Адская комедия Данте.

Абиссо.

На Брокен ведьмы тянут в ряд. Овес взошел, ячмень не сжат. Там Уриан, князь мракобесья, Красуется у поднебесья. По воздуху летит отряд, Козлы и всадницы смердят. И. В. Гете, «Фауст» («Шабаш»).

Пока Данте и его новый знакомый дошли до магазина с продуктами, настал уже полдень. Парень несколько раз пытался завести журналиста не туда или как-то оторваться от него, но Дмитрий не был глупцом и все «поползновения» брюнета потерпели фиаско. В конечном итоге Данте надоело все время ждать, «что же ещё выкинет его «гид» на этот раз», и он, подобрав какой-то сомнительный, но достаточно длинный жгут на дороге, с легкостью разрешил эту проблему, привязав руку парня к своей. Так и дошли до злополучного магазина. Назвать продуктовым магазином этот склад мусора и объедков язык не поворачивался. Он больше напоминал крытый рынок, в который свозили продукты сомнительного качества. Народу было много, как и на самом обычном базаре, здесь были попрошайки, воры и неприветливые продавцы, только вот концентрация всего этого была увеличена вдвое. Торгаши громко и бестолково кричали, кидали в покупателей несвежие куски мяса и рыбы, людей обкрадывали и избивали, как только те успевали взять в свои грязные руки товар; украденное в спешке съедалось на месте. На прилавках вперемешку с рыбой, мясом, колбасами и молочными продуктами лежали хлебобулочные изделия и «сладости». Тут же продавались галлюциногенные грибы и пойло, которое могло свалить с ног не то что слона, а целого Тиранозавра. Вонь, стоявшая от этого места, распространялась даже на ближайшие окрестности. Некоторые люди теряли сознание, падали на загаженный пол и валялись между прилавками: кому-то везло больше, и их просто отшвыривали в сторону или за пределы «рынка»; другим везло меньше, и их затаптывали насмерть. - Сам, блять, туда пойдешь, - пробормотал парень в синем платье, поглядывая на царивший хаос у прилавков. - Нет уж, мой друг, я тебя отвязывать не собираюсь, - при слове «друг» лицо парня скривилось. - Придется красть, - тихо добавил Данте, рассматривая девчонку, которая сидела на полу возле входа на «рынок» и остервенело жевала батон хлеба. - Что, бля, значит, придется? – удивился зеленоглазый паренек. - Значит, если бы меня не обворовал твой приятель, то я бы смог купить продукты. А теперь, из-за отсутствия денег, мне придется пойти на кражу, - пояснил шатен. Темноволосый парень уставился на Дмитрия, как на сумасшедшего: «Кошек подбирает, прилично выражается, да ещё и воровать не хочет… Черти что, а не человек!» - Так, мне нужно что-то для кота и меня любимого, и желательно что-то свежее. Как это устроить? - Бежишь, пиздишь того, у кого есть все то, что твоя блядская душа перечислила, и бежишь обратно, - пожал плечами парнишка. - А как-то «покультурней» никак? - Как-то покультурней дохнешь на хуй с голода, - недовольно процедил брюнет. Его явно раздражала вся эта вежливость и тактичность. - Ладно… Ты мне поможешь? - Нет, - честно ответил зеленоглазый. - Хорошо. Тогда просто не мешай, - тяжко вздохнул шатен и потянул парня за собой. Дальнейшие действия скорее напоминали веселую погоню в стиле Бенни Хилла, чем хорошо спланированную кражу: Дмитрий, схвативший сосиски и пакет молока, несется сквозь орущую, пытающуюся отнять только что честно украденное съестное толпу, и тянет за собой темноволосого паренька, прижимающего к своей груди мешок яблок. За несуразной парочкой бежит хромоногий продавец яблок, размахивая огромным тесаком и отборно поливающий их матом, за хромым мужчиной бегут местные попрошайки, клянча монетку и хватаясь за его длинный халат, напоминающий султанский (кроме халата на мужчине ничего нет). Безумную постановку данной пьесы - «дурдом на выезде» - дополнял отчаянно орущий рыжий котенок, который со страху вцепился маленькими когтистыми лапками Данте в шею. Перевернув и свалив все, что можно, парни наконец выбежали за пределы «рынка». Шатен отдышался и гневно изрек, оглядываясь на базар: «Ненавижу это место! Что тебе, яблок, что ли, жалко? Уроды, а не люди…». В