рассмеяться.

звук захлопнувшейся двери и поворот ключа в замке эхом отзываются в пыльной пустоте кабинета географии. приглушённое тиканье часов меркнет. тридцать пять минут первого. в их распоряжении целый урок. целые сорок пять минут. некуда торопиться. серёжа недолго думая бросает потрёпанный рюкзак с учебниками на пол и беглым взглядом скользит по закреплённому на стекле термометру. тридцать один градус выше нуля. он слабо дует на мешающуюся чёлку и чувствует, как кровь пульсирует в венах. душно. душнодушнодушно. от всей абсурдности происходящего хочется звонко рассмеяться, запрокинув голову и обнажая ровные белые зубы. рассмеяться, пряча в ладонях раскрасневшееся лицо и загнанно дыша. рассмеяться до боли в животе, до застилающих глаза слёз - ему так хочется смеяться. и правда ведь, если так посудить - до чёртиков глупая ситуация. но серёжа не смеётся. лишь ехидно скалится и шепчет: - а что бы подумала виктория юрьевна? - и нетерпеливо ёрзает на шаткой школьной парте. - ты можешь заткнуться на пару чёртовых секунд? - да ладно, так бы и сказала? - ухмылка вновь ползёт по щекам. всё ещё широко улыбаясь, он с жаром тянется к родным пересохшим губам. первый поцелуй в конце мая на вкус как цветочный мёд, как дым дешёвых сигарет. как пылкая и несдержанная мальчишеская влюблённость. и влюблённость эту - поглотившую их обоих, беззаботно-солнечную и дурную - хочется запечатать в каждом касании рук. в каждом эфемерном мгновении и украденном переплетении пальцев. детство утекает сквозь призму зеленеющей листвы на пожелтевших страницах книг и справочников, в лениво разрисованных контурных картах и пластиковых окнах. дни летят, а они так отчаянно пытаются удержать в кулаке рассыпающиеся золотистым градом минуты. табак едва уловимой терпкой горечью остаётся на языке, когда разумовский самозабвенно зацеловывает горячий рот. когда жмётся всем телом, когда обвивает ногами чужую талию. ближе. - блять, - сдавленный вздох. он вздрагивает и выгибается, без тени неловкости подставляясь прохладным ладоням на своей пояснице. внизу живота приятной тяжестью растекается возбуждение. неловкости нет места. дайте воздуха - да так, чтобы задохнуться. ещё один жалящий поцелуй - и во рту остаётся металлический вкус крови. ещё всего лишь один поцелуй - и пушистые медные волосы, до недавних пор собранные в небрежный низкий хвостик, свободно ложатся на хрупкие плечи. ещё один поцелуй - и имя волкова срывается с блестящих от слюны губ, оглаживая слух низким гортанным стоном. ещё всего лишь один поцелуй. пожалуйста, прикоснись ко мне. п-о-ж-а-л-у-й-с-т-а. перед глазами всё безнадёжно плывёт, от разгорающегося под кожей желания сводит бёдра. серёжа немеющими пальцами возится с металлической молнией на своих джинсах, а затем принимается за чужие. пульс звенит в ушах. в кабинете невыносимо душно. чёрт бы побрал эти руки. эти ёбаные невозможные руки. он всхлипывает и слабо толкается бёдрами навстречу. навстречу ласкающим его пальцам. разумовский чувствует горячее дыхание на шее, чувствует запах шампуня олега, его запах. крышу сносит окончательно. он двигает рукой быстрее, подстраиваясь под темп, плавясь от этих чёртовых пальцев на своём члене. упирается лбом в крепкое плечо волкова и одними губами размазанно бормочет беззвучную горячечную просьбу. пожалуйста. - поцелуй меня, - на очередном шумном выдохе, - чёрт, просто сделай это, прошу. тягучий влажный трепет губ прошибает электрическим разрядом, от напряжения хочется скулить и кусать костяшки пальцев. движения резче, быстрее, жар накрывает серёжу с головой. - я сейчас, - голос волкова серебряными нитями под кожу, холодком по выпирающим рёбрам, - я сейчас кончу. он содрогнулся всем телом, нервно впившись рукой в угол парты. чувствуя, как чужое вязкое тепло пачкает живот. как собственное тело звенит от удовольствия, наливаясь свинцовой тяжестью. он обмякает, попадая в плен разморенных объятий. - серый, а у тебя салфетки-то хоть есть? ему хочется рассмеяться.