Последнее прибежище

      Дым собирался под потолком длинной хижины, но не спешил уходить; часть его рассеивалась, настойчиво лезла в нос и царапала горло. Костер трещал, а тишина становилась всё ощутимее, нависла над головами, как дым, проникала во все щели. Наконец тишину разорвал хриплый голос.       Я смотрел на говорящего. Человек. Один из эмиши, один из многих, на кого я уже особо и внимания не обращаю. Их было много, они умирали: в боях и на охоте, от лихорадок и в драках. Я помнил всех людей племени и присоединявшихся. А теперь... Те времена прошли. Люди – это просто люди. Живут, воюют. Умирают. Слишком быстро, чтобы запоминать, слишком быстро, чтобы оставлять зарубки о них на сердце.       — У нас есть два выхода. Плыть через море на север. Там большая суша с лесами, где много дичи. Или подчиниться императору и стать его военачальниками. Нам предлагают остаться на наших же землях, но принять власть Аматерасу и ее наследника.       — Полетишь мотыльком на императорские подачки, как когда-то летели на огни Саканоуэ Тамурамаро¹? — оскалился Хисаши.       — На их стороне Хатиман! С тех пор мы проигрываем. У нас нет другого пути.       Я быстро оглядел лица присутствующих: камуи и людей. Никто пока не шелохнулся, никто не хочет возразить.       — Яуки, — шепнул.       Хисаши остался на месте. Поднял мрачный взгляд, почти незаметно качнул головой. Мгновенно вспрыгнув с циновки, я бросился к ропщущему. Он хмыкнул, резко поднявшись, выхватил клинки, шагнул вперед, замахиваясь. Вздрогнуло пламя очага, мимо которого я промчался; полная тишь вокруг, все замерли, не дышат. Я подбежал почти под самые клинки, уклонился, едва они взлетели смыкающимися ножницами, промчал под ними, врезая кулаком в живот, вновь увернулся, уходя противнику за спину, перебросил руку через его шею и ухватил подбородок, резко вывернул обратно, ломая шейные позвонки.       Затылок и шею пронзила боль. Я отпустил переметчика, а он мертвой массой обвалился к ногам. Бросил быстрый взгляд в сторону Хисаши. А затем на свою одежду, располосованную на груди клинками.       — Мы нападем на Акиту². Я отвел воду с тех земель, и часть войска ушла на юг. Заберем себе крепость. Отхватим кусок неба. Дойдем до самой Аматерасу, — начал я, не смотря на присутствующих. — Отправимся ночью. Обойдем со всех сторон и нападем одновременно. Восход солнца станет сигналом к действию.       — Наши силы один к пятидесяти, — напомнил кто-то, но я решил, что не буду выискивать говорящего, иначе гнев погубит моих же людей.       — На воротах и в узких коридорах численность не несет такого преимущества, как на открытых местностях. Ударим точно по воротам, избегая приближения к земляным валам. Стрелы и копья подготовим заранее. Используем наконечники, собранные после битв, которыми Ямато забрасывали нас; заложим в них тряпье со смолой. Наши же – окунём в птицешлем³. По воротам и воинам на них бьем зажженными стрелами – теперь мы обрушим горящие небеса на их головы. По защитникам на укреплениях и валах – отравленными. Им придется разделить силы на все ворота. Когда мы прорвёмся боем и сомнём защиту, они окажутся зажатыми со всех сторон. Следующими за нами пойдут лучники, поверх голов стреляя огнём. Сожжём их крепость. Нападем на наместников Аматерасу. Отвоюем наши земли. Дойдем до Небес и ответим им.       