ответ Дмитрий услышал трехэтажный мат, который доносился со стороны «рынка» и бодрый хруст совсем рядом. Паренек остервенело вгрызался в зеленое яблоко. - Слушай, они же грязные, - протянул руку Данте. Увидев тянущуюся ладонь, брюнет покрепче прижал к себе мешок и, глядя голодными глазами, начал запихивать себе в рот покусанное яблоко. - Да не отниму я! Ешь нормально, подавишься! Шизофреник несчастный, - пробормотал Дмитрий, отходя на шаг от «голодающего Поволжья». Так они дошли до небольшого дворика и уселись на поваленный фонарный столб. Дима нашел кусок фольги, сделал из неё что-то наподобие миски и налил туда молока. Урча и причмокивая, зверек начал свою первую за день трапезу. Паренек в платье продолжал грызть яблоки, хотя, кажется, уже и не был голоден. «Про запас», - улыбнулся про себя Данте. Шатен довольствовался сосисками и остатками молочного продукта. Когда сосиски кончились - отдельное спасибо за это надо было сказать прожорливому пушистому рыжему комку - Дима ещё раз посмотрел на брюнета. Тот уже не ел, но все равно крепко держал при себе заветный мешочек с фруктами. - Ну, поделись, что ли! – усмехнулся Дима. - Нет, - замотал головой парнишка. - Ну и жадина, - как-то по-детски изрек Дмитрий. Он был уже не голоден, и колено не сводило с ума, оно все ещё болело, но не так сильно, как раньше, поэтому у молодого человека поднялось настроение. - Жадина, - честно и искренне, не понимая, в чем здесь подвох, кивнул брюнет. - Тебя как хоть зовут? И почему ты в платье? У вас мода здесь такая? - Иди на хуй! - Нет, так звать я тебя не буду. Как насчет… Сеня? – улыбнулся шатен и положил на колени котенка. - Лускус, - как-то обреченно поведал парень. Видимо, ему ну уж очень не понравился вариант имени, предложенный Дмитрием. - Ну и имечко… А меня Данте или Дима, как тебе удобней. - Иди на хуй! - Это я уже понял… М-да, веселая у нас с тобой беседа... Сейчас передохнем и отправимся к твоему другу… Я с ним «поздороваюсь», - двусмысленно произнес Дима, вспоминая «прошлую обиду». - Я ж, блять, не гадалка, я не знаю, где он! - Значит, надо найти. Где он может быть? - На «Празднике Дураков». - Боже… У вас, я смотрю, какая-то нездоровая любовь к средневековью, в некотором плане. И где этот праздник? - А ты что, сука, блять, не знаешь? - От твоей речи уши в трубочку сворачиваются и грезят о самовозгорании... Нет, не знаю! Я же сказал – не местный я! - Он, на хуй, на центральной площади состоится ночью. - Отлично, вот туда и пойдем. - Что, блять, прямо сейчас попездошим? - Ну, сейчас я отниму у тебя пару яблок и пойдем… - Не, блять, это мое! – заблеял парень, пряча за себя мешок. - Твое - не твое, а Бог сказал делиться! – усмехнулся Данте, дергая руку на себя и, тем самым, притягивая брюнета ближе. Весь город, окутанный тьмой, зажегся разноцветными огнями: яркими неоновыми вывесками с многозначительными надписями, которые диктовали каждая свое предложение; рыжими фонарями, которые освещали небольшие клочки потайных закоулков и уродливых улиц; белыми и желтыми прожекторами, которые прокладывали путь через ночную мглу в ближайшие стрип-бары и бордели. Черный город просто искрился цветными фосфорными пятнами, которые не только не рассевали мрак, а делали его контрастность даже сильнее. На центральной площади играла музыка: странная, извращенная, магнетическая. Под неё не хотелось красиво танцевать, она, туманящая рассудок и подогревающая желания, годилась только для жутких шаманских обрядов и неудержимых гедонистических шабашей. Гипнотические мелодии вводили заблудшие души в транс, заставляя глупо смеяться и, совершенно не контролируя себя и свое тело, отдаваться первому, кто попросит. Даже великий Аристипп (греческий философ, являющийся основателем культа гедонизма), оглядев царившее сладострастное безумие, смутился бы и пожелал покинуть дивный «праздник плоти», а Деметрий (Деметрий - правитель Афин, очень заботился о своей внешности, красил волосы, предавался безудержным оргиям, как со страстными женщинами, так и с пылкими юношами; в его дворце происходили самые большие