Повязанные

      Не сказать, что в жизни Осаму все шло ко дну, но, если бы у него спросили, как дела, то он бы лучше промолчал. В агентстве все еще был переполох: директора постоянно не было на рабочем месте, Куникида улаживал дела с военной полицией, часть детективов искала следы Крыс. Жизнь шла полным ходом. Дадзай вздохнул, крутясь на офисном кресле за своим столом, бесцельно перелистывая страницы «Полного руководства по самоубийству». Рабочий день давно закончился. Отчеты, которые он и не собирался писать, лежали на столе Куникиды, который забрал их утром у Осаму, со словами о том, что сделает их быстрее, чем бездельник-суицидник.       Дадзаю не хотелось идти никуда. В его квартире, которую он приобрел после ухода из мафии, было пусто и тихо. Состоя в Портовой Мафии, Осаму всегда старался сделать какой-то уют у себя дома. Будучи мафиози, убивая людей, все-равно хотелось приходить домой, как в место, где можно отдохнуть от всего, а не как в место для ночевки. А потом в его жизни появился Федор, и Осаму всегда спешил домой, где его ждал его Достоевский. Сейчас же его новая квартира была идеальной. Осаму бы даже сказал стерильно-идеальной. Она была в таком же состоянии, как и при покупке. Разве что в шкафу были некоторые личные вещи.       Иногда Осаму в серьез задумывался о пользе своей работы. Агентство и правда было тем местом, где можно было спасать людей. Но… это ли то, что ему нужно? Да, Одасаку говорил, что это поможет стать лучше. Но так ли это на самом деле? Не смотря на пользу детективного агентства, вокруг все-равно умирают люди и сироты все так же страдают. Так на столько же правильным было покинуть мафию и стать детективом? Здесь, в агентстве, он не был особо важен. Да, Осаму понимал, что сотрудники не относились к нему достаточно серьезно, не смотря на то, сколько благодаря ему было сделано. Тем более как сильно Дадзай старался создать этот образ. Чтобы не привязываться. Чтобы и люди к нему не привязывались. Так же было проще. — Дадзай-сан, — голос Ацуши, который стоит перед столом Осаму. — Вы Ранпо-сана не видели?       Дадзай крутит головой в разные стороны. Никого, кроме него и Ацуши нет в помещении. Осаму пожимает плечами, Ацуши тут же уходит искать дальше. Что-то он засиделся.

***

      Ключ в глубоких карманах пальто находиться не хотел. Осаму стоял в темном тамбуре перед дверью в квартиру и не мог найти один единственный ключ. Наконец холодный металл попался ему в пальцы, отчего он слегка расслабился. Проворачивая ключ в замке, Дадзай думал, о чем угодно, но не о Федоре, сидящего у него в квартире. Ему до сих пор было трудно сказать, почему именно он таки помогает ему. Ответ всегда крутится в подсознании. Федор все еще был дорог ему. Болезненно, ненормально и слишком хрупко. Но это было так. Но признаться в этом Осаму было слишком сложно. Он уже давно привык обманывать других. Лгать самому себе было гораздо сложнее, но Дадзай всегда был способным. С прошлого раза в квартире уютнее не стало. Все также чувствовалось, что здесь давно никто не жил и не следил за чистотой. Тишина. Осаму привычным движением снимает с себя верхнюю одежду и вешает пальто. По спине пробегает холодок, и по коже бегут мурашки. Холодно. Дадзай идет на кухню. Практически на автомате тянется к чайнику и хочет поставить его греться, но, дотронувшись, осознает, что он горячий. — Раньше ты приходил в такое же время, — замечает за его спиной, стоя предположительно у входа в кухню, Достоевский.       Раньше Осаму после работы в Портовой мафии всегда приходил поздно. Федор же всегда приходил незадолго до него, если не был весь день дома. Он часто работал из дома, потому что многие его дела заключались в работе непосредственно в России, а значит все можно было делать, не выходя из дома с ноутбуком. Дадзай криво усмехается, заваривая чай. — А когда Гончаров приходит домой, не в курсе?       