тактильно близки

Серёжа игриво водит носом по шее Олега, жмётся к нему, прикрывая глаза. Наслаждаются этой возможностью побыть наедине, выдавшейся впервые за неделю беспросветной работы и учёбы. Расслабляется в обволакивающих руках, прикрывает усталые глаза длинными ресницами, упивается моментом. — Я скучал, — шепчет парень и притягивает Волкова к себе ещё ближе, когда ближе уже некуда, отдаёт вес тела и всё напряжение. — Я тоже очень скучал, cher, — Олег осторожно гладит его по спине, второй рукой зарывается в волосы, тянет за длинные пряди, подставляет шею под последующие укусы и поцелуи. — Ты очень нежный, — мурлычет на ухо. Они заперлись в кладовке Волкова после тяжелого дня. Рабочая суббота была пережита, классы и коридоры пусты, а два глупых и страшно заёбанных романтика прятались от жестокого мира и его ноябрьского ливня здесь, вместе. Когда они впервые сюда пришли, робкое «Ты сюда кого-то до меня водил?» от Серёжи обрушилось на преподавателя и откровенно испугало, удивило. Они, кажется, сразу условились на берегу — всё по-взрослому, без детского чувства собственничества. Олег тогда ответил, ничем не выдавая свою взволнованность вопросом, что никого до него здесь не обнимал. А дальше абсолютно ничего. Тишина. Разумовский как будто забыл о том, что вообще что-то спросил, изучающие водил по томикам русской классики, сложенными ровными стопками и перемешанными с материалами по подготовке к экзаменам. — Сколько ты спал? — Олег чувствует, как тело юноши в его руках мякнет, сажает Серёжу на письменный стол, на котором, помимо задницы парня, были стопки документов и пара кактусов сомнительной формы, коленом разводит его ноги в стороны, привычно заходя между. — Много, — Разумовский наигранно таинственно улыбается, накрывает губы преподавателя своими. Единственный нюанс — воздуха в какой-то момент перестанет хватать, и поцелуй придётся остановить, а диалог продолжить, они оба знают. Но сейчас Серёжа цепкими ногтям уже впивается через тонкую ткань в спину Олега, который обводит пальцами его покрасневшие щёки с очарованностью и той самой детской влюбленностью, которая идёт с ними нога в ногу и оставляет отпечаток на каждом жесте. — Сколько? — Олег знает своего молодого человека, знает своего ученика французского, знает своего несовершеннолетнего любовника в подобных делах великолепно, натаскался уже, выучил, что за этим «много» ничего хорошего нет. — Четыре с половиной часа, — Серёжа виновато начинает теребить ткань рубашки Олега, уже готов уверять, что чувствует он себя вполне себе по-человечески и злиться не нужно, но Волков начинает говорить раньше. — Я тебя попросил лечь раньше, чтобы провести день хорошо — без твоих головных болей, бесконечной ломоты в теле и капризов, — Волков недовольно поджимает губы, отрываясь. Олег злится сейчас, эта эмоция для него очень редка, но когда случается — страшно до одури всем. Серёжа ёжится только от того, как Волков на него смотрит, ком тошноты сразу в горле застывает. — Извини, я не нарочно, не рассчитал время, — парень поднимает виноватый взгляд из-под ресниц, только чтобы тут же опустить, столкнувшись с потемневшим Волковским. — Повернись спиной, пожалуйста, — Олег сдерживается, тянет слова, губы сжимает в ровную полоску. — Олег? — Серёжа сползает со стола, становясь на ноги, хватает его за запястья, притягивает их к себе, к грудной клетке его руки прижимает. — Олеж, давай не будем? Я не буду больше тебя злить, — румянец заливает щёки, Серёжа пытается свести момент, извернуться, поднимает взгляд на Волкова, смотрящего с укором. Стыд отдаётся мурашками во всём теле. — Повернись спиной, пожалуйста, — преподаватель говорит на