оргии в Греции), не смел даже мечтать, чтобы подобные утехи могли бы осуществляться на земле. Стоны, крики, стенания и рыдания заглушала все та же одурманивающая монотонная музыка. В центре площади располагались огромные кувшины, из которых по маленьким стеклянным трубочкам сочился пьянящий нектар. Некоторые юноши и девушки вставали под струи разноцветной жидкости, лакая терпкую влагу прямо из ладоней или слизывая её друг с друга. Другие жестоко дрались за высокоградусное пойло, которому, казалось, не было числа, но что-то заставляло монстров, некогда бывших людьми, перегрызать друг другу сонные артерии и довольствоваться не только кровью и заработанным законным местом под вожделенной трубкой, но и теплой, солоноватой красной жижей с привкусом железа. Тут же, неподалеку, происходили зверские, изощренные убийства: люди кромсали друг друга на части, выдавливали друг другу глаза, вспарывали брюхо и игрались чужими жизненноважными органами, как тряпичными куклами. Кто-то громко смеялся, кто-то тихо плакал. Всем было наплевать, каждый находился в своем маленьком царстве Плутона, и каждый сам мучил себя или был истерзан кем-то другим. В Преисподней было жарко, она дымилась и задыхалась от смеси горелых и сладких запахов и концентрации едкого удушающего дыма. Пылали костры, возле которых пели, танцевали, придавались безудержным плотским утехам, пили и просто скакали через вздымающиеся к черному беззвездному небу огненные языки. Задерживали вздох и медленно, с наслаждением выдували клубы белого и серого дыма ошалелые от никотина и токсичных трав злобные фрики. Здесь же, где-то совсем рядом, тлели круглые лампады, испускающие божественно пахнущий и дьявольски ядовитый «туман анчара». Именно сюда, на место, где даже самый благоразумный человек сходил с ума и отдавался во власть греха, и привел Данте его новый знакомый Лускус. «Праздник дураков» был на самом пике упоения и веселья, кажется, на шабаш слетелся весь нечистый город. - Ты уверен, что он там? – пробормотал Дима, желание которого идти в пучину полыхающего Тартара становилось все меньше. - Да, блять, он точно там, - подтвердил совершенно спокойный брюнет. - Так, нам нужна вода и тряпки… - Это ещё за хуя? - Ладно, мне нужна вода и тряпка! Я не хочу задохнуться там от этого мерзкого запаха. - Не задохнешься. Остальные же, ебать их, живы! - Если ты это называешь жизнью, - Данте неуверенно покосился на светленького парня, который просто выполз на корячках на «свежий воздух» из «второго круга Ада» (грех этого круга – похоть). - Ну, я, блять, пошел, - пожал плечами Лускус и уверенно двинулся в пекло, начиная тащить за собой шатена. Данте ещё раз боязливо взглянул на безумный карнавал и, спрятав котенка за пазуху, пошел следом. Они пробирались сквозь голые тела, раскуроченные трупы, которые больше напоминали выпотрошенные тушки животных, дикие танцы и густой горький дым. Из-за того, что брюнет шел увереннее и быстрее и, просто-напросто, тянул Данте следом, привязанное запястье начало противно ныть. Хотелось освободиться от прорезиненных пут, но страх остаться одному в этом сладко припекающем Аду, заставлял шатена отбросить прочь любые мысли об освобождении своей затекшей конечности. Люди тянули к Дмитрию свои грязные руки, истерично хохотали, предлагали себя, пытались затащить силой в клубок стянутого наслаждения, кидались в него бутылками, обливали липким тошнотворным пойлом, кто-то даже, проходя мимо, чиркнул мужчине лезвием по щеке. По скуле шатена заструилась алая кровь. Данте лишь поморщился от саднящей боли и продолжил идти. Так они шли до тех пор, пока не очутились в самом центре праздника. К удивлению Димы, здесь было меньше людей, чем на окраине и в середине площади. Тут стояли большие овальные деревянные столы, которые каждый использовал, как хотел, и огромные кувшины. Недалеко от них возвышалась конструкция, отдаленно напоминающая сцену. Периодически на «сцену» вползали опьяненные алкоголем или «страстью» люди, дабы показать что-нибудь интересненькое. А там действительно было, на что посмотреть – от