Sex for homework

Вечер в Йокогаме был из тех, когда город будто лениво выдыхает после длинного дня. Даже несмотря на холод, воздух приятно пах морем, неоновые вывески начинали мерцать, говоря о приближающихся сумерках, а студенты растекались по улицам города с рюкзаками и не до конца рассказанными сплетнями и незавершившимися спорами. Многие студенты филологического факультета еле плелись домой после тяжёлого учебного дня, однако в этой уставшей толпе определённо выделялись двое парней: низкорослый рыжий парнишка и худощавый брюнет. — Он намеренно переворачивает трактовки, — раздражённо говорил Чуя, размахивая руками. — Кто вообще так объясняет символизм? «Слишком много намёков — значит, поэту нечего сказать напрямую». Это что за логика? — Это провокация, — спокойно ответил Рюноске. — Он проверяет, кто поведётся, а ты как раз-таки повёлся, и теперь будешь делать доклад, за который никто не хотел браться. Рюноске медленно перебирал ногами, глядя на удивительно сухой асфальт для такого времени года. Парень куда больше вписывался в общую картину перегруженных студентов, нежели его собеседник, готовый уже взорваться от недовольства. — Я не ведусь! — голос прозвучал слишком звонко в толпе людей, заставляя прохожих странно оборачиваться на паренька. — Я поступил сюда, чтобы учиться, — уже тише добавил студент, озираясь по сторонам, — а не слушать бред этого имбецила. Заворожённый приятной погодой, Рюноске предпочёл ничего не отвечать, лишь молча кивнул в знак согласия. За несколько лет дружбы Акутагава чётко усвоил одно правило их общения — когда Чуя злится, с ним бесполезно спорить. Нужно лишь соглашаться и лишь изредка пытаться вернуть его к реальности, чтобы не заработать возмущения ещё и по поводу того, что Акутагава не слушает и молча соглашается. Чуя продолжал свою тираду, не замечая людей вокруг. Они уже свернули во двор, когда уличные фонари резко загорелись, отбрасывая жёлтые круги света на асфальт. Закоулки по разным сторонам улиц сменялись один за другим. Редкие прохожие не обращали на них внимания, однако один звук привлёк особое внимание Рюноске. Внезапно среди шума улицы и голоса Накахары послышался тихий, сдавленный, почти жалобный писк. Не пропустив его мимо ушей, брюнет почти на интуитивном уровне остановился посреди улицы, пытаясь понять, откуда этот звук. Слишком увлечённый своими доводами по поводу нынешней системы образования, Чуя даже не заметил, что ближайшие метров десять шёл и разговаривал сам с собой. А когда наконец повернулся в сторону друга, выяснить причину столь долгого игнорирования и никого там не увидел, злобно направился обратно к Рюноске. — Я, конечно, понимаю, что тебе, козёл, неинтересно, но мог хотя бы сделать вид… — Накахара не договорил — Рюноске буквально закрыл ему рот бледной ладонью. Рыжие брови изогнулись в немом вопросе. Из закоулка снова послышался писк. Резким движением отмахнув от себя руку, Чуя уверенно направился к мусорным бакам. Неприятная вонь сырости и помоев резко ударила по обонянию, парни невольно поморщились, но, включив фонари на телефонах, внимательно оглядели переулок. В закоулке около бака стояла картонная коробка, накрытая сверху какой-то тряпкой, и пока студенты искали источник звука, он становился всё громче и жалобнее. — Я клянусь, если это то, о чём я думаю… — Накахара осторожно, кончиками пальцев сдёрнул тряпку с коробки, и оба парня застыли. Под ней сидел щенок — грязный, взъерошенный, с огромными глазами, которые смотрели так, будто весь мир только что его предал. Коричневая шерсть красиво отливала блеском в свете фонариков. Собака радостно тявкнула, когда с неё стащили душное и подозрительно мокрое покрывало. Рюноске медленно выдохнул, глядя на эту картину. — Сломать бы руки тому, кто посадил его сюда, — тихо сказал парень, наблюдая, как глаза Чуи подозрительно заблестели. Рыжий уже сел на корточки, активно гладя на удивление ласкового щенка. Животинка осторожно и неуклюже попыталась выбраться из коробки и