Не бегством — но панацеей

Родион нашел в себе силы заглянуть в лавку лишь через три дня после возвращения в Петербург. На душе все эти долгие две недели было пасмурно, словно в противовес слепящему теплом и оптимизмом солнцу, и такое столкновение противоположных сезонов «внутри» и «снаружи» вызывал в результате эмоциональное опустошение — как при сложении двух равных по модулю, но противоположных по знаку величин. Однако с пустотой парень давно научился мириться, а сейчас, перед дверью судьбоносного магазинчика, на горизонте забрезжила надежда на перемену погоды. — В такую жару лейка в твоих руках выглядела бы куда уместнее, чем в любой мой прошлый визит, — дружелюбно приветствует он с порога Любовь. — Родион! — восклицает девушка из-за прилавка и тут же тушуется, поймав неоднозначный взгляд рассчитывающегося за покупку клиента. — Прошу прощения, тебе придется встать в очередь… — Не торопись. Он, будто в полусне, плывет мимо знакомых полок, задерживаясь возле иссиня-фиолетовых «паразитов» и рассеянно заметая носком ботинка кучки просыпавшейся земли под прилавок. В голове неясная мешанина смутных образов, на душе — предчувствие чего-то… чего-то «другого». — Рабочий день в самом разгаре, да? — под мягкий перезвон колокольчика подходит он к девушке, когда за покупателем захлопывается дверь. — Сам видишь, — разводит руками она. — Но чего там мои будни, мне Тима столько всего нарассказывал, я теперь сама путеводитель по столице написать смогу, хоть и не была там никогда! Как тебе поездка? — Да ничего… Красиво. — Он смущается разом испарившегося красноречия и виновато добавляет: — Пришел бы я на пару дней раньше — завалил бы тебя впечатлениями, а сейчас они уже поутихли. Все-таки для меня это не первая и явно не последняя поездка в Москву. — Может, однажды у нас получится всем вместе выбраться туда. — Может, — согласно улыбается Родион. Но он не может противостоять самой навязчивой мысли, сбивающей его с толку с еще того момента, как он переступил порог лавки. Лихорадочно блестящие глаза девушки вспенивает где-то в глубине нечто, побуждающее подозрительно коситься в сторону выхода. — Слушай, а где… Серафим? — Дома. — Любовь отводит взгляд, будто почувствовала, что особенно яркий макияж не маскирует того, что она так хотела спрятать. Под сердцем тревожно свербит тень догадки. — Что-то… что случилось? Она молчит. — С ним что-то не так? — Не с ним. — Любовь делает глубокий вдох, но когда, кажется, слова вот-вот сорвутся с ее губ, медленно выдыхает: — Понимаешь, Алена, она… — и хрипло заканчивает: — Умерла. «Что-то другое» обрушивается ледяной глыбой, необъятным айсбергом, показавшимся во всей красе, снежной лавиной — и по спине, где, как от настоящего холода, пробегают мурашки. Вот оно что. Родиона охватывает дрожь: «что-то другое» оказывается кое-чем до боли знакомым. Серафим лежит на полу, и вокруг него цветет черное облако — с паучьими пальцами, пламенными глазами и мерзкой ухмылкой. Это дьявольское существо уже сожрало постель, стул, закоптило давно запертое окно и мазнуло липкой лапой по потемневшим обоям, впитало весь воздух в комнате, оставив только пару кружек с давно истлевшими сигаретами. Возможно, оно умудрилось наполовину переварить и самого Серафима, и хотелось бы ему, чтобы жгучие боли в груди на самом деле оказались фантомными. Там, где всегда, как выяснилось, было сердце, распустилась мрачной пустотой дыра — рваная рана с обожженными краями, но парень все равно продолжает почему-то чувствовать… И зачем-то дышать. Родион предупредительно стучится. Он даже не пытается догадаться, в каком состоянии пребывает тот, кого он еще надеется застать по ту сторону двери, ибо научен горьким опытом: попытки предсказать чужое поведение каждый раз оборачиваются игрой в одни ворота. Если не катастрофой, которые, стоит признать, чаще случаются именно тогда, когда демон импульсивности кусает за ухо