загибающей ноги за уши девчонки до парня, который сам себе вспарывал брюшную полость. Данте не нравились такого рода развлечения, но то ли любопытство, то ли ещё какое давно дремлющее, но внезапно пробудившееся доисторическое чувство заставляло его смотреть на «шоу» жадными и широко открытыми глазами. От такого рода зрелищ глубоко внутри становилось мерзко и гадко, но жутко волновало доселе медленно перетекающую по венам кровь. Пара-тройка шагов, и вот Дмитрий уже видит знакомую «рыжую макушку», которая, сидя за столом, «любезно воркует» с двумя дамочками и лениво перебирает пальцами по струнам старой черной гитары. Дамочки рассеянно слушают, смеются, периодически прерываясь на страстные поцелуи между собой. В момент их «ласк» рыжий заливисто хохочет, поглядывая на полупустую бутылку, скорее всего, из-под вина. Теперь он облачен в черные бриджи, украшенные множеством серебряных цепей, и короткую, едва касающуюся пупка жилетку бордово-черного цвета с капюшоном. Капюшон скрывал часть лица пронырливого воришки, но из-под него все равно виднелись яркие, янтарные очи. На заостренном носу «красовалась» белая поперечная полоска, скрывающая все ещё ноющую ссадину от недавней драки. - Ух ты, блять! Лус, а ты где, бля, Фауста нашел? – еле ворочая язык, изрек золотоглазый паренек, как только Данте и Лускус уселись к ним за стол. Девушки с интересом оглядывали их, отрываясь от бесстыдных «нежностей». - Какого на хуй Фауста? - недоумевал брюнет. - Ну, которого, это… я… - Отключил и обокрал? – гневно прорычал Дмитрий, притягивая рыжего за ворот жилетки. Лицо паренька было настолько близко, что Данте заметил хаотично разбросанные веснушки под глазами и на переносице наглого юноши. - Не-е-е-е, который… «Надеюсь, мы с тобой поладим и от тебя хандру отвадим… Примером я тебе служу: в одежде златотканой, красной, в плаще материи атласной, как франт, кутила и боец, с пером на шляпе, с длинной шпагой, дыша весельем и отвагой, — чем я не бравый молодец», блять? - выдыхая смесью запахов, от высокоградусных напитков и сигарет, скалился рыжий. Он отложил в сторону гитару, дабы не испортить музыкальный инструмент, если вдруг этот небольшой конфликт, возникший между парнями, перерастет в настоящую драку. - Да я тебя сейчас убью! – пригрозил Дима, но все же про себя отметил, что «парень-то хорош, так как, пребывая в подобном состоянии, умудряется цитировать Гете наизусть». Дамы, блондинка и рыжая, тихо захихикали и начали перешептываться. - Зел, епт твою мать, только не стихи! Нас же опять отпиздят! – взмолился Лускус, сползая под деревянный стол. - Вас бьют за чтение стихов? – изумился бывший журналист, отпуская рыжего юношу. - Нас, сударь, телесно карают за любое проявление интеллекта-с, - улыбнулся Зелотэс, выливая остатки вина на грязный стол. Подперев правой рукой рыжую голову, неудавшийся поэт начал водить пальцем левой руки по растекающейся красной жиже. - Твою мать, Зел, сука, тише, - бормотал уже паникующий брюнет. - Расслабь булки Лус, тут все, бля, вусмерть пьяные! Никто и не проебашит, хоть он тебе всю книжку перескажет, - потрепала по голове паренька блондинка. - А почему? – пытался понять причину Данте. - А потому, блять! Не положено-с! - паренек театрально скривился, изображая «сожаление». Он перевел косой от выпитого алкоголя взгляд на проходящую мимо голую девушку и занес пустую бутыль над головой: «А ну-ка, одноглазая, сыграй-ка мне Чикаго!» После произнесенной фразы в девушку со свистом полетела стеклянная емкость – она не разбилась, лишь с хорошим шлепком врезалась ей в голову. Девушка пошатнулась и свалилась на пол. - Да что ты творишь! Ты же её мог убить! – обомлевший Данте был просто обескуражен таким поведением парнишки. Он хотел было подбежать к «пострадавшей», но к ней уже подполз некий мужчина и воспользовался её наготой и отсутствием сопротивления, хотя, возможно, даже если бы барышня и была в сознании, то этот субъект сомнительного вида не встретил бы должного отпора. - И убить мог, - медленно кивнул Зелотэс в знак подтверждения. - Господи… Кошмар