Я видел интерес в глазах Арахабаки, Уся, Нубури и Ундзи. Они согласны с моим планом. Но на большее меня уже не хватало. Хисаши впервые не принял мою сторону. Отказался прийти. Более того – ранил. Шею жгло, в затылок будто стрела впилась, отравляя кровь и мозг ядом.       Я ушел, позволяя совету решать без меня. Захотят бороться – будем вместе пробиваться к Небу. Захотят склонить головы под ярмо императора... – и я потерял народ, бывший моим. И единственный свой дом.       Бесшумно я откинул полог хижины и вошел, ноги дрожали и подгибались. Угли светились красным, догорая. Хомура спал в дальнем конце, с головой укутавшись в шкуры животных, сопел в тишине. Я подкинул дров и устало сел у очага. Вскоре полог откинулся, вошел Хисаши.       — Узнаю старого Цукуёми.       — Ты поддерживал и старого, и нового Цукуёми. Всегда. И первая твоя пощечина только сейчас. Что это?       — Ты перестал двигаться. Твой каждый шаг, прыжок, вели тебя по обваливающимся в никуда ступеням вверх. Но прыгнув в очередной раз, ты остановился. И вот – падаешь вниз. Тебе некуда прыгать теперь. Ты падаешь, и падаешь, и падаешь.       — Так тому и быть, значит. — Я наконец смог позволить себе потянуться рукой к ожженной шее и коснуться. На ладони осталось жгучее пятно скверны. — Хочешь уйти к другому богу? Я не буду тебя держать.       — Как ты не держал Киёши?       Хисаши напомнил о моем втором шинки. Который отказался идти с нами к эмиши, остался на юге. Иногда мне не хватало и его советов – а он советовать любил куда больше. И очень часто мне не хватало другого оружия в виде лука со стрелами. Бить на поражение издали.       Кому он теперь служит?       — Киёши остался с твоей семьей. С осиротевшими детьми, которых ты бросил. Поэтому от тебя он ушел. По той же причине я остаюсь. Ради твоего осиротевшего ребенка.       Я поднял взгляд. В шею вновь вонзилась жгучая игла. Выдохнул, снова ее потирая. Посмотрел в дальний угол дома, где сопел мальчишка.       — Никогда не был хорошим отцом, да и детей не понимаю. Отцом Хомуре всегда был ты. Мы... мы с Минайей ему как брат и сестра. Не более. Не получилось из нас родителей. Хороших.       — Именно поэтому я и остаюсь. Не ради тебя и твоих злобных от отчаяния выходок.       Хисаши взглянул на мою потемневшую руку, поднялся и вышел. Вернулся через несколько минут с тазом, наполненным водой. Поставил у огня. Сел на циновку и откинулся. Некоторое время лежал, не шевелясь. Боль изнутри затихла, лишь кожу жгло. Мысли больше не путались. Хотелось просто спать.       — Чего ждешь? — угрюмо спросил он.       Я окунул тряпьё в воду, свернул и положил на шею. А когда стало легче, поднялся и вышел. Хотел пройтись к остаткам леса, чьи верхушки серебрила почти полная луна. Запахи дыма застоялись в воздухе. Собирался туман.       Те места, где мы были счастливы с Минайей, теперь далеко. Те земли вытоптаны народом Ямато. Наши леса вырублены. Наши волки, наши птицы, наши олени изгнаны или убиты. Равнины и склоны гор затапливаются водой под рис. И лишь луна всё так же выходит и взирает с небес. Седеет мир под ее взглядом, вздыхает, готовясь к покою. К долгой ночи. К тому, что однажды не проснется.       Скверна ушла, но боль, раздирающая сердце, так и осталась. Иссушает всё, что во мне было.       Прошло так много лет. Не потеряй я тогда Минайю, потерял бы ее к этому времени. Жизнь людей коротка. Слишком коротка.       А луна снова ткёт мне ее образ. Серебрит волосы. Сияют озорством глаза, звенит задорный смех. И томный шепот льется через ночь. «Люблю...»