самого Родиона… Осторожно открыв дверь, он не озвучивает своих наблюдений: подавляет прерывистый возглас изумления, но не сдерживает тяжелого кашля. И первым делом пересекает комнату и распахивает окно. Серафим вздрагивает от неожиданности, несмело шевелит губами. Перебирает вертящиеся на языке в безнадежном беспорядке слова, однако в итоге лишь молча переворачивается на бок и закрывает голову руками, словно защищаясь от побоев. Куча человеческой плоти, обглоданной сгустком демонической энергии. Через минуту, озадаченный внезапно затихшим вторженцем, парень немного приоткрывает один глаз и обнаруживает неподвижно зависшего над ним Родиона. В тоскливых глазах цвета сочной лесной осоки — жалость. Он морщится и снова отворачивается. Свежий вечерний воздух медленно процеживает из комнаты затхлость и сигаретный дым, а поздние лучи клонящегося к закату солнца, пробиваясь между чуть разомкнутыми шторами, окрашивают въедающийся в кожу сумрак нежно-розовыми полосами. Приятная прохлада целует в шею, и Серафим вновь судорожно вздрагивает, позволяет вытеснить из легких серый туман. Вздрагивает он в третий раз — но не болезненно, не грубо, — когда Родион, опустившись на колени, ласково прикасается к его плечу. А затем, без подчеркнутого трепета, без опаски — с покорным спокойствием и абсолютным пониманием проводит ладонью по спине, по рукам, гладит по голове, путаясь пальцами в нечесаных черно-белых локонах, не говоря ни слова, легко дотрагивается до второго плеча, поворачивая его на спину, и сам склоняется сверху. Смотрят прямо в глаза друг другу несколько секунд; Серафим вздыхает, обреченно закидывает слабые руки на чужую шею, и они сталкиваются лбами. — Ты не злишься, — тихо констатирует он, закрыв глаза и вдыхая призрачный запах подорожников. — Ага. «Не имею права» — Родион все так же не убирает ладоней с узких плеч, и Серафим ежится, садясь на полу и прижимая колени к дырявой груди — сквозняк простреливает навылет. Снова вздыхает, когда замечает в извечно усталом взгляде, полном того же титанического понимания, нотку ожидания. — Я… Я убил ее. — Неправда. Он прислоняется головой к стене. — Ты ничего не знаешь, — пусто произносит он. — Ты и с ней-то не знаком. Не был, — морщась, поправляется и давится словами: горло все еще саднит. И опять сталкивается не со стеной — с мягким уютным одеялом молчаливого терпения. — Ей наверняка было больно. Очень больно, физически больно. Она точно страдала, когда умирала. Не могу перестать думать о том, что мне теперь с этим жить. Родиона коробит от того, как изодранные и обескровленные губы складываются в «умирала». «Не думай об этом», — едва не вырывается у него, и он чувствует себя полным идиотом, но все-таки находит силы промолчать. («Меня не было рядом, когда мир рухнул», — стучит в голове цокотом каблуков вины.) Он не знает, имеет ли право обнять его, и только гладит по плечам. — Когда ты уехал… мне было плохо. За пару дней я не успел поссориться разве только с Арсом, поэтому решил заглянуть к нему. То есть, эм, не поэтому, конечно… — Серафим трет переносицу и опускает тяжелую голову на плечо пододвинувшегося ближе Родиона, продолжая сбивчатый рассказ куда-то ему в шею. — Ну, а до этого… Хриплые слова в чувственном вальсе с нервными всхлипами заполняют вмиг ожившую комнату. Серафим говорит и говорит — слова хлынули давно сдерживаемым потоком; оголяет истерзанное сердце, смирно принимает заботливые касания, позволяет длинным пальцам скользнуть под кожу, обнять загнанную душу и если не исцелить — утешить. — …Я проигрываю в голове эту сцену, снова и снова, и каждый раз надеюсь, что конец будет другой, — коротко всхлипывает Серафим, впиваясь ногтями в укрывшую его от самого себя спину Родиона. Волком выть хочется, и он утыкается ему в плечо и шумно дышит. — Что она просто очнется и скажет: «Фимка… Опять ты попался. Я же говорила, что не умру раньше моего урода-мужа. Я