Моя

Сакура знает, что именно она испытывает. Любовь — не что иное, как физиологический процесс, дающий людям эволюционное преимущество. Харуно может разложить весь спектр своих чувств на составные, расписать их в формулах и даже объяснить их необходимость, но то, чего она не может, так это этих чувств не испытывать. Она где-то слышала, что становится легче, если ты можешь объяснить логически, что с тобой происходит. Ложь. Зачем же так врать, если это совсем не помогает? Каждую ночь она засыпает с одними и теми же мыслями, каждое утро просыпается, и всё неизменно. «Я всего лишь испытываю страдание, заложенное природой во мне от моих предков, когда они жили малыми общинами. Я страдаю лишь потому, что первобытные люди не имели такого широкого круга выбора партнёра, а от союза зависело их выживание. Мой мозг не может смириться с этим, это только моя жалкая биологическая натура.» Это одинокое, как и всегда, утро пахнет летом и порошком для деликатной стирки, купленным несколько дней назад в круглосуточном магазине, а звучит стуком истёртых каблуков и позвякиванием ключей и зажигалки в кармане. Сакура достаёт пачку сигарет, вытягивает одну ловким движением пальцев, подносит к губам и зажимает фильтр между зубами. Одной рукой это делать не очень удобно, но в другой — бумажный стаканчик с кофе, а поставить его совершенно некуда. Ветер несколько раз тушит огонь зажигалки, и всё же с какой-то попытки удаётся зажечь сигарету и втянуть табачный дым в лёгкие с наслаждением. Это её любимый завтрак — кофе натощак и пара-тройка сигарет. Даже если плохо для здоровья, то очень даже хорошо для души. Особенно хорошо вот так, прислонившись спиной к парковой ограде, скрыться ото всех в зелёных зарослях и наслаждаться утренней прохладой. Запах синей ипомеи, кофе и сигарет — лучший парфюм перед рабочим днём. Всё равно вечером всё пропахнет спиртом и хлоркой. — Фу, Сакура-чан, а ну брось эту гадость! Как всегда, Наруто врывается в чужую размеренную жизнь, разрывает пространство своим ярким присутствием. Сакура хмурится, совершенно не обращая внимания, что руки Наруто тянутся к её сигарете. Как он каждый раз умудряется появиться в самом безлюдном и спокойном месте? Бесит. Как-то по-тёплому бесит. — И тебе доброе утро, Наруто. — Она отклоняется в сторону, не давая отобрать у себя сигарету. — Доброе? Какое доброе, если ты тут задымила всё? — Наруто размахивает ладонью перед лицом, развеивая дым, что кружил вокруг его головы. — А если Какаши-сенсей увидит? Или бабуля? Сакура смеётся почти от чистого сердца: — Она же сама курит. — Ага, вот от кого ты эту привычку взяла? Так и знал. Плохо на тебя влияет, ха? Не переставая лучезарно улыбаться, Наруто становится совсем близко к Сакуре и тоже опирается спиной об оплетённую ипомеей ограду. Забавно, он всегда такой шумный, но рядом с ним комфортно. Была бы она счастлива сейчас, если бы когда-то забыла о Саске и была с Наруто? Так глупо и эгоистично задаваться этой мыслью, но остановиться и не прокручивать её вновь и вновь невозможно. Молчание длится некоторое время, и слышны лишь вдохи и выдохи, полные облаков дыма, и ветер, шелестящий в зелёных кронах деревьев. Такое странное молчание — почти приятное, почти лишённое напряжения. Прервать повисшую между ними тишину решает Сакура: на этот раз за ней будет бестактный вопрос. — Наруто… Зачем ты познакомил Хинату с Саске? — её голос звучит тихо, даже неуверенно, она отводит взгляд в сторону и прячет свои губы за стаканчиком с уже остывшим кофе. — Э? Вот это неожиданно было щас! — Наруто даже давится воздухом и во все глаза с удивлением смотрит на свою подругу. — Как зачем? Он мой самый близкий друг… ну, мужского пола. Сакура раздумывает. Она хочет сказать что-то вроде: «Ясно», но мучительный процесс мышления в её голове зашёл слишком далеко за то время, что среди повседневных забот крутился вопрос: — Так ты просто хочешь его одобрения? Ждёшь, что он скажет тебе, что ты можешь попробовать за ней ухаживать? — теперь Сакура отворачивает и лицо, говоря ещё тише, даже если старается выдавить из себя усмешку. — Чего-о-о? Сакура, бредово звучит! Наруто же становится громче, в его возмущении, кажется, даже кроется подтверждение озвученного предположения. Харуно думает об этом с тех пор, как впервые обо всём узнала. — Почему ты тогда просто не пригласишь её на свидание? — Ну… Э-э-э… Это не так легко, как ты думаешь! Это ты у нас настолько смелая, что готова переживать отказы постоянно! — Наруто хватил лишнего и, кажется, понимает это. Он замолкает, а затем говорит серьёзно и мягко — только так, как он сам умеет: — Прости, Сакура. — А, вот как… — Сакура кивает, поджимает губы на секунду. — Знаешь… Если бы мы оба так хорошо не знали Саске, я бы предположила, что ты просто хочешь, чтобы он запал на неё, потому что ты боишься отказа. Но ты такой же слепой идиот. Все вы, мужики, слепые идиоты… — Сакура, прости меня, я… я не хотел… не имел в виду… Он пытается оправдаться, но ей плевать. Может быть, она и привыкла терпеть постоянные отказы, выносить на себе безразличный взгляд Саске, жить своей детской мечтой, но точно не Наруто должен был её учить хоть чему-то. — Слушай, просто заткнись. Заткнись и иди делай, что ты там хотел. — Но… Сакура тяжело вздыхает и всё ещё смотрит в другую сторону, как будто слёзы готовы вот-вот подступить к горлу и вот уже щиплет глаза. Но она уже давно не маленькая девочка, ревущая от неразделённой любви. — Ладно, тогда я сама пойду. Пока. Её спина отрывается от ограды, и Сакура стремительно шагает прочь, останавливаясь лишь для того, чтобы выбросить окурок и полупустой стакан в мусорку. Она хотела бы ударить Наруто, как раньше, расплакаться или вылить куда больше яда, чем получилось? Нет. На самом деле Сакура просто желает, чтобы Наруто ни в коем случае не пошёл за ней следом, и он действительно не идёт, хотя почему-то от этого становится лишь хуже.

