Все мысли мои — о тебе одном

      Олег знал — Сережа никогда не плакал. Даже ребенком, в самом начале их знакомства — не плакал. Бывало, что у него начинали очевидно блестеть глаза и подрагивала нижняя губа, но он все равно всегда мог удержаться от слез. И когда орали воспитатели и учителя, и когда придурки из параллели решили устроить Сереже темную и подкараулили его одного в школьном туалете, и когда он неудачно упал с забора и стесал себе до мяса весь левый бок. Он мог замыкаться, хмуриться, огрызаться и ругаться, язвить или орать, корчить карикатурно-красноречивые рожи, но ничто и никогда не было достойно слез Сергея Разумовского. Олег ни разу не ждал, что Сережа будет плакать, провожая его на призыв, не смотря на всю его повышенно-эмоциональную реакцию. Тем удивительнее было сейчас. Сережа встретил Олега на вокзале — яркий, улыбающийся, — обнял крепко за плечи совершенно братским образом, восхитился дембельской формой и потащил — на такси! уже мог позволить себе, перспективный программист, хоть все еще и студент, — к себе на квартиру. Не замолкал всю дорогу, рассказывал о себе, учебе, работе, проектах, выспрашивал у Олега про службу, легко огибая очевидного слона в диалоге — Олеговы планы на будущее. Не цеплялся, как раньше, незаметно за руку, но сидел близко-близко, вжимался плечом в плечо, иногда щекотал Олегу шею совсем отросшими волосами. В квартире — просторной светлой однушке с хорошим ремонтом, так сильно отличающейся от того съемного клоповника, что был когда-то, — развел бурную деятельность, гремел бокалами и тарелками, носился из комнаты в кухню и обратно и замолчал, казалось, только на время, когда отправил Олега в душ. Олег же чувствовал себя оглушенным всем этим — и возвращением на гражданку, и шумной Москвой, и Сережей, таким родным и немного незнакомым после разлуки. Сережа мельтешил ярким пятном рядом, но почти не касался, даже теперь, наедине. Олег поначалу держался, уважая личные границы и придурь чужих тараканов, но потом все же плюнул на это и, прервав Сережу на полуслове, поймал его за руку и утянул к себе в объятья. Сережа затих, как выключенное радио, замер весь, напряженный как натянутая струна, уткнувшись Олегу в шею. А потом — разревелся. Олег медленно опустился на пол, не выпуская Сережу из рук. Тот плакал все сильнее, громко всхлипывал и судорожно стискивал в руках Олегову майку. Олег немного растерянно поглаживал его по голове и спине, шептал «Тише-тише» и прочую успокаивающую чушь и ничего не понимал. Шея и ворот майки были совсем мокрыми от Сережиных слез и соплей, но Олегу не было противно, только — немного — страшно. Сережа затих через несколько минут, но не спешил отстраняться от Олега. Так и сидел, вжавшись в него, только пальцы распрямил и теперь пытался разгладить безнадежно мятую майку. Олег устроил подбородок у Сереже на макушке и молча покачивал его в объятьях. Наконец решился: — Серый? — Все хорошо, Олег, давай не будем об этом, — от того, как зачастил Сережа, Олегу стало только тревожней. Сказать ничего он, правда, не успел, — Я люблю тебя, знаешь. — Больше жизни, Серый, — Олег ответил неожиданно хрипло, будто это он сейчас тут плакал навзрыд, — Больше жизни тебя люблю.