тебя пока не оставлю…» — Я тебя никогда не оставлю. Он дергается, инстинктивно пытаясь поднять голову, но Родион — теперь он знает — накрывает ее ладонью и мягко, но требовательно удерживает на месте, прильнув щекой, обвивая второй рукой тонкую талию; прижимая ближе, прижимая теснее, прижимая к себе. И складывает собственный паззл в травянисто-сиреневых тонах. Пока Серафим рыдает ему в плечо. «Пообещай… пообещай, что хотя бы ты будешь дальше жить», — хотели бы они сказать друг другу. Вскоре комната погружается в полумрак, в то время как заточенная — нет, спрятавшаяся в ней заново склеенная-сшитая-перевязанная маленькая вселенная сияет под стать самым пронзительным рассветным лучам, и зубастый ночной сквозняк не заботит единственных ее обитателей, ведь оба способны вмиг отогреть друг друга. Теперь в этом не может быть сомнений. Серафим делится с Родионом трепетными переживаниями, глубокими чувствами и пространными размышлениями, не увиливая, не издеваясь, не примеривая масок; не взвешивая каждое слово, не рассчитывая на определенный исход, не добиваясь эгоистичных целей. Не вздрагивая всем телом при каждом прикосновении теплых рук. «До того, как встретил тебя… Я и подумать не мог, насколько на самом деле одинок, — рассеянно думает при этом Серафим. — И насколько страдаю от этого». Умиротворенное молчание провоцирует продолжать. С Родионом хорошо. Слишком хорошо, даже, пожалуй, «правильно», хотя сначала он не то, чтобы не хотел признавать этого — просто не мог понять, охватить привыкшим совершенно к иному образу мышления разумом. Надежды и риски, как он робко посмел поверить, оправдали себя, а ошибки и потери… Что ж, можно ли сказать, что они окупились? Нельзя, нельзя-нельзя-нельзя, но… Родион в свою очередь предпочитает отстраниться от понятий «правильности» хотя бы на один вечер. В голове ясность, кристально-чистая, что серафимовы слезы, и нежданно-неожиданная настолько же. Он смотрит на человека, сгорбившегося перед ним на коленях, и, кажется, впервые видит его по-настоящему — откинув призрачную вуаль предубеждений прошлого, оставив лишившиеся не ценности, но дурманящей власти воспоминания. И впервые осознает кое-что важное, к чему никак не позволяли прийти вот уже несколько месяцев предательские чувства. Перед ним — не божество, его же руками сначала возносимое до небес, — только не упади, — а после очередного стремительного падения его же ногами втаптываемое в грязь. Не знак и не вторая ипостась трагичной потери, посланная судьбоносным провидением. Не мстительный демон и не ангел искупления. И точно… не шанс на исправление. Просто человек. — Полгода назад в моей голове были абсолютно такие же мысли, что и в твоей сейчас. — Ну, — Серафим размазывает слезы по щекам, — тогда теперь твоя очередь откровенничать. — Но ты рассказал далеко не все. Парень вздергивает голову — их глаза оказываются на одном уровне — и не то со страхом, не то с изумлением пытается заглянуть тому в душу. Но напротив — лишь полное смирение и нежное дружелюбие. Ни тени злого умысла — только искренний, чистый взгляд сталкивается с его в кожу въевшейся озлобленностью и притворством. Он с облегчением закрывает глаза и угрюмо парирует: — А ты вообще ничего. — Это не для детских ушей, — беззлобно фыркают в ответ. — Ага, они у меня в самый раз, чтобы на них такую лапшу вешать. Родион поджимает губы в задумчивости, но вовремя спохватывается и мотает головой. Его пальцы скользят по оставшимся на месте ожогов отпечатками бледного дыма шрамов на тонкой ладони. — Если коротко… Я тоже, знаешь, своего рода убийца. Довел до… самоубийства невесту. «Вот и все», — хочется закончить ему, но слова комом застревают в горле, и он лишь сильнее закусывает губу, кривя улыбку. Серафим не сводит с него пугающе-внимательных покрасневших глаз, однако вскоре вновь прячет лицо в чужой груди: «хочешь коротко — значит, будет коротко». — Тепе… — А