ты – моя конечная

небольшая пластиковая баночка летит мимо мусорного ведра. чонсон раздраженно матерится под нос, пинает разбросанные вещи на своем пути и кажется, что еще секунда и он точно расшибет себе голову об первую попавшуюся поверхность. домашняя футболка противно прилипала к вспотевшему телу, сердце в бешенном ритме стучало где-то в груди и дышать так чертовски тяжело, будто кто-то сжимает легкие в попытке помочь избавиться от нескончаемых мучений. прикрыть глаза в отчаянных поисках успокоения не получается. сразу же всплывает его светлый образ, широкая и до одури сладкая улыбка; вечно горячие короткие пальцы ощущаются на изрезанных запястьях. пак готов взвыть от разрывающей боли, утопиться в слезах, которые постоянно собираются в уголках его глаз. даже спустя год осознание и принятие случившегося не приходит. он нервно роется в стопках одежды, разбрасывает вещи вокруг себя и мысленно возвращается к тому дню. воспоминания душат, убивают и время не лечит - только калечит. последняя смс-ка, последний звонок и такое смущенное «я люблю тебя». чонсон готов вскрыться ключами от квартиры, броситься под машину, «случайно» вывалиться из окна. готов на все, чтобы еще хоть раз коснуться его, сказать все, что уже спрятано в глубине души. готов обменять свою жизнь на его. пак не отдает отчет своим действиям. отыскивает его худи, натягивает поверх футболки и спешит в то самое место - в место, где эмоциям можно дать волю и чувство, будто он рядом, сжигает изнутри. телефон в кармане шорт раздражающе вибрирует, но звонок он не принимает. передвигающиеся улицами люди действуют на нервы только больше, и он даже не пытается лавировать между ними, сталкивается с незнакомцами плечами, тайно желая попасть на того, кто из-за неуважительного жеста сможет разбить ему лицо в кровь. к заброшенному зданию старого торгового центра, к его сожалению, чонсон добирается целым и невредимым. широким шагом, пропуская ступеньки, он поднимается на крышу здания и до конца не понимает конечный результат. сердце продолжает колотиться, будто у него тахикардия, а мысли в голове путаются в клубок, не дают здраво мыслить. только оказавшись на крыше, пак вдыхает полной грудью прохладный воздух. подходит к самому краю, опирается руками о железное ограждение и медленно умирает глубоко внутри себя. душа поглощена тьмой, а крупные капли соленных слез медленно катятся по покрасневшему лицу. быть здесь, смотреть на оранжево-розовый закат без него - подобно пытке, на которую чонсон добровольно соглашается каждый раз. признание, первое свидание, звездопад, который они наблюдали с этой крыши и такие нежные длительные поцелуи. он был не просто возлюбленным. он был частью чонсона. целым миром. тем самым соулмейтом, который был послан ему самой судьбой. пак машет руками в воздухе, повторяет бесконечное «этого не может быть» и громко всхлипывает. жизни без него нет, как и самого чонсона. творящийся внутри ураган эмоций невозможно описать словами. это чувство поймет только тот, кто терял, тот, у которого безжалостная смерть вырывала из сердца самое родное и драгоценное. не иметь возможности заглянуть в каштановые глаза и увидеть там весь свой мир, не слышать больше звонкого голоса и не расцеловать больше мягких, пухленьких, залитых румянцем щек – убийственно. убийственно все - каждое воспоминание, каждое фото, каждая их песня. чонсон искренне не понимает, что держит его здесь, в мире, где больше нет любви всей его жизни, человека, ради которого хотелось горы свернуть и достать до звезд. жить разрывающими сердце снами, в которых все снова хорошо и в которых чонвон так доверчиво жмется к его груди, мурлычет любовные словечки – убийственно. чонсон не верит. отказывается верить. каждую ночь в истерических припадках доказывает, что в тот день, в гробу из темного дерева вечным сном спал не его чонвон. не его солнце и не его смысл жизни. там был кто-то другой. такого ведь не могло произойти. его чонвон должен был счастливо прожить вместе с ним до глубокой старости, а там они, как в заезженной диснеевской сказке, должны были умереть в один день. стоять на ногах становится невозможно, хочется безвольной куклой рухнуть, но не на бетонные полы крыши, а как минимум на асфальт возле здания, так, чтобы каждая косточка в теле сломалась, как спичка, и врачи не смогли бы спасти. ему удается кое-как перелезть через ограждение, ухватиться руками позади себя за тонкие ржавые перила и сквозь слезы рассмеяться из-за безысходности. город понемногу начинает поглощать ночь, а чонсон дышит так часто, что легкие вот-вот не выдержат нагрузки и лопнут. он более чем готов сделать тот последний шаг. сил его больше нет и искать их он больше не хочет. как только правая нога отрывается от пола, чонсон крупно вздрагивает от обжигающего касания в районе плеча. дыхание спирает и где-то совсем рядом звучит тихое «чонсон-и хен» и последние капли сомнений утекают прочь.