоколебимо, но плывёт в секунду, неловко касается своей шеи. — Сhéri, ты думаешь, что в твоём гениальном плане есть хоть малая доля реалистичности? — Олег рычит, — Давай вот эту возьмём? — он накрывает висок парня губами, поправляя вырез его кофты со снеговиками. Каждый раз, когда Серёжа совершал попытки смутить своего мужчину, этот мужчина смущал его намного сильнее, а потом раскладывал на большой двуспальной кровати. — Олег… — Разумовский нарочно тянет, отворачивается спиной, прежде чем снять кофту, чтобы это выглядело не окончательно как стриптиз, — Если ты… Волков целует его в шею, накрывая бедра руками. — Вообще было нечестно, — Серёжа откидывает голову в сторону, подставляясь под прикосновения. — Тебе нравится пижама? — Олег мажет губами, оставляет быстро наливающиеся алым засосы. — О-о-очень, — он успевает прогнуться в спине, но Волков уже отстраняется. — Значит купим, переодевайся. Они выходят из магазина с двумя пакетами. Один — пижама, второй Олег комментировать отказался — «дома узнаешь». Весь торговый комплекс окружает предновогодняя суета, очереди огромные, музыка избитая. Но всё кажется очень правильным и родным. Волков шнурует Серёжины коньки, пока тот вглядывается в лица вокруг, боясь наткнуться на кого-то знакомого, поза всё же компрометирующая. — Подгибай колени и смотри только мне в глаза, — Олег улыбается понимающе и поддерживающе, когда Разумовский делает первые шаги на лёд. Серёжа тонет в нём, находит уверенность, которой не хватает в себе. Опирается на крепкие руки, робко улыбается. — Я очень боюсь упасть, — он двигается увереннее, чем звучит, кивает Волкову, который едет спиной. Пока Олег выбирал покрывало на кровать, которое очень срочно ему понадобилось, Серёжа успел налакаться из термоса. Не критично, но ощутимо. Ноги разъезжались, улыбка была чуть ярче обычной. Волков заметит, только если они будут целоваться, чего не должно случится по причине «общество». — Я буду ловить, — Олег тормозит у бортика и, оставив там вцепившегося в перила Разумовского, показывает, как ехать, убирая руки за спину и вздёргивая подбородок. — Давай ко мне, — он лукаво подзывает, жестом повторяя просьбу, замирает в паре метров от Серёжи, от тонкого Серёжи с горящими глазами. — Лови, — Разумовский со всей старательностью катится, неловко дрыгая руками себе в помощь, но Волков только отдаляется — едет спиной. Серёжа чертыхается, но не может не любоваться. Правило «смотри в глаза Олегу» становится правилом «смотри, какой Олег у тебя красивый». — Верни меня к бортику, — Серёжа скулит, наконец хватая Волкова. Хватая в прямом смысле. Он, тяжело пыхтя, врезается головой в грудную клетку и обхватывает руками торс. Тепло, мягко, надёжно, здесь его место. — Мы так далеко не уедем, — Волков справедливо подмечает, с трудом отбирает его от себя, берёт за руку и катит к перилам. — Устал, — нарочно тяжело вздыхает Серёжа и стаскивает резинку с длинных волос. — Не устал, поехали, — Олег как будто пропускает мимо себя жалобы, хватает его и везёт своими усилиями. Он виртуозен, твёрд, красив. Его жесты, его прикосновения и краткое «charmant», в котором больше, чем приевшееся обращение. Даже его грубость, точная и уместная. Всегда в меру. — Мне так больше нравится… Медные пряди развиваются потоком воздуха, коньки характерно шумят, заливистый смех детей заполняет всё. Скорость пропитана адреналином. Спустя час Серёжа очень неплохо едет самостоятельно. Волков, довольный, как кот, своими преподавательскими успехами, катится рядом, рассказывая очередную историю из студенческой жизни. Разумовский очарованно смотрит, едва слушая, кажется, Олег уже рассказывал её. — Бля-ять. Серёжа падает, тянет Волкова за рукав, но утягивает