теперь опять твоя очередь! — Эй, нечестно! Не… не затыкай меня!.. — Младший изворачивается и кусает зажавшие рот пальцы, но не сильно выигрывает, ибо получает за это долгий поцелуй. — Сам себе противоречишь, — цыкает он после, едва пряча изгиб кончиков губ. — Смысл лезть целоваться после требования что-то там рассказывать… — Уж извините, принц-недотрога, не удержался. Больно много болтаете не по делу, — в шутку закатывает глаза Родион. — Ой, сделай одолжение, отверни свою самодовольную морду от меня. — Стесняешься? — Еще как, — мастерски отыгрывает искреннее смущение парень. — К тому же эта толпа за окном немного напрягает… Родион в бессовестно-красочном трогательном изумлении оборачивается в поисках обозначенной «толпы», почему-то ожидая увидеть в окне седьмого этажа что-то помимо бликов автомобилей и усыпанного звездами чуть тронутого розовой дымкой неба, но оказывается внезапно повержен и прижат к полу. — Купился, — хрипло провозглашают сверху. — Я, знаешь ли, в свое время изучал вопрос нахождения болевых точек человеческого тела, — продолжают нарочито авторитетно — капли ядовитой кислоты кругами по живой воде, — и это знание мне не раз удалось применить на практике, поэтому если… А… Ааа! Что это?! Серафим, корчась и дрожа всем телом, со вновь выступившими слезами, валится на пол, безуспешно силясь оторвать от себя чужие сильные руки. Не боится сорвать голоса, высвобождает чувства, пропуская вымученный импульс по всему телу, жмурится сильно-сильно, борется вовсе не с Родионом. — Что ты… делаешь?! — Щекочу тебя, — непринужденно отзывается Родион, наконец прекратив мучительную пытку раскрасневшегося пленника, начавшего задыхаться от вымученного смеха. Пленника, что никогда не испытывал нежной ласки, никогда не срывал голос от хохота под прикосновениями чужих пальцев, никогда не засыпал в теплых объятиях и не держался за руки — не протягивая их и не принимая. Пленника, смехом и слезами распутавшего перевязанные тысячей узлов нервы в горле. Пленника, обретающего облегчение. — Ужасно. Это ужасно, просто отвратительно, больше никогда так не делай, а еще ожидай скорой мести. — Она только что свершилась, — весело спорит старший. — Все честно, теперь мы квиты! — и тоже не сдерживает тепла, наблюдая за потугами парня привести свой внешний вид в порядок. — Не могу не признать, что ты прав. — Ты? И признаешь чью-то правоту? Серафим пронзает чуткое сердце долгим взглядом. — Ты — это не кто-то… — Он утыкается лбом ему в грудь и бормочет: — Все я тебе расскажу. Только давай переберемся уже с пола куда-нибудь потеплее, а то все у нас не как у людей, в самом деле. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но тут его подхватывают на руки, вырывая из груди удивленное «ох», осторожно переносят на кровать и усаживают к себе на колени, позволив спрятать лицо в шее, вдыхать аромат длинных русых волос. — Что ж, это один из тех кошмаров, которые не забываются после пробуждения, а только ярче становятся. И у меня таких кошмаров… — Духота, — протянул себе под нос Серафим и по-хозяйски перешагнул порог давно ставшего родным бара. Арс встретил его красноречивым подмигиванием, недвусмысленно намекнув, что видеть его он, безусловно, рад, но выделить пару минут на то, чтобы просто почесать языками, у него пока не выйдет. В одной руке шейкер, в другой — сразу два бокала, и как только он, со смявшейся рубашкой и растрепанными волосами, умудрялся так приветливо улыбаться каждому посетителю? В любом случае внимание Серафима быстро переключилось с хозяина заведения на неизвестную даму, которая только что получила от последнего явно не первый коктейль. А новые лица в этом местечке, с чем пришлось смириться владельцу, никогда не остаются без своеобразного «посвящения» от его завсегдатая. — Привет, красавица, почему одна, сейчас будет два. Серафим уверенно оккупировал соседний с симпатичной незнакомкой стул и