* * *

      Это было лучшее время для атаки. Правитель, призвавший в свои ряды Хатимана, бога войны, ныне отрекся от престола. Его несовершеннолетний сын едва получил правление и благословение Аматерасу, но двор Фудзивара уже крутил им как хотел. Сейчас, пока власть раздроблена на несколько голов придворных, а не зиждется в одной голове императора, самое время. Больше не будем ждать, когда войско соберется и пойдет на наши земли. Идти теперь с боем – нам!       Серело, на небе ни облака, звезды прячутся, готовясь к скорому восходу. Готовимся к восходу и мы. На этих землях уже несколько месяцев засуха и неурожай. В этот бой мы шли сильно поредевшими за время отрядами. Многие эмиши приняли власть императора и стали его клинками. В случае наших атак они обернутся против нас же.       На стене нас заметили. Мы не подавали и виду, молчали, ожидали. Воины Ямато засуетились. Но нас мало, через вал не проберемся. Им ничего не сто́ит забросать кучку подзаборников стрелами и копьями. Еще немного, и край солнца появится у концов земли. Наша сторона северная. Здесь больше всего защитников замка. Со мною Ундзи. Санруверопо и Усь заходят с запада, Арахабаки с юга, Нубури с востока.       В металлический кувшин, наполненный смолой, Ундзи бросает огонь. А треть моих воинов макают в него стрелы с пустотелыми наконечниками, заполненными пропитанным смолой тряпьем.       Красный луч пронзает небосвод. Огненные росчерки пронзают воздух. Свист стрел смешивается с криками обеспокоенных и перепуганных воинов на стенах и на воротах. Деревянные столбики и крыша ворот вспыхивают. Пламя пляшет, растет, гудит, языки его сплетаются, тянутся в небо. В наш отряд сыплются стрелы, но перед лучниками выстроились мы – лучшие мечники, – клинками отбивая в стороны летящую смерть. Отравленные наконечники жалят противников на стенах.       Отбив очередную волну стрел мечами, врываюсь в полыхающие ворота, мчу сломя голову, рублю деревянные столбы, поддерживающие крышу. За спиной ухает, рев и свист пламени оглушают, крики людей громче, а у ворот – отчаянней. Я врубаюсь в собравшиеся на земле защитные войска. Позади с ликованием, топча затухающие перекрытия и обвалившуюся крышу, прорываются мои собратья.       Когда воины Ямато поймут, что их окружили со всех сторон, деваться им будет некуда. Мы несёмся к крепости, сминая врагов. Ундзи притормаживает, бросает клинки, вызывает лук и посылает огненную стрелу в ворота крепости, поджигая и их.       Гудит пламя, затапливая рассветные небеса огнем. Кричат воины. Где-то ржут привязанные кони. Торжествующие вопли несутся со всех сторон.       Справа вслед за отрядом противников несутся и эмиши, потрясая оружием. Бывшие наши. Узнаю́ лица. Ранее они ушли под власть императора. Хомура вздрагивает, дрожь клинка отзывается в руках, проходит к телу – в самое сердце. Надо отозвать мальчишку. Не смогу убивать им своих же. А Хисаши справится.       Замираю, когда с грозными воплями предавшие нас люди врезаются в спины наших неприятелей.       Позади – давным-давно родной, но почти позабытый клич «ехуу». И впереди. И со всех сторон.       — Хатиман! — кричу в кровавые небеса. — Сразись со мной!       Трещат горящие крыши башенок крепости, дымят деревянные красные колонны, чад несется в небо, мутит его, заслоняет восходящее солнце. Небесные боги сотнями, тысячами скачут на пылающую землю.       Мы готовы вас встретить. Идите же, сюда, ближе.       Замечаю средь воинов в белых накидках бога, первым вскинувшего серебряный лук. Он.       Возле меня падает сраженный стрелой человек. Отбиваю несущиеся в меня стрелы. Ну же, ближе, иди сюда.       Арахабаки на коне мчится наперерез небесным всадникам. Бьет по стрелкам, копьеносцам. Мне бы подобраться, пока остальные боги отвлечены. С другой стороны заходит Нубури. Земля под ногами дымится: пепел да выжженные травы – едкий дым щекочет нос, вышибает слезы из глаз. Сухие кусты пылают факелами.       Хатимана обходят вооруженные мечами всадники, скрывают за собой, защищая от меня и Арахабаки. Врываюсь в их строй. Мелькают клинки, сшибаются с моими, искры летят. За металлическим лесом взлетевших кверху мечей замечаю блеск на солнце тетивы и наконечника. Вот сияющая серебром стрела срывается и летит куда-то в сторону. За всадниками не видать. Слышу треск: чей-то клинок цепляет одежду. На руке кровь, боль еще не пришла. Это становится знаком: кольцо вокруг смыкается. На лезвиях отблески солнца, ожигают глаза. Готовы взлетать надо мною и падать, ослепляя бликами на своей гладкой поверхности. Их всех не отбить.       Арахабаки падает с коня.       Рвусь в ту сторону, пробиваю путь, взмахиваю клинками – будто через высокие травы иду. Вместо мягкости трав металл, вместо росы кровь.       Новые войска мчатся, гремит земля. Арахабаки сидит на коленях, доспехи разбиты, сабля лежит поодаль. Это его шинки, с которым я так и не смог познакомиться. Его приемная дочь. Все говорят, что она похожа на Минайю в детстве.       Я слышу лишь стук копыт, ржание лошадей да яростные крики, но мне кажется, что Баки зовёт ее.       Спину пронзает боль – противники стремятся догнать, обойти, вновь окружить. Изогнувшись, бью наугад, отбиваю чей-то замах. Еще одна искра проносится мимо, касается лица, с треском рвёт кожу. Откидываю голову, защищаясь. И снова – теперь клинок сбоку. Обезоруживаю противника, посмевшего вспороть бок. Оборачиваюсь, предугадывая действия еще одного, блокирую атаку, наотмашь бью. И сразу чувствую боль в бедре и шее.       Не выстою. Мы проиграли. Это я окрылил своих, привел и бросил под копыта лошадей небесных богов. Надо было слушать сетующего, а не убивать.       С грохотом что-то проносится по небу. Крики вдали сливаются в одну затянувшуюся ноту. Грохочет вновь – ближе. Справа как подкошенные падают мои противники. Бросаю быстрый взгляд на освобожденный горизонт. Арахабаки на ногах, его неизменный клинок в руке, доспехи отражают алый свет солнца. Он взмахивает саблей, и противники в ближайшем полукруге, выгнувшись, заваливаются наземь.