какой, - схватился за голову Данте. С каждой секундой он все сильней и сильней ужасался от этого Богом забытого местечка. - А на хуй ей жить? – философски изрек рыжий. - Ради чего? И тут Данте действительно задумался: «А ради чего? Ради чего можно жить в подобном мире? Ради новой дозы алкоголя, секса, выпивки или наркотика? Ради того, чтобы тебя вечером изнасиловали, а затем изуродовали местные бомжи? Ради продуктов питания, которые можно было обозвать едой только с большой натяжкой? Ради чего? Ради ЭТОГО? Тошнотворного праздника, с которого можно и не вернуться? Люди, живущие в этом мире, намного крепче и устойчивее, чем в моем. Они умудряются находить силы жить здесь - где смерть была бы высшей наградой, спасающей от бесконечной череды мучений. И в самом деле, Ад с несчастными грешниками, которые пытаются просто найти волю, дабы дышать этим токсичным, загазованным воздухом…» - Ну Зел, блять, не порти настроение, - пропела рыженькая девушка. - Мы же, сука, веселиться пришли! – подмигнула Данте блондинка. За знак внимания, которым она одарила мужчину, девушка получила удар в нос от своей «любимой». Блондинка слетела с места на пол, но уже через секунду, ничуть не оскорбившись на подружку, уселась ей на колени, придерживая разбитый нос, из которого медленно капала кровь. - Боже… - тихо прошептал шатен. - Так, хватит упоминать дяденьку в белом халате, лучше выпей! – улыбнулся Зел, шаря левой рукой под столом в поисках очередной бутыли. - Не смей богохульствовать, - серьезно пробормотал Данте. - Оу, блять, поговори-ка о Боге вон с теми ребятками, - кивнул в сторону Зелотэс, указывая Диме на парочку мужчин, которые ради веселья пытались запихнуть в задний проход милой барышни зеленую бутылку. Все происходящее напоминало Данте знаменитый триптих Босха – «Сад земных наслаждений», и, кажется, это была правая створка (На правой створке изображен Ад). - Как вы докатились до такого… Ваш мир всегда был таким? - Сколько я, блять, себя помню, - пробормотал парень, доставая из кармана небольшой складной ножик. Зелотэс потянул за руку Лускуса и обрезал жгут, связывающий паренька с Димой. - А то, бля, бесит, - пояснил он свое действие. Лускус тут же отдернул руку и стал массировать затекшее запястье. - Нет, этому всему должно быть логическое объяснение, - удивительно, но Данте даже сам не верил в свои слова. Голова стала какой-то ватной и очень легкой, во рту появился противный вкус горечи, глаза слезились, тело бросало в жар. «Надышался», - предположило затуманенное сознание шатена. Надо было выбираться из этой «морильни». - Давай по-хорошему, отдай мне мои вещи, и я от тебя отстану, - Данте наконец вспомнил, зачем он вообще пошел на этот праздник разврата и греха. - Нет, блять, - спокойно изрек парнишка, откупоривая крышку очередной стеклянной емкости заостренными зубами. - Тогда я тебя заставлю, - железное терпение Данте рассыпалось на мелкие песчинки. Он вскочил с места, схватил парня за шкирку и рванул на себя. Котенок, испугавшийся резкого движения, прыгнул на пол и забрался под стул. Рыжий со стуком шмякнулся грудью о стол, сметая со звоном расставленные там ранее бутылки. Его дружок и две подружки никак на это не отреагировали, да они даже и не думали помогать приятелю. Зато Зел среагировал моментально – нашарив одну из бутылок, он с силой засветил ей шатену в висок. Бутылка разбилась, осыпав Данте осколками и окатив недопитой желтоватой жидкостью. Дмитрию ещё повезло, что она была сделана из тонкого стекла. Шатен схватился за звенящую от удара голову и рефлекторно попятился назад. Там он споткнулся обо чье-то распластавшееся на земле тело и налетел на растатуированного мужчину. Мужчинка не опешил и поспешил ответить «обидчику» ржавой железной трубой. Данте, осознавая, что увернуться ему вряд ли удастся, поскольку мир, который он видел, сейчас ходил ходуном, прикрыл руками лицо и голову, которая и так раскалывалась от гудящей боли. На шатена брызнула теплая алая жидкость, но парень не ощутил ни оглушающего удара, ни острой ломящей боли, которая должна была возникнуть