весь обратился в зрение. Очаровательные белокурые локоны, ясно-голубые глаза, потерявшие свою невинную чистоту под действием алкоголя, тонкие аристократичные черты — на контрасте со смазанной помадой, подтекшей тушью и глубокой складкой, залегшей меж светлых бровей. — Потому что я пять минут назад порвала со своим парнем, — довольно живо для своего состояния откликнулась девушка. — Оу, прошу прощения, — подчеркнуто сочувственно хмыкнул Серафим, не испытывая, правда, ни капли сожаления. Стоило ему раскрыть рот в желании разрядить обстановку нелепым каламбуром, как его перебили: — Погоди-ка, сколько сейчас времени? — Половина двенадцатого. — Тогда не пять минут, — икнула незнакомка. — Тогда, хе-хе, два часа назад. — Понимаю, в таком месте легко потерять счет времени. — Серафим с ухмылкой проследил, как она поймала губами трубочку. С третьей попытки. — Пытаешься забыться? — уточняет он, получив немое согласие предложению сразу перейти на «ты». — Вроде того, — кокетливо заправила та прядь волос за ухо, пуская пузырьки в стакан. «Ну и забавное же зрелище», — решил про себя парень. — Полагаю, я мог бы немного подсобить тебе в этом деле… — …Меня это давно бесило. Знаешь, я как будто каждый раз пыталась найти достойный повод уйти от него, а он каждый раз все так выкручивал… Не знаю… Что я сама себе жалкой казалась. Побежденной злодейкой, пермема… пер… которую пе… — Переманиваемой, — услужливо подсказали ей. — Ага, вот это самое — на светлую сторону. Аж противно… Серафим лениво вслушивался в звуки ее голоса, совершенно не вникая в слова. Кудрявая голова покоилась на руках, сложенных на столе, глаза полуприкрыты, теплые рыжеватые искорки, плескавшиеся в остатках напитка, навевали уютную дремоту. Он через призму стакана разглядывал уже изрядно выпившую девушку и пытался сосчитать количество накладных прядей в золотистых волосах. — Может, ты не поверишь, но у меня осталась совесть. И она мне все не позволяла так просто бросить его совсем одного. Весь он такой из себя… Иногда он и правда находил некое извращенное удовольствие в выслушивании случайных знакомых на один день. Не спрашивая их имени, порой он даже снисходил до советов, выносил объективную оценку и самоотверженно распутывал клубок сдобренных алкоголем мыслей. Но чаще все же обнаруживал лишь новую тему для шуток. — Я вообще часто здесь бываю. Иногда даже специально устраиваю сцену только для того, чтобы получить предлог провести ночь в подобном месте. Причем это даже не его вина, у меня так со всеми: общаешься-общаешься несколько месяцев, а то и лет, а потом — все… — Прошла любовь, завяли помидоры, — напел Серафим. — Вроде того, — хихикают в ответ. — А сегодня вообще… — Хорошие новости, Арс! — встрепенулся парень, заметив приближение старого друга. И полностью игнорируя растерянный взгляд светлых глаз. — Сегодня твое высокодуховное заведение пополнилось очередной одинокой красавицей, что в скором времени начнет претендовать на твой до сих пор почему-то пустующий безымянный палец. — Главное — не то, что на пальце, а то, что на сердце, — фыркнул бармен. — Кончай дурить моих клиентов, мы закрываемся. — И правда, время недетское. Надеюсь, вам есть, где переночевать, мисс. — Конечно, — явно не уловив иронии, томно улыбнулась она, — ты ведь мне не откажешь! — Но тут она заметила скептически изогнувшуюся бровь собеседника и поумерила свой пыл. — Ну, хотя бы подвезти. — Это можно! — скривил улыбку он, но тут же закатил глаза: — Это ты ожидала услышать? Мы оба под градусом, тем более, я не на машине. Подвезти, ага. — Однако девушка смотрела на него до того жалостливо, что он поддался ее обаянию. — До метро провожу, и только. Нам через черный выход ближе, откроешь, друже? Попрощавшись с Арсением, который принялся прятать бесчисленные бутылки по шкафчикам, оба вынырнули из теплого зала через неприметную дверь. Дыхание промозглых улиц, шептавших на ухо свои