* * *

      Небеса отступили. Те жалкие остатки, которым удалось спастись. Горизонт затянут дымом. Иду, хромая и зажав рукой рану на шее. Осмысливаю произошедшее. Сунаэ, шинки Арахабаки, выжила после того, как ее насмерть ранил Хатиман. И теперь наголову разбила войско. Остатки армии бежали: люди, боги.       Я запнулся через камень, и Хисаши оказался рядом, пытаясь поддержать. Мы отвязали тех лошадей, которые не сумели сорваться с привязи, успокоили и собрали метавшихся по территории внутри земляного вала.       Воины скандировали, веселились. Арахабаки притих, рядом на другой лошади скакала девочка лет тринадцати, молчала. Вжимала голову в плечи при каждом громком к ней обращении окружающих и их криках.       — Никогда такого не видел, чтобы шинки выжил после смертельного ранения. А теперь она угроза Небесам, — тихо заметил Хисаши.       Мы возвращаемся с победой. А я стараюсь не думать о девчонке: она действительно напоминает Минайю в детские годы: гибкая и верткая, легкая волна волос по плечам, внимательный взгляд, прыгающий с говорящего на говорящего. Но лишь посмотрела она на меня, я отвернулся и направил лошадь вскачь.       Мы с ней никогда не пересекались именно из-за этого: все говорили, она похожа на Минайю.

* * *

      — Наши люди уходят. Гибнут в боях. Ищут новые дома на севере. Идут на юг, склонив голову под власть чужих богов. Ямато всё больше. Эмиши всё меньше. Скоро от нас ничего не останется.       — От нас уже ничего не осталось! — прервал Арахабаки и закусил губу.       — Мы уходим, — просто сказал Нубури, взяв ладонь Ундзи. — На север. Там люди живут с миром. Они не смогут ответить, когда воины Ямато дойдут до тех земель. Но пока этого не случилось, мы будем жить с ними в мире и давать людям тех земель надежды и тепло.       Ундзи смотрела на него, не оглядываясь, не моргая. Она принимает всё, что говорит муж. Воинствующая богиня горящих гор, оставшись без своего дома, приняла другую природу. Стала для людей богиней домашнего очага.       Может ли бог забыть свою природу?       Нубури же смотрел на меня. Какое решение приму я. Буду дальше убивать? Или вновь пойду просвещать другие народы, защищать их и отдавать им свое сердце?       Смогу ли я пойти на это снова?       Я прислушивался к нему – к сердцу. Там выли ветра, нося песок и в кровь стирая, будто жернова, всё туда попадавшее. Надежды, привязанность, стремления.       — Останусь при своей природе, — хмыкнул Арахабаки. Потемневшими глазами он окинул присутствующих, в кривой усмешке показал зубы. — Если я не могу сражаться за этот народ, буду сражаться за тех, кто жаждет воли. Я поддержу тех, кто призовёт имя свободы, кто с упрямством будет, даже падая, подниматься снова и снова и сражаться за то, чтобы дышать ветром, а не гнить в каменных домах. Мы с Сунаэ разорим Небеса. И покорим Солнце. Даже если никто не присоединится, мы пойдем с ней лишь вдвоем. — Его взгляд застыл на Нубури, а тот всё еще сжимал руку жены. — Идите к народам айну⁴. Защищайте их. Несите просветление. Я же постараюсь задержать всех тех, кто посмеет прорываться на север. Я – ваша граница, ваша застава.       Баки снова смотрел на присутствующих. Ожидал их решений.       Санруверопо зарычал, поднявшись, принялся потрясать копьем. Он останется с Арахабаки. Можно было и не спрашивать.       Усь смотрел на Нубури. Они братья, но война часто разбрасывала их в разные отряды. В битвах они редко сражались бок о бок, обычно между ними лежали расстояния, которые не покрыть и криком победы.       — Не смогу сложить оружие, отпустить вожжи и ожидать дней, несущих огонь. С пожаром борются у очага возгорания, а не убегают, пока пламя загоняет в глухой угол. Я буду с вольным народом здесь. Даже когда от вольного народа ничего не останется. Я буду здесь с Арахабаки. С вечными странниками, чья душа переполнена страстью и яростью, чей дух никогда не знает покоя, с теми, кто свободен, двигаясь вперед всё дальше и дальше, ломаясь и падая, но поднимаясь вновь. С теми, кто готов сжечь Небеса, похоронив их в сером пепле⁵.       Арахабаки снова тянул жуткую усмешку, приподнимая край губы. Он очень любил свою названую дочь, и любое упоминание о ней и ее способностях пламенели его буйную душу идти на всё до конца.       — Окикуруми? Что думаешь?