неуверенно ткнулась носом в ботинок студента, ещё раз жалобно пропищав. Чуя тут же поднял щенка и прижал к груди, и пёс мгновенно затих, будто нашёл безопасное место. — Только не говори, что… — стоя чуть поодаль, спросил Рюноске. — Я просто на передержку, — то ли убеждая Рюноске, то ли себя самого, сказал Чуя. — Найду хозяев и отдам им. В конце концов, не оставлять же его тут… Рюноске покачал головой. — А Дазай?.. — в интонации Акутагавы всё громче звучало сомнение. — Ты не думаешь, что это будет катастрофа?.. Весь поток наслышан о том, что он боится собак. — Ой, он просто любит драматизировать, — отмахнулся рыжий, направляясь к фонарям главной дороги. — Ему будет полезно пожить ещё с кем-то маленьким. — Я думал, ты с этой ролью отлично справляешься… — тихо усмехнулся Рюноске, плетясь следом за другом. Чуя лишь обернулся на эту фразу с просьбой повторить сказанное — судя по лицу, рыжий и вправду не услышал. Ещё раз усмехнувшись, Рюноске решил тактично промолчать.

***

Квартира встретила его тишиной — Дазай был ещё на работе, заполняя ведомости заочного отделения. Чуя сам видел, как преподавателю прилетел неплохой нагоняй за давно не заполнявшуюся документацию. — Отлично, — пробормотал Чуя. — У нас есть время. Он опустил щенка на пол. Тот сделал пару неуверенных шагов, поскользнулся и удивлённо посмотрел на паркет, пытаясь осторожно встать. По губам рыжего невольно расплылась улыбка. Однако улыбался Накахара недолго — поняв, что у них в квартире буквально ничего нет для содержания маленького животного, он тут же снова схватил животину. Через двадцать минут Чуя уже был в зоомагазине, покупая пелёнки, корм, миску, игрушку и — после недолгих колебаний — маленький мягкий плед. И, забыв спросить у кассиров, не хотят ли они себе ещё одно гладкошёрстное чудо, практически убежал домой. Вернувшись, он устроил щенку целый дом у батареи: расстелил пелёнку, поставил воду, насыпал корм, соорудил из диванной подушки и нового пледа целую лежанку. Сердце разве что не скрипело от мысли, что это всё здесь буквально на пару дней. Пёс всё это время кружил вокруг ног Накахары, лишь изредка отходя от него исследовать комнату. Когда всё было готово, Чуя буквально поставил «ребёнка» перед миской. Тот сначала подозрительно обнюхал еду и, ещё раз глянув на кивающего всё это время студента, начал есть так, будто его не кормили неделями. Не в силах оторваться от происходящего, Чуя сел рядом на пол и наблюдал. — Ты прожорливый, — усмехнулся он. Когда корма в миске совсем не осталось, новый житель квартиры без колебаний полез на колени, а потом и к лицу Накахары в желании облизнуть того. — Эй, — рассмеялся Чуя, отворачивая лицо. — Да ты наглец. Они играли почти час. Щенок путался в лапах, падал, снова вставал, тащил игрушку и гордо приносил её обратно. Чуя же смеялся, гладил его, говорил глупости и чувствовал, как внутри становится тепло и спокойно. Пока из коридора не послышался щелчок замка, а затем скрип входной двери. Беззаботно игравший до этого пёс заметно напрягся и задрожал. — Чуя! — раздался голос из прихожей. — Ты дома? У меня сегодня невероятно продуктивный день! Представляешь, один студент сказал, что я «интеллектуально пугающий», я считаю это комплиментом… Однако, услышав голос, пёс радостно тявкнул и помчался в коридор встречать новоприбывшего хозяина. Пытаясь прикинуть, что сейчас будет, Чуя лишь зажмурился, стараясь не двигаться с места. Тишина повисла ровно на минуту, когда из прихожей послышался вопль вперемешку с лаем. Нехотя, хмуря брови, Чуе пришлось выглянуть из комнаты. Дазай прижался к входной двери и, судя по всему, старался не шевелиться, держа у груди пакет с продуктами, в то время как у его ног прыгал щенок, пытаясь вцепиться зубами в край бежевого плаща. — Чуя, — очень медленно произнёс преподаватель. — Почему в нашей квартире есть… это? — Это не «это», а пёс. — Я вижу, что не кактус! — голос Дазая сорвался на крик, и «не кактус» уверенно гавкнул в его сторону. Накахара даже не