осенние песни — растянутыми нотами минорных аккордов, — пробирало до мурашек. Тем не менее девушка, кажется, ни капли не торопилась спрятаться от надвигавшейся непогоды. — Что это за взгляд такой? — чуть прищурился по старой привычке Серафим. — Ты казался куда проницательнее, — выдохнула девушка, проводя ладонью по волосам. — Ты тоже. Неужели я так неочевидно отыгрываю дурачка? — Он усмехнулся виду пошатывавшейся новой знакомой и направился к выходу из переулков. Но тут же краем глаза заметил ее неловкую попытку схватить его за плечи и ловко увернулся от цепких ноготков. — Это было близко, — фыркнул он, одергивая рукава. — Говорил же, не прикасайся ко мне, ладно? — издевательски протянул он тоном, каким наставляют детсадовцев, и снова направился прочь. — Какой ты… недотрога, — низко шепнула она; замутненные глаза сверкнули голубым пламенем в свете мигнувшего фонаря. — Но мне такие нравятся. Азарт, раззадоренный алкоголем, сыграл с ней жестокую шутку. Она подкралась к нему сзади и, хотя не осталась незамеченной, все же столкнулась с сопротивлением. Хищная хватка на чужом плече мгновенно разжалась, стоило жертве оттолкнуть девушку: парень в злобном ужасе дернулся и рефлекторно врезал локтем в ее грудь, выбивая из легких весь воздух. А из тела — дух. Нельзя сказать точно, было ли виной падению ее состояние или сила удара. Одно было однозначно — теперь она была распростерта на влажном асфальте, она, раскинувшая в стороны руки, неестественно изогнувшая шею — стукнувшаяся в полете виском об угол мусорного бака. Серафим непроизвольно отвел собственные ладони подальше от самого себя — будто испугался незримой власти над чужими жизнями, томящейся под покрывшейся ледяным потом кожей. Сердце истерично колотилось о трепещущую грудь, а свежий предгрозовой воздух вдруг показался тяжелее кострового дыма. Он сделал несколько несмелых шагов и присел возле девушки. «Возле… тела девушки?..» Она дышала. Разумеется, она еще дышала, как же могло быть иначе, конечно, что за бредовые подозрения, поехавший параноик! Она дышала, и с подтверждением этого факта задышал и Серафим. Парень склонился над ней, прислушиваясь к неровному дыханию, за долю секунды перебирая сотни вероятных сценариев и исходов сложившейся ситуации. Он опустил взгляд на побагровевшее лицо, заметив, как задрожало увенчанное накладными ресницами веко. Как вдруг приоткрытый голубой глаз дернулся и уставился прямо на него. Она резко вскинула руки и вцепилась ему в плечи, впиваясь ногтями, дергаясь и хватая ртом воздух, пытаясь подтянуться с земли. А его тело будто бросили в огонь. Он старался извернуться, надсадно хрипя, схватить ее за запястья и увести в сторону, однако каждая его попытка освобождения из клетки тонких рук терпела полный провал. Несколько секунд безумной пытки казались бесконечностью, вечным заточением в аду, куда, как известно, ссылают бессрочно, а потому силы девушки будто не кончались. В мечущемся рассудке вспыхнула путеводным маяком мысль. Серафим бросил вырываться и вместо этого завис над взмокшим телом. А затем обвил покрытую вздувшимися венами шею, схватил леденеющими пальцами за горло, и душил, душил, пока та не отдернула руки от его спины и не вонзила ногти в его ладони, пока не захрипела отчаянно и истерично, пока не забилась под ним в конвульсиях загнанной змеей. Он потонул в акте насилия, погрузился с головой, растворился в прерывистом сипении и бурлящей крови, не смея взглянуть на себя со стороны — вперившись в синеющие под смазавшейся помадой губы. Пока она не оставила с десяток кривых царапин на коже, пока не измазала щеки потекшей косметикой, пока не уронила безвольные руки себе на грудь — душил-душил-душил, пока она не перестала дышать. Серафим в страхе отпрянул. Качнулся назад, потерял равновесие и осел на землю. Отполз, уперся спиной в холодную стену. Теперь-то перед ним лежало мертвое тело. — Это какой-то