* * *

      «Я буду лечить, а они будут умирать, сраженные воинами Аматерасу? Нет, не хочу так! Хочу защищать их. Бороться за них. Хочу свободы!»       Серые глаза смотрели в душу, стремясь выискать и сжечь любое мое сопротивление ее решениям. Минайя была моей хафуру-моно. Была ею, будучи живой – являясь тем, кто полностью принадлежит этому берегу. Я не мог сопротивляться ее словам. Ее пронизывающему взгляду. Звенящему голосу. Она была моей хафуру-моно. И испепеляла не только наших врагов. А и моё сердце.       В отчаянии засмеявшись, я бросил чашу с водой о стену. Узоры на глине треснули, брызгами разлетелись.       — Снова не в настроении? — буркнул Хисаши. — Недоволен принятым решением?       — Доволен! Я буду сражаться. Ради свободы.       — Чьей? Цукуёми. Отпусти ее. Не держи на этом берегу. Именно Минайя хочет свободы. Отдай. И прими уже своё решение. То, которое не будет держать тебя в рамках. В оковах ненависти. В кандалах необратимости. В мороке стремлений защитить тех, кто в защите уже не нуждается. Двигайся вперед. Застыл, закостенел. Двигайся вперед! И посмотри на тех, кто действительно выпал из зоны твоего внимания.       Я собрал осколки чаши. Наверняка Изанаги и Изанами допустили ошибку, решив зачать меня. Как они допустили её, рожая Эбису⁶. Моя природа была двойственной. Тянула меня в разные стороны, рвала на части. Заставляла буйствовать и нести разрушения. Склоняла с курса, уводила за горизонт. Родители не любили меня, поскорее избавились, отдали на воспитание Небесам. Боги сторонились. Аматерасу не возжелала видеть. И только люди продолжали меня любить. Несмотря на мою буйную природу. Несмотря на потопы и неурожай, которые я наводил, когда вновь и вновь терял опору под ногами.       Ненавижу свою природу. Вот бы переродиться кем-то другим. Знать, что умеешь только одно, что можешь следовать лишь одним путем, никуда не сворачивая. И не получать шрамы на сердце после каждой попытки разорвать свою душу.       Я всматривался в рисунок битых осколков. А Хисаши говорил. Он был прав. Он всегда был прав. Он лучший учитель, которого только могла послать мне земля. Но ему не хватало уверенности. Не хватало силы пнуть меня. И сколько бы я ни слушал советов, всегда делал по-своему. И всегда от этого скатывался в яму грязи и мук.       — Твоя семья неизменно была у тебя перед глазами, но ты в упор не видишь ее. Носишься за ветром, скачешь в огонь, бежишь через горы, ловишь руками пустые лучи, тянешься к недоступным звездам. А твоя семья... те, кому ты раздал имена и кров, и те, кому ты дал начало... Их для тебя как будто и нет. Когда ты очистишь глаза, Цукуёми? Выискивая врагов и гоняясь за ними, ты теряешь близких.       — Ты прав, Хисаши. Как всегда.       Я вышел, прижимая осколки к груди. Сейчас мне казалось, что чаша одушевлена. И что если я ее не похороню, дух останется ёкаем скитаться по земле и душить темным невыплеснутым горем людей и богов.       Песчаная почва крошилась под руками. Лето цвело, разнося ароматы трав. Молодой месяц ногтем процарапал ясный небосвод. Деревья почти не шумят, готовятся к вечеру.       На край поляны, за которой начинались кусты и лес, вспорхнула трясогузка. Пробежалась по прямой, остановилась, тряся хвостом. Выискивала что-то в редкой траве, прислушивалась к звукам, замирая и склонив голову. И снова мчала – стремительно, вытянувшись. Вслед за ней опустилась и другая птичка. Понеслась напрямик. Я пригладил рукой землю, под которой покоились осколки. А трясогузки бежали рвано, останавливались, прислушивались, быстро оглядывались, и снова, вытянувши головы и хвосты, бежали.       Минайя смеялась рядом, смотря на них. Пока не вышли звезды. Пока ноготь месяца не стал ярким. Тогда лишь поднялась, оглядываясь и улыбаясь. И двинулась навстречу звездам.       Спасибо тебе, Минайя. Будь свободна.