***

Саске не знает, почему вообще просыпается по утрам. Зачем встаёт и зачем проживает день, зачем ложится спать, а затем снова просыпается? Абсолютно бессмысленное репетитивное поведение. Он открывает глаза в пять и до пяти тридцати равнодушно рассматривает мелкую сетку трещин на потолке своей одинокой квартиры, про себя отмечая, насколько незначительно раньше, чем вчера, начинается рассвет. Потом с тем же равнодушным выражением лица встаёт и идёт в душ просто потому, что надо. В ванной встречается взглядом со своим отражением в зеркале, приподнимает уголок губ, то ли приветствуя привычное лицо, то ли про себя отмечая, какая же у него действительно кислая рожа. Утро. Рассвет. Душ. Короткая встреча с отражением. Прожить день. Повторить. В следующий раз послать свое отражение или хотя бы просто не смотреть в чёртово зеркало. Вычеркнуть. Забыть. Не думать. Гул от отсутствия мыслей разрывает череп изнутри, пока Саске на автомате ставит чайник на плиту, чтобы заварить себе отвратительно кислый растворимый кофе. За свою непродолжительную жизнь он, казалось, перепробовал все виды одиночества, но сейчас, когда даже внутренний голос не желает произносить ни слова, оно чувствуется как-то особенно жалко. Саске Учиха. Жалко. В одном предложении. Кто бы мог подумать. Ладонь трогает плечо, скользит вниз, но не нащупывает предплечье, которое слишком хочется почесать. Все медики говорили про фантомные боли и ощущения в утраченной конечности, но никто не предупреждал, что однажды Саске просто попытается перехватить чайник другой рукой, а её, как назло, не окажется на месте, и кипяток зальёт весь пол под ногами. Он хочет выругаться, хотя бы рявкнуть простое «блядь», злобно пнуть ногой чёртову кухонную утварь, чтобы та отлетела и врезалась в стену, оставив там вмятину, но получается лишь скривить рот и молча отступить на несколько шагов назад, чтобы не ошпарить ступни. Несмотря на то что в бою Саске никто не посмеет считать инвалидом, отрицать, что в бытовых ситуациях он чувствует себя неполноценным, просто смешно — в целом его жизнь уже давно напоминает чёрную комедию. Невозможность нормально отжать тряпку, которой он вытирает воду с пола, всё ещё не повод пользоваться клетками Хаширамы, и Саске не уверен, что причина для этого вообще найдётся. Можно сказать, что это слишком опасно, можно отказываться отрастить себе руку из-за гордости, но где-то в глубине души кроется простое и понятное желание мучить себя до конца жизни, отчётливо проявляющееся именно в подобных ситуациях. Быть может, выглядеть жалко — это то, чего заслуживает последний на свете Учиха? Саске Учиха. Жалко. В одном предложении. Звучит уже до отвратительного привычно. Опаздывая из-за конфуза на кухне, Саске выходит из дома позже обычного и невыносимо раздражён тем, что на улице уже слишком много людей. Он ненавидит, когда на него так смотрят, будто бы знают, кто он такой на самом деле; он на дух не переносит вежливые улыбки, плохо прикрывающие неприязнь во взгляде; он патологически пытается притворяться, что равнодушен ко всему этому. Лучше бы пошёл дождь, и всех людей смыло с улиц по их домам. Или прямо в канаву. К сожалению, сезон дождей кончился, а резиденция Хокаге находится слишком далеко от его квартиры, и Саске почему-то должен сейчас оставаться в этой деревне и ходить в эту резиденцию, каждый раз говоря себе, что сам сделал этот выбор, и каждый раз проклиная себя за него. Работа — тоже самовоспроизводящийся цикл: прочитать секретные данные, зашифровать секретные данные, переписать. Прочитать, расшифровать, зашифровать. Саске весь день сидит за своим столом и только и делает, что работает с бумагами, отчётами и утомляюще ускользающим пониманием того, что вообще умеет кусок камня, который они тут изучают. Действительно ли это то, на что должны тратиться полубожественные силы, или это просто новая часть его длящегося самонаказания? Саске не знает и, честно признаться, старается думать об этом как можно меньше и просто работать. Ему не нравится видеться с людьми, ему не нравится копаться в бумажках, но