успел среагировать, когда щенок вцепился в подол бежевого плаща мёртвой хваткой и оторвал приличный кусок верхней одежды. Спустя секунду пёс с тряпкой в зубах был на руках у студента. — Он был на улице, — жалобно сказал рыжий. — Один… И маленький… Говоря это, он сам смотрел на Дазая, что называется, «щенячьими глазками», давя таким голосом, который Дазай думал не услышит даже на своих похоронах. — Мне и одной собаки хватает, — невозмутимо ответил Осаму, закатывая глаза и снимая ботинки. — Очень смешно. — Я серьёзно! Я уже живу с существом, которое грызёт мне нервы, ест мой ужин и занимает полкровати. — Ещё слово, Дазай, и ты будешь жить в доме с белыми стенами и медсёстрами, которые будут кормить тебя из ложечки. Догадываешься почему? Угроза звучала бы куда более реалистично, если бы в этот момент Накахара не гладил уже поставленного на пол щенка. — Но, к слову! Это был мой любимый плащ! — У тебя все плащи «любимые», не начинай. — А этот особенно любимый! — Почему же? — Как минимум потому, что этот плащ не пытался меня съесть. Накахара закатил глаза, мысленно прикидывая, сколько ещё ему придётся слушать про этот плащ. Однако размышления быстро прервались грохотом из комнаты. Молодые люди не то испуганно, не то с удивлением переглянулись и синхронно сорвались в гостиную. По всему полу были разбросаны белые листы бумаги: некоторые из них уже были погрызаны, некоторые подраны когтями, а некоторые всего лишь смяты. Дазай медленно повернул голову на студента. — Это… — он прищурился, беря в руки один из мятых листов. — Это были мои проверенные эссе… Последняя фраза звучала так, будто в ней было отчаяние всех людей этой планеты. — Он просто… знакомится с литературой, — попытался Чуя реабилитировать ситуацию. — И вообще, я тебе тысячу раз говорил не оставлять свои талмуды на полу. Пёс тут же подбежал к Дазаю, тряся в зубах ещё один лист, оставляя на нём мокрые следы. Преподаватель осторожно, кончиками пальцев взял предложенный ему листок и, держа на расстоянии вытянутой руки, попытался прочитать его. — С другой стороны, он только что отредактировал работу лучше, чем её автор. — Это временно, — твёрдо сказал Чуя. — Я уже купил всё необходимое. Пелёнки, корм, игрушки. Как только найду хозяев, я отдам его. В общем, я подошёл ответственно. — Ты притащил собаку с помойки в дом без предупреждения. — Сюрпризы оживляют отношения, — отшутился Накахара, уже наглаживая новоиспечённого жильца квартиры. Вечером щенок носился по квартире, как маленький ураган. Он грыз угол подушки, таскал носки, пытался утащить ручку со стола, осторожно прикусывал Дазая за ноги, когда тот называл его «шавкой» или «блохосборником». Хотя пока Чуя играл с щенком, ни Дазай, ни квартира не терпели особых убытков, но стоило Чуе отлучиться хоть на секунду… — Он только что съел половину моих заметок к лекции! — вновь послышался отчаянный крик из комнаты. Чуя тяжело вздохнул, отмывая оставшиеся в раковине после ужина вилки. — Значит, лекция станет короче, — не отрываясь от процесса, крикнул в ответ Накахара. — Я вложил в неё душу! — У тебя её нет! Ближе к ночи Чуе даже начало казаться, что Осаму начал мириться с животным в доме. Практически перед сном пёс подбежал к нему и попытался вскарабкаться на колени. И как бы Дазай ни отнекивался, ни гримасничал и ни звал Чую на помощь, животину он не сбрасывал. Лишь брезгливо вскидывал руки и дёргал верхней губой, когда щенок уже устроился клубком на его коленях. Ночь тоже обещала быть весёлой. Пёс, недолго раздумывая, запрыгнул на кровать и удобно устроился между парнями. Комната была тёплой и немного душной — батареи топили так, будто за окном стояла не сырая и слегка ветреная погода, а арктическая зима. Из-под неплотно задёрнутых штор просачивался блеклый свет фонаря, рисуя на потолке дрожащие тени веток. Постельное бельё пахло порошком, и то ли этот запах, то ли дезодорант Дазая постоянно заставляли бедное животное чихать. Щенок долго крутился, царапая простыню крошечными