* * *

      Восток от Заставы⁷ – ту часть земель, которые когда-то были нашими, – раздирал новый конфликт. Пылал в огне и Запад. Аристократы, потомки самой Аматерасу, вдруг выброшенные на обочину жизни, восстав, рвали страну на клоки. Склонять голову под власть Аматерасу отказались не только вольные эмиши. Наверно, душа Арахабаки слишком велика: поглотила их сердца, зажгла огонь.       И нас звали.       Свободы! Самобытности! Права на жизнь, когда не придется склонять голову пред кем бы то ни было.       И это влекло, звало сердце в бой, заставляя петь.       С улюлюканьем пронесся Усь, взмахивая клинками. Падали под копытами его лошади противники, скрываясь в траве. Со свистом неслись стрелы. Едва появилась конница Аматерасу, запел клинок Арахабаки. Звезда срывалась с лезвия, проносилась кометой, искрящим концом цепляла воинов – как бич – и улетала, скашивая небесных богов один за другим.       Я прорубался сквозь противников, нёсся на своем коне, чувствуя ветер на лице, чувствуя огонь, дыша ими. Небеса горели – все полотна, вытканные моей сестрой, ссыпались пеплом, покрывали равнину.       Другие отряды Небес идут. Спешат. Арахабаки поворачивает, с победным рыком несется на новую волну. Клинок взлетает, сыпая искрами, хвостатые звёзды мчат во все стороны. И косят, косят, косят всех тех, кто стоит между Арахабаки и Аматерасу. Между Сунаэ и Аматерасу.       Сумасшедшая у него шинки.       Клочки небес валятся хлопьями, серым пеплом, носимым ветром.       Гремящие барабаны всё тише. Трубы протяжно воют, помалу глохнут, стихают, им не хватает воздуха. Им не хватает жизни.       С грохотом летит новая комета, разлетаясь рыжими брызгами.       Бой барабанов смолк. Вздох прокатился от края до края. Изумленный вздох – миллионы глоток разом стихли, позабыв дышать.       По миру шагала темнота, пожирая землю и небеса.       Воин, восседавший на белом коне в белых одеждах, протянув вперед руку с зажатым в ней цуруги, покачнулся. Шлем слетел с головы, золотые волосы каскадом разлетелись по плечам. Цуруги выпал из выпростанной из-под длинных одежд ладони. От бедра до плеча – яркая перечеркивающая полоса. Так перечеркивают клинком жизнь. Как перечеркнули еще не пришедшую к закату жизнь Минайи.       Белые одежды окрасились. Девушка в облачении воина пригнулась, почти упав на шею коня. Сползла с него.       Я видел, как Аматерасу падала. Долго падала куда-то за холмы, оставляя на небе алый росчерк.       Шумно выдохнуло несколько глоток. Я замер, конь встал на дыбы, и не сразу я понял, что по нам стреляют. В спину вонзился наконечник.       Конь захрипел, обвалился на передние копыта, сбрасывая; кувырнувшись, я вылетел из седла.       Средь пылающих земель один из раненых воинов воздел руки к чернеющим небесам.       — Бишамон! – воззвал он, прорезая голосом пространство. — Приди, умоляю!       Стук копыт пронзил вселенную. В небесах мчался воин в тяжелых доспехах. Я слышал о нем, но не видел никогда. Искрой сиял в сгущающейся тьме наконечник его копья.       Небеса вздохнули вновь. Дым сливался с прядущей ткань за тканью ночью. Ночь без света звезд. Без луны. Я поднялся, быстро осматриваясь. Боги, взбодренные появлением Бишамон, мчали по равнине, снижаясь, топча и взрывая копытами своих коней землю. Белые развевающиеся полотна их одежд всё ближе.       Встав твёрже, я приготовился к бою с ними.       