бред, — надсадно прошептал парень вслух. — Нет, что я… — Поднес к глазам мелко дрожащие руки. — Нет, нет, нет… — Закрыл ими глаза. — Только не снова… Он судорожно вздохнул, но тут же замер и развел пальцы, не убирая ладоней от лица. Дикий взгляд его метался по декорациям недавнего убийства и раз за разом возвращался к главной героине этой казавшейся сюрреалистичной сцены. Это… плохо. Он поднялся на едва державшие ноги и робко, крадучись, будто боясь разбудить ее, приблизился к девушке. Вновь заглянул в лицо, с испугом встречаясь взглядом с мертвыми голубыми глазами — показалось. Легонько пихнул тело ногой. Она никак не отреагировала. Серафим поднял голову, огляделся по сторонам. Справа, за парой поворотов пустых улочек, под сгущавшимися серыми тучами, в свете едва проглядывавшей луны, — бесновалась Нева. Он выудил из карманов перчатки, медленно натянул их, задумчиво расправив каждую складку. Скинул пальто и накрыл им ту, чьего имени он даже не знал — и сейчас это казалось на удивление самым приятным обстоятельством. А затем, сжав зубы и скривившись, взвалил укутанное тело себе на плечо. Покидая задний дворик бара, Серафим обернулся. На него вдруг накатила легкая истерика, и он сдавленно захихикал, представляя, как при съемках нового выпуска «Следствие вели» бессмертный ведущий с неподражаемой мимикой будет изображать его, скрывающегося с места преступления, едва остающегося в сознании и при этом способного до слез смеяться над такими абсурдными идеями. Позже Серафим иногда представлял, что было бы, если б его раскрыли. И из множества вариантов останавливался на мысли, что смог бы выставить себя пострадавшим. От домогательства. И будь та девушка самой чистой и невинной монашкой, впервые случайно свернувшей на кривую дорожку, он откопал бы в ее биографии то, чего там сроду не было. Но было бы лучше не доводить до подобного. Приступ застал его врасплох, и он, пошатнувшись, чуть не завалился на спину, придавив себя еще теплым трупом. Он до сих пор не мог в это поверить. Ему удалось добраться до спуска к воде незамеченным — или, по крайней мере, не привлекшим лишнего внимания — и скрыться в тени моста. Жгучий ветер, освежающий за спинами многоэтажек, на набережной промораживал до костей, но, главное, отрезвлял. Скользкие камни лизали холодные волны — бесчувственные, алчные, они раз за разом накатывали на берег и, казалось, подбирались все ближе к тяжело дышавшему Серафиму, запыхавшемуся больше от метавшихся на душе чувств, чем от усталости. Он опустил свою ношу, отвернул полы пальто и в непоследний раз взглянул на девушку. Оказывается, он совершенно не подумал о том, чтобы закрыть ей веки, будучи слишком поглощенным расчетами возможных исходов события; он потянулся было сделать это сейчас, но тут же отдернул руку, стоило ему ощутить мертвенность ледяной кожи. От отвращения передернуло, и он больше не опускал на нее глаз, принявшись за поиски чего-нибудь тяжелого. Вскоре ему удалось найти достаточно увесистый кирпич и привязать его оторванной полой платья — стереть кровавые подтеки с виска, промокнуть слипшиеся волосы, выдрать их к черту — к тонкой щиколотке. Прикасаться к вяло болтавшимся тонким рукам у него также не было никакого желания. К тому же, думал он, это добавило бы этакому варианту самоубийства больше правдоподобности… Укутавшись в пальто, вновь вернувшееся на плечи хозяина, Серафим смерил тело долгим взглядом. Как бы он ни ежился в объятиях теплой ткани, от ощущения мертвенного слепка на внутренней подкладке — похоронного поцелуя смерти — избавиться не получалось, и он чувствовал себя жителем тайги, забившим медведя и пережидающего смертоносно холодную ночь в еще истекающей кровью шкуре. Да, такие мысли отнюдь не помогали. — Пора кончать с этим, — пробормотал он и столкнул труп на радость голодным волнам. Следы удушения на быстро разбухшей шее утопленницы вскоре стали совсем незаметны.