лапами, пока наконец не нашёл идеальное место. — Он занимает моё место, — пробормотал Осаму, не открывая глаз. Его голос был хриплым после сна. Чуя, уже почти провалившийся в дремоту, лениво повернул голову. — Ты худой, подвинешься. — Он дышит мне в лицо, — отчеканил Осаму. Щенячий нос действительно тыкался ему в щёку. — Ты тоже, когда мы спим, дышишь мне в лицо, а иногда и… — Это другое! — Дазай осторожно ткнул Чую под одеялом, не дав договорить. Щенок тихо рыкнул сквозь сон, словно всё чувствовал и предупреждал преподавателя, хотя это не помешало ему положить подбородок на плечо Дазая. Чуя тихо засмеялся. В полусонной голове крутились какие-то странные мысли о том, что, возможно, когда-нибудь также между ними будет лежать их собственный пёс, а может… Осаму недовольно фыркнул, скрестив руки на груди в знак протеста. Заметив это, Накахара грубо закинул на него руку, одним выстрелом убивая двух зайцев — и приобнял, и нагоняй выписал. Осаму часто говорил, что у Чуи, несмотря на его рост, довольно тяжёлые конечности. Дазай даже сделал вид, что закашлялся, но руку рыжего не убрал. Днём, когда Дазай пошёл на работу, а Чуя отправился гулять с псом в свой законный выходной, Накахаре снова начало казаться, что преподаватель привык к животному: при выходе тот ласково погладил щенка и даже мило попрощался с Чуей, не высказывая никаких глупых шуток за прошлый день. Однако вечером вся иллюзия идиллии разрушилась. Заходя домой, Дазай держал в руках коробку. Заходил он как-то слишком тихо. Настолько тихо, что даже замок щёлкнул подозрительно деликатно — словно дверь решила из уважения к его планам сделать вид, что её вообще не трогали. В подъезде гулко хлопнула где-то этажом выше чужая входная дверь, по трубам лениво пробежала волна тепла, но в коридоре их квартиры всё оставалось почти неподвижным. Внутри пахло жареным луком, подгоревшим краем макарон и тем самым дешёвым соусом из пакетика, который Чуя покупал каждый раз, клятвенно обещая себе, что это в последний. На кухонном столе лежал раскрытый конспект — исписанные мелким почерком страницы уже начали слегка загибаться от влажного пара. Рядом стояла кружка с кофе, остывшим до состояния горькой бурды. Щенок, наевшись, валялся у батареи на спине, раскинув лапы так драматично, будто только что пал в неравном бою с судьбой. Осаму прошёл по коридору почти на цыпочках, стараясь даже не дышать. Паркет под ногами предательски слегка лип — видимо, Чуя соизволил помыть его утром, но забыл вытереть насухо. Стараясь не привлекать внимания рыжего, Дазай поставил коробку у стены и замер в секундном размышлении. Он даже сделал шаг в сторону кухни, но передумав отправился переодеваться в спальню, приоткрыв за собой дверь так мягко, будто боялся разбудить сам воздух. Наконец, коробка еле пошевелилась, и из нее донеслось едва слышимый для человеческих (но не для собачьих) ушей звук. Заслышав посторонний шум, щенок мгновенно перевернулся, глаза его округлились, уши поднялись, а короткий хвост встал дыбом. Заметив неладное на полу, Накахара отвлекся от готовки и вопросительно посмотрел на животное. Голова того наклонилась сначала в одну сторону, затем в другую, стараясь вновь услышать шуршание из гостиной. И оно повторилось. Не понимая, что происходит, Чуя внимательно следил за действием пса. Животное осторожно подошло к проходу между комнатами, каждый шаг его сопровождался тихим цоканьем когтей по полу. Коричневая коробка стояла прямо около входа в гостиную. Пытаясь понять, что в ней, пес мокрым носом уткнулся в неизведанную вещь. Почти в этот же миг, чувствуя неладное, коробка зашевелилась. Щенок подпрыгнул назад, споткнулся о собственную лапу и, возмущённо фыркнув, снова приблизился — уже смелее. Чуя вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Однако увидев происходящее, замер. — Дазай, мать твою! — разъяренно крикнул рыжий. Преподаватель выглянул из комнаты с самым невинным выражением лица, какое только можно было натянуть на человека, который