Налетела первая волна. Я обрушил клинки, рассекая лошадей и всадников.       Следующий мой вдох, стоя на одном колене.       — Цукуёми! — кричит Хисаши.       Не время отвлекаться. Вторая волна близко. Вновь поднимаюсь на дрожащие ноги, вскидываю клинки. И новый прибой обваливается, грозя похоронить под лесом металла и затоптать подкованными копытами.       — Цукуёми!       Боль пронзает голову. Нечем дышать. Пояс с перевязью разрублен. Искры падают с него, тонут в недогоревшей бурой траве.       — Хомура!       Ноги подкашиваются, колени – об камень земель. Кровь льётся, заливая живот и бедра, травы. Сверлящая боль вонзается всё глубже в мозг.       — Хомура, — выдыхаю теперь и я одними губами. Изогнутый клинок в левой ладони осыпается искрами. Скривившись от боли, обваливаюсь лицом в траву. С трудом переворачиваюсь, смотрю в небо, надеясь что-то увидеть. Бишамон несётся по небесам, собирая разрозненные побитые нами войска. Цуруги в руке вздрагивает.       — Яуки, — зову его, всхлипывая. Не хватает дыхания, боль сверлит мозг и сердце. Ему больнее. Я потерял шинки. А он – сына.       Кое-как приподнимаюсь, опираясь рукой в каменистую землю, царапая в кровь. Всадник скачет, замахнувшись мечом. Отражаю атаку.       Звон вливается в уши. В ладони легкость, будто и не было зажатого в ней цуруги. Сердце, будто есть еще, стонет в агонии. Вновь обваливаюсь в траву. Пытаюсь разглядеть хоть что-то.       Мой храм где-то в этих землях в одной из пещер. После смерти Минайи я оставил его там, надеясь в случае гибели вернуться. Домой. Но эти земли больше не мой дом. Они принадлежат народу Ямато. Я не смогу вернуться. В ту свободу, те степи и леса, в те горы. Они больше не мои.       Минайя.       Обняв себя, зажимая раны и свернувшись, я чувствовал толчками уходящую кровь из порезов.       Я не вспомню Минайю. Она хотела, чтобы я помнил ее всегда, нес ее имя сквозь века. А я не вспомню. Не проговорю его больше по этим родным слогам.       Хисаши.       С трудом я выдохнул его имя. Мы не справились. Наши песни допеты, наша история дописана. Некому ее продолжать. Некому ее найти. Прочитать и осмыслить. Хисаши. Как бы я хотел слушать тебя, а не просто слышать. Не смог, не сумел.       Создал народ и повел его на смерть. Собрал семью – и сам ее загубил.       Я бог.       Я бог, а ничего не могу сделать хорошего. Ничего не смог. Моя сила – моё наказание.       Мой мозг рвут на части демоны подземного мира. Рвет на клочки сожаление. Злая ярость свернулась в груди и требует выхода. Но выхода нет.       Погибнуть в один день с сестрой, полтора века деля с ней Японию, отгрызая эти земли с мясом, убивая людей и затапливая оба мира кровью? Это ли наша судьба?       Мы – злое поколение богов, порожденных Изанаги и Изанами. Первое поколение богов, родившихся на земле. Первое, получившее в сердце не только мир от Небес, но и ярость войны и злобы – от Земли.       Мы первые, кто испоганили этот мир.       Нет нам прощения.       Наверное, мы-следующие будем другими. Или же вновь потопим этот мир в крови.       Я хотел увидеть хоть что-то.       А ничего не было.       Исчезли запахи травы и дыма, крови и металла. Запахи войны и жизни.       Где Арахабаки? И его названая дочь, которую я избегал. Где звуки боя?       Я протянул руку туда, где должно быть небо. И где должны быть звезды, которых больше не было.       — Минайя?