выдохе, строгость в голосе звучит не так опасно, но ослушаться его сейчас ещё раз — отвратительная задумка. Серёжа, шумно сглатывая, разворачивается. Очевидно, что сейчас произойдёт, Волков не раз в шутку угрожал, так что сомнений не оставалось, но парень почему-то слушается, даже наклоняется вперёд без пререканий, когда ладонь Олега, одновременно пугающая сейчас и родная, надавливает на плечи. — Я тебя предупреждал не раз, — Волков спускается рукой на бёдра парня, оглаживает. — Расслабься, — говорит, когда чувствует, как Серёжа под ним напряжён. — Расслабься, говорю, — не даёт ему больше ни секунды, шлёпает с силой и оттяжкой. Разумовский ёжится, вжимается в стол под собой, чудом сдерживает вскрик. Не говорит ничего, сопит, утыкаясь носом в дерево. В любой момент может уйти, он не перестаёт себе это повторять, сжимая длинные пальцы пианиста на краю. Готовится терпеть. — Приподнимись, сharmant, — Волков под удивлённый всхлип Серёжи просовывает руки под между его телом, расстёгивает ширинку парня и пуговицу над ней, сдергивает до колен вместе с бельём. — Отлично, спасибо, — оставляет звонкий удар, который, по теперь по обнажённой коже, ощущается значительно ярче. — Больно, — Серёжа не замечает, как слово срывается с губ, а руки в стороны расходятся, он прогибается в спине. — Ещё пятнадцать, — Волков задирает рубашку, коротко целуя в районе поясницы, — справишься? Разумовский вздрагивает от этой внезапной нежности, поддаётся бёдрами назад. — Серёж, — он сказал вновь пугающе строго, попытался развернуть лицо Серёжи на себя, но тот одёрнулся, грудью ещё больше вжимаясь в твёрдую поверхность. — Справлюсь, — голос тихий, но твёрдый. Своё положение Серёжа осознаёт на третьем ударе, который впечатывается в уже порозовевшую от предыдущих двух кожу. Волков бесстыдно бьёт по одному и тому же месту, заставляя парня вдвойне чувствовать. Разумовский, давя всхлипы, пытается думать о чём-то другом, о чём угодно, только не о том, как бьёт Олег: с оттяжкой, с правильного и всегда одинаково размаха, ритмично и точно. У Серёжи не получается отвлечься от мыслей. — Слишком извиваешься, — у Волкова голос не дрожит, заставляет Серёжу замереть, опустив массивную ладонь на его талию. У Олега руки тёплые, мягкие, осторожные, тяжёлые. Слишком правильный и высчитанный в каждом жесте и прикосновении, в каждом слове и интонации. — Я не могу больше, — парень давится своим же всхлипом, пытается слёзы стереть с покрасневших щёк, но только больше размазывает. — Можешь, — Олег отрезает, подтверждая фразу очередным обжигающим ударом. Серёжа вскрикивает, сжимая кулаки до белеющих, костяшек. — Тише, потерпи. Разумовскому остаётся только тихо хныкнуть, смаргивая бесконечные слёзы. От того, как Волков вставляет, очевидно, искренние заботливые фразы, только хуже. Только больше стыд одолевает. Серёжа мычит безвольно на последних ударах, не замечает, как влага с щёк пропадает, потому что слёзы сцеловывают чьи-то мягкие губы. Плачет от этого ещё больше, жаль, что всё так получилось, но ощущений сейчас слишком много. Возвращение во что-то похожее на осознанность происходит позже, он уже сидит на столе, как и получасом ранее, неосознанно болтает ногами, почти восстановив дыхание. Наблюдает, как Волков притягивает его руки к своим губам и целует, много целует. Костяшки, родинки, каждый изгиб — ничего не оставляет без внимания. Разумовский наблюдается как заворожённый, чувствует эти влажные мягкие касания. Олег явно немного отошёл, этот несложный тактильный жест всегда так влиял, если он, конечно, захочет. Сейчас кулаки сжимались не так крепко, а глаза горели не так ярко. Каждым поцелуем как будто ожог оставляет.