Дадзай попадает куда нужно. Достоевский молчит — Дадзай чувствует, как в его спине прожигается дыра, и он ожидает реакции — какой угодно — но Федор лишь резко разворачивается и идет в комнату. Осаму лишь шире усмехается, берет чашку и идет в след за ним. Квартира, кроме кухни, состояла из двух комнат — спальни и гостиной. Достоевский нашелся именно в гостиной. Большая просторная комната больше походила на библиотеку. Почти по всему периметру были книжные полки до потолка, исключение составляли небольшое окно, зашторенное сейчас, и пианино. На нем раньше играл Осаму, а сейчас, наверное, даже не вспомнит, как и что нужно делать, чтобы сей прекрасный инструмент издавал не менее прекрасные звуки. В центре стоял не маленький журнальный столик и три разные кресла. Они все покупались в разное время. Сначала Дадзай купил одно, потому что был один и не приглашал к себе никого. Потом для Федора, который сам себе и выбрал кресло. А еще позже, когда Гоголь слишком часто наведывался к ним, Достоевский и Дадзай купили третье. Федор сидел на одном из кресел, глядя перед собой, даже не думая перевести взгляд на пришедшего Осаму. Но он не обратил на это внимание, а лишь поставил две чашки на столик, и сел напротив. — Скоро должен прийти Коля, — произносит Федор, протягивая руки к большой чашке.       Ему нравилось пить из больших чашек. И из красивых чайных сервизов. Было у Достоевского две крайности: то чуть ли не полулитровая чашка с чаем, то изящная, но раз в пять меньше, чашка с таким же блюдцем. И выбор чашек даже не зависел от настроения, скорее, к которой рука потянулась, в такой и будет питься. Бывало, когда Дадзай раньше заваривал русский черный чай или сэнчу, часто не угадывал чашку для Федора. Но тот лишь мягко улыбался и пил из той, которую выбрал Дадзай. Осаму вопросительно посмотрел на Достоевского, но тот лишь молча отпил чай. — Зачем придёт Гоголь? — Как это зачем? У тебя тут ни крохи съестного, — замечает Федор. — Или твой коварный план заключался в том, чтобы заморить меня голодом?       Федор криво улыбается, тонкие губы от недоулыбки становятся еще тоньше. — Слишком долгое убийство, — ни мгновения не раздумывая отвечает Осаму. — Я бы предпочел яд.       Радужка глаз Федора расширяется. В темных глазах мерцают блики тусклых ламп. Дадзай замечает реакцию и таки делает верный вывод. — Да, Федор, — он смакует каждое слово, — я знаю, что ты подлил мне яд во время нашего прошлого чаепития.       Достоевский молчит. В его планах не было отравить Осаму. В чай он тогда подсыпал сильное снотворное. Было очень нелогично убивать Дадзая. Тем боле, зная его удачу — или не удачу, смотря с какой стороны глядеть, — он бы наверняка не умер. Столько попыток суицида и Осаму до сих пор живой. И на самом деле, Дадзай окончательно убедился, что чай был не просто чаем, лишь увидев реакцию на свои слова. Если бы он не заметил этих мало видных изменений во взгляде, он бы так и терялся в догадках. Когда Дадзай завершил в тот раз разговор с Куникидой и зашел на кухню, он увидел, что чашка была повернута другой стороной ручки относительно прежнего положения, а еще пару капель чая, которые были разлиты, вероятно, при перемешивании или передвижении чашки. Почему он вообще наблюдал за этим? Потому что он знал Федора лучше, чем свои пять пальцев.       Внезапно в дверь коротко постучали. Достоевский спокойно поставил чашку, и медленно встал, чтобы пойти открыть дверь. Уже через пару десятков секунд, когда дверь захлопнулась изнутри, Осаму услышал тихий голос Гоголя. — …он тут? — доносились обрывки фраз, но Осаму понял, что речь про него. — …с тобой все хорошо?..       