явно что-то натворил. Волосы у него были чуть растрёпаны, как будто он специально пытался выглядеть максимально непричастным. — Что случилось, любимый? — до противного невинным голосом протянул шатен. — Какого черта у нас дома делает кошка?! — не сбавляя крика, сказал Чуя. — Любимый, кажется, у тебя галлюцинации, — Накахара тысячу раз говорил Дазаю, что тому следует пойти в актёры, и, слыша такую интонацию вновь, лишний раз убедился в этом. Коробка тем временем снова мяукнула, уже громче и возмущённее. Щенок подпрыгнул — на этот раз от восторга, и лапами принялся царапать коробку, пытаясь открыть «ящик Пандоры». Чуя медленно наклонился, колени неприятно хрустнули, он устало вздохнул, будто заранее понимал, что ничего хорошего там не будет, но всё же открыл несчастную коробку. Внутри сидел котёнок — чёрно-белый, взъерошенный, с глазами, полными наглого презрения ко всему человечеству. Он посмотрел на Чую так, будто это именно он, Накахара, только что вторгся в его личное пространство. — Ебаный Дазай, — устало вздохнул рыжий, наблюдая за содержимым коробки. — А это баланс, — спокойно сказал Осаму, опираясь плечом о косяк. — У нас уже есть представитель собачьей фракции. Вот я и решил добавить кошачью оппозицию. — Ты идиот! — Я восстанавливаю справедливость, — радостно возразил Осаму. Тем временем взгляды маленьких животных пересеклись. На мгновение тишина натянулась, как струна. Даже холодильник будто на секунду перестал гудеть. Но стоило этой секунде закончиться, как в квартире тут же начался хаос. Из коробки чуть не по самому Чуе вылетел кот. Он взобрался на штору с такой скоростью, будто всю жизнь тренировался к этому моменту. Дазаю даже показалось, что лёгкое тельце буквально вспорхнуло вверх, уже потом вонзив ногти в портьеры. Дом заполнился лаем: щенок, не желая упускать гостя, бросился за ним, ткань жалобно натянулась и дернулась под весом двух животных, а карниз предательски заскрипел. Ещё миг — и вся конструкция рухнула вниз с оглушительным грохотом. — Это твой кот! — крикнул Чуя, уворачиваясь от летящей ткани на себя. — Это твоя собака начала! Тем временем апокалипсис не планировал заканчиваться: кот уже оказался на столе. Напуганный, он проскользил по столу, сталкивая всё содержимое на пол. Внизу его ждал щенок, который то ли от стресса, то ли от восторга начал грызть всё, что полетело со стола. — Он грызёт мои конспекты! — кричал Чуя, пытаясь оттащить щенка от тетрадей. — Он точит когти о мой стул! — параллельно жаловался Дазай, оттаскивая кота от мебели. — Слава богу, хоть кто-то уберёт этот кошмар из дома! — Это дизайнерская вещь! — Считай, он её задизайнил! Квартира постепенно превращалась в поле боя. Чашки звенели, бумаги разлетались, как стая перепуганных птиц. Где-то жалобно скрипела мебель. Котёнок проносился по дивану чёрно-белой молнией, щенок скользил по линолеуму, врезаясь в углы и немедленно делая вид, что так и было задумано. Студент и преподаватель тасались то за одним, то за другим, пытаясь спасти хоть что-то из своих ценных вещей. Ночью звери устраивали забеги, будто репетировали олимпийский марафон. Топот лап эхом отражался от стен. Иногда кто-то из них врезался в дверь, а иногда — в людей. Стоило рыжему задремать, как непременно на него с прикроватной тумбы прыгал чёрно-белый комок, придавливая грудь и громко мурча. Его шерсть лезла в лицо, заставляя Накахару чихать, а утром, когда первые лучи солнца осторожно проникали в спальню, маленькое чудовище кусало студента за пальцы ног, рук и даже нос с щеками, требуя пропитания. Дазай выбросил несколько испорченной щенком обуви. Какая-то была просто погрызена, а что случилось с другими — Осаму предпочитал не говорить. — Мне и одной собаки хватает, — ворчал Осаму, устало собирая очередные клочки бумаги. — Ты сам принёс вторую катастрофу, — зевая, отвечал Накахара, пытаясь оттереть от белого стола пролитый кофе. — Это стратегический ход. — Хуевый из тебя стратег, получается, — волочась мимо, парировал Чуя.