***

Олег заваривает растворимый кофе, себе добавляет немного корицы, Серёже делает максимально некрепкий и льёт неприлично много молока — парня может повести от большого обилия кофеина. — Проснулся, charmant? — Волков оставляет кружки на комоде, присаживаясь на край кровати. Атмосфера нежного совместного утра. Большая кровать с кучей подушек Олега, который сейчас нарочито небрежно поправлял отросшие волосы — никак не мог найти времени на то, чтобы подстричься. — Проснулся, — Серёжа неловко выдыхает слово, не спуская с Волкова внимательных глаз, подбирает под себя ноги. — Голоден? — Олег спрашивает, по бедру себя хлопает, подзывая. Не знает, какие мурашки на коже у парня из-за этого жеста, но от Серёжиной наигранной незаинтересованности не остаётся ничего. Парень пододвигается ближе, поджимая губы, чтобы скрыть тот факт, что боль в бёдрах на каждое движение всё ещё доставляет массу дискомфорта. — Вообще нет, — Разумовский кладёт голову Волкову на колени, расслабляясь наконец, когда мужчина начинает гладить его по волосам. Олег после пары минут тишины на то, чтобы Серёжа проснулся, заботливо убирает с его лица чёлку, которую сам же растрепал, и смотрит в голубые раскрасневшиеся глаза — заплаканные. — Солнце, — Олег утыкается головой в его плечи, бодаясь, — если хочешь, мы можем отменить всё сейчас и остаться дома, ты отдохнёшь, — говорит ласково, целует за ухом, как парень любит. — Не хочу, — Серёжа извивается под горячим дыханием и мокрыми губами. — Щекотно очень. Волков не слушает, исцеловывает ухо и за ним, за мочку кусает, зализывает за собой. Удерживает, на даёт Серёже вырваться из мягких прикосновений и бесконечного и неконтролируемого смеха. — Хочу вот так вот по утрам, каждое утро, — парень лениво хнычет, переворачиваясь на живот, когда Олег объявляет завершение «войны», — а не пара часов сна днём в особо тяжёлый день. — Ещё полгода, ты знаешь, экзамены, твоё совершеннолетие, — зачем-то поясняет уже не раз обговоренное преподаватель, пользуясь случаем, разминая затёкшие мышцы спины Серёжи. — Всё ещё будет. Новая съёмная квартира, путешествия, ароматические свечи и дорогое, но жутко невкусное вино. — Познакомишь меня со своими друзьями во Франции? — Серёжа кусает губы, нежась под сильными руками. — Им понравится твой акцент, — Олег кусает его за ухо легонько. — Много я спал? — парень поднимается, убирая волосы в хвост. — Не критично, — наблюдает за ним внимательно, как будто ищет там что-то, — но лучше поторопимся.

***

— А это тебе чем не нравится? — Разумовский плюхается в очередное кресло в икее, на этот раз в светло-бежевое. — Оно же откровенно не очень, — Волков катит тележку, подхватывая парня под локоть. — Хорошо, какое ты хочешь? Может, фиолетовое возьмём? Оно милое, — Серёжа озадаченно рассматривает кресло, находящееся в выставочном варианте детской для девочек, но Олег уходит дальше, к какому-то стеллажу со всеми видами поварёшек. — Может, тебе вообще кресло не надо? — Серёжа укладывает голову ему на плечо. — Купим ещё пару-тройку поварёшек, тёрку и сотейник, знал бы я ещё, что такое сотейник, и пойдём домой. Разумовский складывает руки за спиной. Не уверен, что может позволить себе эту вольность на людях, хотя голова на плече, такая мелочь. Олег, кажется, совсем не парится, только закидывает свои «штучки-приколюшки для готовки», как называл их Серёжа, в корзину. — Прекрати, это очень важное решение, я оттягиваю момент, — Волков вздёргивает уголки губ, возвращаясь к мебели. — Поэтому ты решил снова набрать себе пластмассы? Ты знаешь, как она загрязняет природу? — Парень невозмутим, снова усаживается на первое попавшееся кресло. — Удобно? — Олег ощупывает кожу, обходят предмет по кругу. — Да, — Серёжа сглатывает, внимательно наблюдает за Волковым, который явно не случайно обжигает его шею дыханием. — Ещё одна придирка к моим половникам, и готовить я буду только тушеные овощи и фасолевые котлеты, — Олег хитро щурит глаза, когда парень вздыхает, понимая, что выбирать ему не приходится. — Кресло