Федор что-то еще тише отвечал, что именно — Осаму не расслышал. Шаги раздавались все отчетливее, в дверном проеме показался Николай. — Здравствуй, мой милый друг, — произносит Коля, проговаривая обращение на русском.       Дадзай так давно не слышал этот язык, что невольно задумывается о чем-то, но в чувства его приводят вновь повторяющиеся слова Николая: — Эй, Осаму, говорю, еды принес, — он сгружает пакеты у входа в комнату.       Говорит о том, что на кухню заходить было лень, так что Федор должен унести их сам. Достоевский лишь закатывает глаза, и идет сесть в кресло. Николай весело следует за ним, бухаясь в соседнее кресло. Осаму пусто смотрит на происходящее. Почему Гоголь остался? В то время, пока Дадзай пытается дать ответ на возникший вопрос, Николай уже достал откуда-то колоду потрепанных игральных карт и предлагает сыграть. Федор соглашается, тем временем Дадзай машет головой в отрицательном жесте. Пока те двое перекидываются ничего не значащими репликами, начиная игру, в памяти Осаму всплывают похожие картины из прошлого. Гоголь был частым гостем, и он с хозяевами квартиры не редко проводили вечера так. Играя во что-то, обсуждая жизнь, попивая чай. Как-то раз Николай притащил с собой какую-то там монополию, на русском, опять-таки. Федор специально для Дадзая, как незнающего русский на должном уровне, переводил все важные моменты.       Вообще отношения Осаму с Колей сложились что ни есть лучшим образом. Несмотря на то, что Дадзай не любил сближаться с людьми — Федор не в счет — Гоголь стал ему не просто каким-то там знакомым, а практически хорошим другом. После смерти же Одасаку и разрыва всех отношений с Достоевским, из жизни Осаму пропал Гоголь. Не то, чтобы он чем-то там насолил бывшему мафиози, но их связывал только Федор. А еще Осаму очень хорошо понимал, что если о его местонахождении узнает Николай, то его узнает и Достоевский. Отношения этих двух вообще было чем-то особенным. Когда Дадзай впервые увидел их вдвоем они напомнили ему старую семейную пару — те самые, которые давно вместе, знают друг друга от а до я, и, хоть и надоедают друг другу изредка, всегда помогут друг другу. Федор всегда был слишком самостоятельным и не нуждающимся в компании, в то время как Николая буквально жаждал общения. Даже сейчас, пока они играют, Федор молчит, безразлично смотря в свои карты в руках, а Коля что-то с интересом и полной вовлеченностью рассказывает о Сигме. — Ты куда? — поинтересовался Достоевский, не отвлекаясь от игры.       Дадзай встал, направляясь на кухню. — Проветрится.       На кухне думалось легче. Он вновь поставил чайник, открыл окно, достал из кармана мятую пачку сигарет. В другом кармане нашлась зажигалка. Осаму практически не курил — не видел в этом ничего особенного. Тем более куда разумнее он находил привязываться к крепенько балке, а не табаку. Однако иногда, когда в голове мыслей еще больше, чем обычно, хоть как-то хотелось отвлечься. Все чаще Осаму в последнее время не мог ответить на вопрос. Зачем он действительно помогал Федору? Выгоды ему от этого никакой. Хотя, ему было выгодно, чтобы Достоевский просто уехал из Йокогамы. Японии. Может на самом деле Дадзай помогал, потому что у них есть общее прошлое? Может, потому что они навсегда им повязаны? Осаму выдыхает дым, надеюсь, что вместе с ним уйдут все переживания. Конечно, мечтатель. В голове после каждой новой мысли рождаются еще три, словно как у того дракона с тремя головами из русских сказок. Эту сказку ему рассказывал Федор, когда Осаму объяснял все тонкости символизма японского и китайского драконов, проводя между ними параллель. Дадзай тушит окурок о старую деревянную раму. В это время на кухню заходит Гоголь. Его поза абсолютно расслаблена. Он выглядит так, будто находится у себя дома, а не квартире врага. Осаму спрыгивает с подоконника, с трудом закрывая окно. — И что же на уме прекрасного детектива?       