***

Спустя неделю страданий обоим животным-таки нашли новый дом. Дазай готов был разрыдаться от радости, когда передавал зверей в надежные руки. Квартира опустела, и наконец наступила тишина. Оба парня и забыли, какого это — слышать тикание часов, гул холодильника или шаги сверху. Однако в напоминании о шумных днях на ковре остались едва заметные следы когтей, а в углу валялся забытый мячик — погрызенный, липкий от слюны. Чуя даже поймал себя на том, что машинально прислушивается: не цокают ли лапы по полу, не скребется ли кто-то в закрытые двери спальни. Спокойная жизнь вновь вернулась в эти стены. Парни даже отказались от просмотра вечерних сериалов, молча лежа на диване и смотря в потолок. Прошло три дня с тех пор, как животным нашли дом, а Дазай начал замечать на себе странные красные пятна, которые сначала хотелось просто чесать, а потом — содрать с себя вместе с кожей. — Это из-за бинтов, — заявил Чуя. — У нас батареи ебашат только так, конечно тебе жарко. — Очень оригинально, двадцать пять лет до этого не чесался, а тут спарился! Аргументы Чуи по поводу бинтов тоже не продержались долго: прошёл день, как, сидя на парах, Накахара начал ловить на себе странные взгляды одногруппников, пока раздражённо чесал ноги. К вечеру они оба выглядели подозрительно нервными. Чуя уже в третий раз за вечер менял простыню, раздражённо дёргая ткань, будто она лично была виновата во всех его жизненных решениях. Простыня всё равно через пять минут оказывалась сбита в комок, из-за того что они ворочались, чесались и пинали друг друга во сне. Подушка Осаму давно перекочевала на пол. Он пытался спать без неё, свернувшись пополам и уткнувшись лицом в край матраса, но через некоторое время начинал тихо ругаться сквозь зубы и шарить рукой в темноте, пытаясь нащупать беглянку. — Прекрати шевелиться, ты как вша в гребешке, — пробормотал Чуя, дёрнув ногой. — Это не я, это зуд, — мрачно ответил Осаму, не открывая глаз, расчесывая бедро под одеялом. Они лежали в полумраке, слушая, как за окном от ветра шуршат деревья. В комнате было душно, пахло стиральным порошком вперемешку с сигаретами. За последнюю неделю оба парня явно начали больше курить. Чуя перевернулся, расчесывая плечо, медленно переводя пальцы на шею, а потом снова спуская их на руку. — Ладно, это всё уже действительно подозрительно, — буркнул он. — А как же «ты просто выдумываешь, Дазай», «Дазай, это из-за бинтов, ты как мумия»? — лениво передразнивал Осаму, также растирая поясницу. Минут через десять Накахара зло подскочил с кровати, заставляя встать и самого Дазая. За последние недели, когда их квартира волею случая превратилась в приют для животных, они оба окончательно перестали высыпаться. Под глазами обоих залегли тёмные круги, а рассеянность умножилась в несколько раз. Терпеть это дальше Чуя уже не мог. Он несколько раз встряхнул одеяло, отбросив его на комод за собой, и уже собирался сбросить с кровати и без того скомканную белым облаком простыню, когда увидел странную чёрную точку на ней. Дазай нагнулся ближе, пытаясь понять, от чего это крошка. Когда точка медленно ползла по простыне, они почти столкнулись лбами, рассматривая это микроскопическое доказательство катастрофы. — Это твоя шавка принесла! — тихо