при столкновении трубы и черепа. Но зато Данте услышал гортанный громкий крик, который сильной звуковой волной резанул по барабанным перепонкам в ушах. Кричал тот самый мужчина, который должен был по «запланированному сюжету» раскроить Дмитрию черепную коробку. Дима убрал руки и увидел обильно кровоточащую плоть, которая раньше была рукой. Конечность мужчины была отрезана по локоть. Совсем близко стоял рыжий паренек, обтирая об левую штанину окровавленный серп и ехидно скалясь. Однако мужчинка недолго горевал о «потере» и, зажав ладонью открытую рану, пнул рыжего в живот. Тот отлетел на пару метров (все же мужчина был крепкого телосложения в отличие от худощавого Зелотэса) и врезался в стол, ударяясь о его край затылком. Стол пошатнулся и завалился на бок. Приятели рыжего продолжали бездействовать. «Чего же они ждут?» - недоумевал шатен. Тем временем мужик подобрал трубу, которую отрубленная конечность все ещё рефлекторно сжимала, и двинулся на Зела. Кажется, он был без сознания. Парень медленно крутил головой, будто силясь очнуться, но не поднимался. Вокруг уже столпился заинтересованный народ и жаждал жестокой кульминации драки. Кто-то выкрикивал лозунги, такие как: «Оторви ему башку и отымей раком». Кто-то пытался по-быстрому срубить деньжат и предлагал делать ставки. Данте не мог смотреть на это спокойно и равнодушно, как это делала другая часть людей, которая не заинтересованно проходила мимо. Он, покачиваясь - удар бутылкой по голове все же давал о себе знать - подскочил к одному из деревянных стульев, которые были расставлены возле столов, и швырнул его в громилу. Предмет мебели с треском ударился о его спину, мужчина присел на одно колено, но не упал, а лишь порядком разозлился. Со зверским ревом, как тупое и дикое животное, он кинулся на Дмитрия. Дима нырнул под стол и пополз в сторону. Парень понятия не имел, что делать дальше и как успокаивать взбесившегося ублюдка. Мужик гневно матерился и шарил железной трубой под столом, пытаясь задеть шатена. Данте уворачивался и пытался перехватить трубу. Рыжий зверек громко мяукал, сжавшись под деревянным стулом. Орда безумно выла и вопила, требуя крови. Наконец мужчинке надоела игра в «кошки-мышки», и он, зажав трубу в зубах, начал одной рукой переворачивать стол. Шатен понял, что его «укрытие» под угрозой, и быстро перекатился направо, в ту сторону, где всё так же безжизненно лежал рыжий. Стол с грохотом упал, а мужик, поняв, что его жертва в другой стороне, зашагал по направлению к Дмитрию. Дима пытался судорожно сообразить, ища хоть что-то, чем можно было бы защититься. Тут ему на глаза попался серп. Не думая, парень потянулся за оружием. Тем временем мужик уже стоял над ним, замахиваясь для финального удара. Дмитрий лег на спину, почти вжимаясь в землю, и, вытянув руку, сделал выпад. Послышался тошнотворный хруст, ноги мужика подкосились от болевого шока, и он с ревом упал наземь – шатен перерезал ему сухожилия над пяткой правой ноги. В висках громко стучало, в горле пересохло, а все тело било дрожью от поднимающегося адреналина. Данте перевалился набок и пододвинулся к Зелу, потряс того за плечи, пытаясь привести в чувства. Орава продолжала шуметь, желая увидеть смерть, но Дима не был намерен услаждать остервеневшую публику. Вместо него это начал делать какой-то парнишка, перепачканный фосфоритной краской. Он вышел из клокочущей толпы и присел около истекающего кровью мужика и Данте. - Не по закону жанра, блять, - произнес парень с коротенькой стрижкой «под ноль пять». После этих слов парень достал большой охотничий нож и перерезал мужику горло. Бордовая жижа, немного пузырясь, начала выплескиваться наружу. Бесноватая публика ликовала: летели бутылки, недоеденные куски еды, монеты… Анафемский шабаш продолжался, люди вновь были счастливы и готовы отпраздновать пролитую кровь сумасшедшей оргией. Данте с силой зажмурил глаза: «Боже Всевышний, помоги мне не сойти с ума и выбраться живым из этого жуткого и одержимого Дьявольского шабаша…» Diaboli sabbati – Дьявольский шабаш или Дьявольская суббота.