Детектив. Как чуждо звучит. Какой же и него детектив? Явно не такой же как самый опасный мафиози Портовой Мафии. И что же Николай имеет ввиду? Он спрашивает, чем озабочен Дадзай сейчас? Или в целом о сложившейся ситуации? — Ты бы еще нож достал и к горлу приставил, крыска, — проговаривает невозмутимо Осаму, обходя подошедшего Колю, выключая закипевший чайник. — Этот?       Голос Гоголя звучит насмешливо. Он вынимает клинок из-за пояса, пока Дадзай поворачивается к нему, внимательно наблюдая за каждым движением. Николай вертит его в руке, нарочито рассматривая сначала клинок, а после потенциальную жертву. — Я спас его, — тихо, но очень четко говорит Осаму, не отводя взгляд от оружия. Потом поднимает глаза: — Тебе не выгодно это.       Коля смотрит на него очень серьезно и внимательно, а потом смеется, пряча оружие обратно. — Ты прав, Осаму. Всегда-то ты прав.       Дадзай вновь отворачивается, заваривая чай: — Будешь? — Нет, откажусь.       Дадзай кивает. Коля не любит чай. И кофе не особо. Осаму спросил лишь для приличия. — зачем ты помогаешь ему? — спрашивает Николай.       Так мило. Заботится о своем друге. — Что, если скажу, что мне так хочется?       Осаму поворачивается к нему, опираясь поясницей о кухонную столешницу. Коля немного выше его, и Дадзая приходится смотреть немного вверх. Гоголь наблюдает за ним. Смотрит в глаза, словно пытается найти ответ на свой вопрос. — Не верю, — Коля улыбается, хотя в его взгляде ни капли веселья. Он поддается туловищем вперед, теперь между их лицами не более двадцати сантиметров. — Зачем ты помогаешь Дос-куну?       Дадзай молчит. — Может это план вашей организации? — предполагает Николай, следя за темными чайными глазами Дадзая. — Или, — все также рассуждая, говорил он, — ты все еще чувствуешь к нему что-то?       Осаму все еще молчит, даже не пытаясь придумать какой-то ответ. Николай отстранился, отойдя от него на пару шагов. — Мы так похожи, — замечает Николай.       Дадзай стоит неподвижно. Ему и нет смысла двигаться. Николай ведет монолог. — Оба убийцы, получавшие удовольствие от этого. Оба с не самым лучшим прошлым. Оба теряли близких друзей. Оба притворяемся шутами, коими не являемся. Каждый со своими травмами, если короче, — он задумался. — Знаешь, что в нас разного? Эта единственная деталь перечеркивает все наши схожести и ни один человек не сможет сказать, что мы похожи, если будет знать об этом.       Осаму пытается понять о чем идет речь. Если честно он бы вообще не сказал, что они хоть в чем-то похожи. Дадзай не видел прелести в жизни, если все все-равно умрут. Он вообще не видел никакого смысла. Но он любил свободу в свои действиях, мыслях, решениях. И она была у него. Николай же его противоположность. Он видел тот смысл, который не видел Осаму. Для него это была свобода. И он ее не имел. Он был зависим от Достоевского настолько, что кроме него у Гоголя никого не осталось. — Я использую маски, как и ты, впрочем, — продолжает Николай. — вот только я знаю, кто я на самом деле. Я могу определить свои желания и цели. А ты, настолько упорно скрывая себя от остальных, совершенно запутался. Ты и сам не знаешь кто ты, — упивался Гоголь, пока Дадзай был совершенно огорошен. — Ты не знаешь, что чувствуешь.       Почему он знает это? Чем выдал себя Осаму? Почему он говорит это? Почему, почему, почему, почему… — Отстань от него, Коля, — говорит Достоевский на русском.       Федор быстро оценил ситуацию. Дадзай — совершенно пораженный стоял, слегка ссутулившись, смотря в пустоту перед собой, не замечая ни продолжавшего говорить Николая, ни на пришедшего Достоевского. — Коля! — повышает голос Федор, подходя к нему.       