сказал Осаму. — А то твой блохосборник был привит и чист, я посмотрю! — не менее тихо ответил Чуя. Внезапно точка прыгнула. Дазай вскочил с кровати так резко, что споткнулся о собственные штаны. Чуя попытался героически стряхнуть простыню — и только поднял в воздух облако подозрительной пыли. — Фу, фу, фу! — Чуя отступал к двери, судорожно хлопая себя по рукам. — Они на мне! — трагически сообщил Осаму. — Они на нас, придурок! Они тут же включили свет в спальне, затем в гостиной и кухне и зачем-то даже в ванной. Квартира вспыхнула ярким, беспощадным сиянием, в котором стало видно всё — каждый клок шерсти, каждую крошку, каждую потенциальную угрозу. Через двадцать минут они уже стояли в коридоре, разговаривая с каким-то мужчиной по телефону, перебивая друг друга и одновременно чесась. Эта ночь оказалась такой же бессонной, как и предыдущие. Запах химии заполнил квартиру, Дазай усердно оттирал с каким-то отвратительно пахнущим моющим полы, а Чуя замачивал в кипятке все их вещи по очереди. На следующий день люди в масках вошли внутрь с видом спецотряда. Услышав указание убрать абсолютно все вещи из шкафов, полок и даже стола, парни отчаянно простонали, но начали перетаскивать весь до этого момента казавшийся нужным хлам: книги, одежду, картины, подушки, даже посуду — выставляли на видные места для удобной обработки. Матрас поставили к стене, как провинившегося школьника. Диван отодвинули так, будто он подозревался в государственной измене. То ли после их личной ночной уборки, то ли после профессиональной обработки запах химии медленно заполнял комнаты, щипал глаза, забивался в горло. — Мы умираем, — сообщил Осаму. — Мы ещё даже не начали жить, — огрызнулся Чуя. Не дожидаясь конца обработки, молодые люди буквально сбежали в больницу. Даже не переодеваясь из домашнего, они выскочили из подъезда, не дожидаясь лифта, спотыкаясь на лестнице и пугая редких соседей. Заходя в знакомую больницу, Осаму прикинул, удивится ли дядюшка, когда местные врачи расскажут ему, с кем и по какой проблеме его племянник сам прибежал к ним. Однако, зайдя в кабинет врача, последний посмотрел на них так, будто видел подобное уже сотню раз. Домой они вернулись с мазями, усталостью и ощущением трагедии вселенского масштаба. Снимая с себя одежду, которую теперь можно было только сжигать, они плюхнулись на свободные островки пола в гостиной, их окружали пакеты, перевернутая и полуразобранная мебель и запах лекарств. Осаму намазывал спину Чуи густой, подозрительно пахнущей субстанцией, и морщился. — В следующий раз, — сказал он, держа покупной кофе, единственное, что парни купили из еды, — никаких животных. — В следующий раз ты не устраиваешь тайные операции. — В следующий раз ты не подбираешь всё, что смотрит на тебя жалобно. Чуя наклонился ближе, внимательно глядя на него. — Ты тоже смотришь жалобно. — Это манипуляция. — Работает же. Осаму фыркнул, но всё-таки улыбнулся. Чуя коснулся его лба — осторожно, будто проверяя температуру. — Наверно, мы всё-таки больные на голову, — прикрывая голубые глаза, тихо сказал рыжий. — Если только немного. — Но было весело. — Немного, — повторил Дазай, улыбаясь. Они сидели в хаосе своей квартиры, чесались, ворчали, пили уже почти холодный кофе.