эта рутина всё-таки поглощает настолько, что время от утра до позднего вечера пролетает почти незаметно. Из этого бумажного ада его вытаскивает знакомый голос. Сначала Саске даже думает, что это пришёл Наруто, но эта мысль занимает меньше доли секунды — он шиноби, конечно, он сможет распознать, кто подошёл; задолго до того, как мозг решит отреагировать, на это отреагирует тело. И для тела не неожиданно, что рядом с ним стоит Хината Хьюга. За окном уже стемнело, а он даже не заметил. Или не хотел замечать. Он отрывает взгляд от бумаг, пока пальцы всё ещё держат ручку. Хината что-то бормочет. До того как Саске вообще обращает внимание на её слова, он вспоминает, что ещё несколько часов назад читал её очередной отчёт, профессионализм которого не оставлял сомнения, и почему-то сначала показалось, что она пришла поговорить о содержании. Предположение было ошибочным. — Вот, Саске-кун, — Хината привычно мнётся и переступает с ноги на ногу, — возьми, пожалуйста. Она протягивает ему жестяную коробочку, на которой изображены какие-то слишком уж счастливые и слишком слащаво-милые зверьки за приёмом пищи. Саске смотрит на коробочку, совершенно очевидно предназначенную для хранения еды, затем снова поднимает взгляд на Хинату. — Что это? — спрашивает он, не выражая никакого удивления. — Это мой бенто. Он совершенно нетронутый, клянусь. Саске опять смотрит на коробку. Он не спрашивал её, тронутый это бенто или нет. Она бы ещё уточнила, что бенто домашний, что готовила его именно с утра, а судок купила в какой-то лавке и назвала бы довольно конкретную цену. Это он не умеет задавать вопросы или она не умеет нормально отвечать? — Выражусь проще специально для тебя: зачем мне этот бенто? — Чтобы поесть… — растерянно произносит Хината. И чего он ещё мог ожидать от неё? — Хм… — Ты ведь совсем ничего толком не ел. Не ходил на обед… Через пару секунд молчания Саске откидывается на стуле, совершенно не чувствуя неловкости в том, что Хината стоит рядом и жмётся. Даже сидя, он знает, что смотрит на неё сверху вниз. И всё же он отмечает про себя, что эта интеракция почему-то вызывает в нём интерес. — Ты следишь за мной, Хьюга? Я думал, привычку к сталкингу ты оставила в детстве. — Уголок его губ дёргается едва заметно. — Н-нет, конечно! Просто ты не выходил на обед, а ещё после окончания рабочего дня сидел здесь всё время… И я по… И вообще… откуда ты знаешь… Конечно, он вспомнил. Как такое не вспомнить? Даже если ему раньше не было до этого дела, слишком сложно было не обращать внимание, как кто-то из членов клана Хьюга периодически крутится рядом. Если бы не это, Саске вообще бы не вспомнил, что какая-то Хината существовала в его окружении в далеком прошлом. Основной проблемой сейчас является не то, что он вспомнил, а то, что попытался… пошутить над этим? Как бы не так. Сближение с кем-либо не входит в его интересы. — Тебе мало было кормить тех нукенинов, теперь решила и со мной повторить? Мне это не нужно. — Он старается звучать как можно более безразлично, но опять получается грубо. Так даже лучше. — Х-хорошо… Прости, что решила влезть не в своё дело. Хината прижимает к себе бенто, её пальцы сжимаются так сильно, что кожа на суставах становится белой. Вечная вина в её голосе уже вызывает раздражение. Хотя, если быть честным с собой, то раздражение вызывает Саске сам у себя. Его раздражает, что он должен ответить по-человечески, что он не может ответить по-человечески, раздражает, что вообще должно быть какое-то «по-человечески», что он вообще задумывается о Хинате, вспоминает о ней какие-то детали из прошлого, испытывает интерес к разговору с ней и едва заметное ощущение укола из-за того, что она расстроилась. Он вздыхает отрывисто, когда Хината уже собирается уйти: — Подожди. — М? Она оборачивается, а он смотрит на неё устало, удивительно честно переставая прятать то, что не хотел бы показывать. Он не знает, в какой момент ведет себя более жалко — когда грубит, когда заинтересован или когда останавливает её. Саске Учиха. Жалко. В одном предложении. — Давай сюда. Этот бенто.