Гоголь недоуменно смотрит на товарища, который казался раздраженным. — Что ты ему наговорил? — Только то, что он и так знал, — Коля пожимает плечами. — Я пойду.       Федор его не останавливает. Осаму приходит в себя, делая вид, что все нормально. За Гоголем захлопывается дверь. Достоевский и Дадзай, неся чашки с собой, идут в гостиную, где вновь рассаживаются в кресла. Они сначала долго молчат. Осаму не хочется ничего говорить, Федору же не хочется обсуждать резкие слова Николая. Через минуты, Достоевский наконец решил заговорить. — Почему ты ушел из Портовой Мафии? — слишком обыденно, так, будто они каждый день говорят, как старые друзья, спросил Федор.       В комнате были включены лишь светильники, поэтому свет был приглушенным. Темные матовые глаза переселись с кофейными. Дадзай сначала был растерян. — Одасаку сказал, что мне не место там. Что я все-равно не найду смысла жить ни на одной их сторон — плохой, хорошей, — Осаму холодно смотрел на Федора, пока тот пытался разглядеть что-то в его взгляде. — И он прав, я все-равно не смогу найти смысл, потому что в жизни нет абсолютно ничего хорошего. И, помогая другим, я не сделаю этот мир лучше, потому он уже давно прогнил.       В комнате было слишком тихо настолько, что было слышно тиканье часов из спальни. Был слышен глухой звук соприкосновения чашки о поверхность стола, когда Достоевский отхлебнул горячего чая. Он вновь поднял тяжелый взгляд на Осаму, который сидел в напряженной позе. Было невозможно расслабится под таким взглядом, но Дадзай старался сделать как можно более непринужденный вид. Будто от этого зависел их разговор. — И ты ушел просто поэтому? А как же сам Ода? Он остался в Портовой Мафии?       Вопросы с уст Достоевского слетали быстрее, чем он смог бы остановить себя. Потому что не должен задавать эти вопросы, а Дадзай не обязан отвечать на них. Федор складывает одну ногу на другую, неосознанно отзеркаливая положение сидящего напротив собеседника. Дадзай прикрывает глаза, вдыхает и спокойно отвечает: — Одасаку умер. Я просто исполнял последнюю просьбу моего умершего друга.       Глаза Федора значительно округляются. Он не знал об этом. Он знал много всякой информации о Вооруженном Агентстве, Портовой Мафии, Гильдии. Но о смерти и Сакуноске нет, как и о настоящей причине ухода Дадзая из мафии, собственно говоря, поэтому и спрашивал. Значит это случилось практически в то же время, что и их расставание… — Почему ты мне не сказа… — Почему я тебе не сказал? — перебивает Дадзай Федора. Он заметно раздражается, но продолжает говорить спокойно. — Даже не знаю…       Осаму наигранно задумывается, прикладывая палец к нижней губе и смотрит на потолок. — Может потому что в тот момент, когда я был разбит потерей близкого человека, тебя больше интересовала компания Гончарова?       Федор морщится, вспоминая тот день. Осаму же и не надо вспоминать. Эти события до сих пор каждую минуту легко всплывают в его памяти. Дадзай тогда пришел домой, едва перевалило за полдень. Ужасные картины с умершим Сакуноске не покидали его головы. Не менее ужасные речи Мори — мысли. Сейчас Осаму хотелось лишь одного — и нет, не покинуть сейчас же мафию, как сказал друг, — а всего лишь получить поддержку от последнего близкого человека. Но его планы обратились прахом. Гончаров был не последим человеком у Крыс и у нас часто фигурировал в разговорах Достоевского и Гоголя, когда они обсуждали свои дела. Но Дадзаю он не нравился. Он не мог объяснить чувство тревоги, которое он испытывал при виде Вани, но, которое легко подавлялось. Сейчас же Федор с Иваном сидели на кухне, пили чай, а после перешли к чему-то более интересному — тогда-то Осаму их и увидел. Федор сидел на столе, спиной ко входу; Гончаров же перед ним, лицом к вошедшему Дадзаю. Осаму до сих пор крепко сжимал в руках повязку, которую сдернул Ода, но когда увидел представшую