его по итогу за собой. — Первое падение — самое важное, — Олег невозмутимо сидит на льду. — Порядок? — он касается Серёжиного плеча, но тот дёргает им, спихивая руку. — Ты обещал поймать, — он бурчит, неумело пытаясь встать и только разъезжаясь на льду обратно. — Что со мной не так? — с тяжёлым вздохом он переходит в сидячие состояние из лежачего, касаясь рукой рассечённой губы и тут же стыдливо пряча её, увидев кровь. — Падения — это нормально, — Волков замечает ссадину, аккуратно тянет его за подбородок, чтобы рассмотреть. — Теперь целоваться не сможем, — Разумовский одёргивается от ладони. — Я очень расстроился, — непрошеные слезы собираются в уголках глаз, больно, обидно, неприятно. — Хоть сейчас поцелую, — уверенно вздёргивает брови Волков и не слишком грациозно пододвигается. Серёжа смешно недоверчиво ведёт глазами по острым чертам лица, откидываясь назад на лёд: — Жжёт, — кивает, ёжась от отдающей в копчик боли. — Давай домой? — Хорошо, — Волков встаёт первым и протягивает руку, но Серёжа цепляется, отряхивает бёдра от снега, пока Олег уже спокойно едет дальше. На лавке Волков снова берёт ответственность за обе пары, ловко разбирается со шнурками чужого конька, нога владельца которого на его бедре. Серёжа уже на так смущён, водит носком из стороны в сторону. — Сейчас сам будешь, — Олег хлопает по лодыжке, защищённой только носком, поднимая взгляд. — Да всё, — щенячьи глаза из-под густых ресниц сопровождают невинные интонации. — Где ты научился кататься? — только сейчас спрашивает, когда уже попробовал лёд носом на вкус. — Профессионально занимался фигуркой до двенадцати лет, — Волков кусает губу, стягивая второй конёк и унося его в гардероб, чтобы обменять на куртки. Серёжа замирает на месте, хлопая глазами и сдувая чёлку с лица. Сколько ещё рандомных фактов о прошлом Олега ему предстоит узнать? Почему прошлое Олега такое… большое? — И почему ушёл? — Разумовский уточняет, только спустя десять минут, когда они уже тянутся в сторону парковки, снова прикладываясь к трубочке термоса. — Ты чувствуешь, как медленно спиваешься? — Волков выгибает бровь, отнимая термос и делает пару глотков обжигающего напитка. — С кем поведёшься… *** — Pas de sentiment de déjà vu? — Олег коленом расталкивает ноги Серёжи, обиженно сидящего на кухонном столе, и устраивается между них. — Совсем немного, — Разумовский грустно улыбается, поджимая губы. Он продолжает вливать в себя глинтвейн, но Волков урывает поцелуй, забирая заодно алкоголь прямо изо рта. — Обработаю, потом будешь нелегальничать дальше, — Олег утыкается своим лбом в чужой и отбирает стакан под тяжёлый вздох. — Maintenant, je sens, — Серёжа прикрывает глаза устало. — Извини, что создаю проблемы, — он осторожно целует Волкова в щёку, потом в загривок. Для него это первые праздники, которые проходят по-настоящему. Когда ёлка до потолка не из пластика, когда куча подарков, когда оливье целый таз, можно есть до обращения президента. — Tu ne crées pas de problèmes, tu remplis ma vie de sens, — уверен в том, что говорит. — Merci pour cela, — взгляд самый чистый и искренний, какой может быть. У Олега кольца в заднем кармане, парные, с гравировкой. — Je t’aime, — в горле пересыхает. — Tu m’es très cher, — ноги обхватывают чужой торс. У Серёжи в рюкзаке коробка со всем, что он до мурашек хочет подарить ему — блокнот с кучей фраз, рисунков, записей с их историями и фотографиями; длинные атласные ленты молочного цвета — Волкову нравятся свои зафиксированные запястья; любимый шоколад, любимое кофе, несколько пар носков с цитатами с «ауф» на конце, сердечко из открывашек от банок энергетиков и снеговик из них же. Объятия случайные, крепкие и одновременно хрупкие.