нравится? — Нравится, — он наигранно обиженно раздувает ноздри, уступая место Волкову, но, кажется, тот не особо стремится садиться. — Тогда берём, — Олег разглядывает довольно большое коричневое кожаное кресло. — Запиши или сфоткай номер. — А ты к половникам? — Серёжа слушается, провожая Волкова, решившего всё же взять лопатки, взглядом. Они ходят ещё час, прежде чем проходят хотя бы половину. В корзине новые кружки, какие-то растения, полотенца, рамки для фотографий, сидушки на стулья, и всё это разложено идеально ровно. — Помнишь, ты шутил про аромасвечи и дорогое невкусное вино? — Серёжа нашёл какой-то стул, на котором сидел все семь минут, которые Волков, стоя к нему спиной — не мог выбрать цвет сахарницы. — Помню, — Олег разгибается и оборачивается к Серёжи, ловя парня на том, что он всё это время рассматривал его задницу. — Вино ты мне всё равно пить не даёшь, — Серёжа драматично откидывает голову назад, — а свечи вон там стоят, три штуки в коробке. — Ну иди выбирай, может хоть что-то полезное сегодня сделаешь, — Олег с насмешкой возвращается к выбору между бежевой и фиолетовой, спрашивать Разумовского бесполезно, скажет фиолетовую, даже не глядя. — Дома поговорим, — Серёжа злобно бурчит, уходя к свечам, поправляет персиковое худи Волкова, натягивает на бёдра, как будто знает, что тот смотрит. — Cher, прячемся, — Олег подхватывает парня под локоть, уводя за угол вместе с тележкой. — Что такое? — Разумовский озадаченно смотрит на две коробки со свечами в своих руках, между которыми ещё не успел выбрать. — Догадайся, с кем в одно время мы умудрились сюда прийти? — поджимает губы как-то расстроено, убирая обе коробки со свечами в тележку. Разумовский, не дожидаясь ответа, выглядывает — Шурик с каким-то парнем дурачится рядом с плюшевыми игрушками, которых было очень много. Воскресенский складывался пополам от смеха, пока этот парень довольно громко называл его Мальвиной. Они выглядели вместе откровенно странно и глупо, но им, кажется, было всё равно. Этот несуразный блондин с тоннелями в ушах бесконечно жевал жвачку, накидывая целую корзину плюшевых крыс, которые, судя по всему, собирался купить. Шура что-то говорил не переставая, пытаясь вернуть крыс на место. — Они смешные, — заявил Серёжа, когда Олег вернул его на место. — Аккуратнее, будет странно, если нас заметят, — Волков предупреждает, но парень не слушается, снова высовывается, чтобы понаблюдать. Шурик несёт в руках плюшевую панду, рассказывает что-то очень эмоционально, пока его друг смотрит на него с улыбкой во все тридцать два. Серёжа сказал бы, что раздевает взглядом, но ранних предположений строить не хочет. А потом понимает, что стоило бы, когда рука этого сомнительного молодого человека опускается на талию Шурику, который даже не против, только больше жестикулирует. — Серёж, всё, нам нужно быть осторожнее, — Олег вырывает его обратно, вопросительно изгибая бровь. — Чего там такого интересного? — Они завернули, можем идти спокойно, — Разумовский с хитрой улыбкой игнорирует вопрос, зная, что ещё в машине Олег допрос устроит. Дальше всё проходит спокойно: Серёжа сдерживает нытьё об усталости, но не перестаёт приземлять свою страдальческую задницу на всё, что только можно. Волков набирает всяких «полезных вещей для дома», втихаря подсовывая в корзинку шоколадки, Разумовский так же втихую кладёт туда кетчуп, потому что иначе брокколи есть просто невозможно, даже если их приготовили любящие руки преподавателя французского. — Тоже крыску хочу, — Серёжа смотрит на Олега своими большущими голубыми глазами с непозволительно длинными ресницами, кладя в корзинку сразу двух. — У нас теперь будут парные игрушки для сна. — Ты спишь с плюшевыми игрушками? — Волков прищуривается, ища ответ в мимике парня. — Да, могу себе позволить, — фыркает Серёжа и проходит вперёд, нагло качая бёдрами, он ещё не скоро решится рассказать Олегу о детской игрушке, с которой не разлучался ни разу, с тех пор, как её ему подарила бабушка. — И ты теперь тоже, дорогой, — кидает напоследок.