перед ним картину, то она тут же упала на пол. Иван лишь широко ухмыльнулся, не переставая ласкать изгибавшегося от удовольствия Федора. Достоевский обратил внимание на Дадзая лишь тогда, когда тот, подняв повязку и крепко сжав руки в кулаки, громко развернулся на каблуках идеальных черных туфель и пошел к выходу. В спешке Федор начал следовать за ним, но Осаму лишь резко хлопнул входной дверью перед его носом. И пока Достоевский, несмотря на окрики Гончарова перестать «тащиться за этим», пытался как можно скорее одеться, Осаму уже исчез в закоулках улиц. Именно после этого он и решился окончательно уйти из мафии. Так было бы легче скрыться от Федора, который не переставал его искать два года. — Ты даже не дал мне тогда ничего сказать, — напряженно проговаривает Достоевский.       Осаму морщится: — А что бы ты мне сказал? «Это было не то, что ты подумал?», — Дадзай пискляво коверкает фразу на манер мальчишки подростка, застуканного ревнивой девушкой. — Не смеши меня.       В голове Федора за эти годы, пока они не виделись, успела сформироваться целая речь для оправдания, но он задает вопрос: — Почему ты исчез? — Потому что я не хотел тебя видеть, — спокойно отвечает Осаму.       Он ставит свои локти на колени, упираясь подбородком в руки, и смотрит на Федора. Что тот, что тот сосредоточены, вдумчивы и серьезны. Сейчас не та ситуация, где можно было бы облегчить разговор шуткой. Да и шутить никому не хотелось. — Почему ты не поговорил со мной, почему не дал высказаться, в конце концов мог бы просто накричать на меня, — восклицает Достоевский. — Ты предал меня, Федор, — чайные глаза смотрят прямо в аметистовые напротив. — Что я мог услышать от предателя? Извини, я больше так не буду? Я не хотел? Это в последний раз? Я не хотел этого слушать. А ты бы сказал либо что-тот наподобие, либо молчал бы. — Именно поэтому ты решил сбежать? Достоевский пытается смотреть насмешливо, но Осаму видно, как это трогает его. Он молчит, не отвечая на вопрос. Он не видит смысла в этом. Все и так понятно. Федор встает, обходит Осаму сзади, останавливается. Дадзай чувствует, как он утыкается носом ему в макушку, а руки кладет на плечи. Осаму трепетно прикрывает глаза. — Я скучал… — шепот тонет где-то в темных волосах.       Тиканье часов и их дыхание. Практически в унисон. — Нет, — бормочет Дадзай. — Так нельзя. Мы не можем… я не могу…       Он распахивает глаза, пытаясь отстранится, но Достоевский давит ему на плечи и Дадзай не встает. — Тогда ты выбрал Гончарова. В момент, когда ты остался у меня один, ты трахался с Иваном, Федор, — к концу реплики все холоднее говорит Осаму.       Нажим слабеет, Осаму встает беспрепятственно. Дадзай складывает руки на груди, отходя на пару шагов. Достоевский напротив сжимает кулаки. Он злится, потому что ничего не может сделать. — Ты думаешь я не знаю, что было у тебя с этой рыжей шлюшкой? — его глаза сужаются, костяшки белеют. — Накахарой Чуей. — Он мой бывшей напарник, — мертвецки холодно говорит Осаму. — Это и все твои оправдания? — И что? Он сосал лучше? — Если ты сейчас не замолчишь… — Что? Снова сбежишь, как трус?       Осаму смотрит в глаза, которые, как и прежде, до сих пор завораживают его. Он видел, как до Достоевского доходит, что он наговорил, но сказанного не воротишь. Дадзай выходит из комнаты, идет надевать пальто. Федор выскакивает за ним с небольшой задержкой. — Стой!       Осаму надевает пальто, избегая взгляда Достоевского. Потому что ему больно. Чертовски больно, но он же гребанный Осаму Дадзай. Он должен держаться всегда.       Когда он захлопывает дверь то слышит сдавленное и тихое «прости», которое далось Федору нелегко.       Шел Осаму до своего дома пешком. Это заняло практически час, но он даже не особо заметил этого времени. Дома было холодно и пусто. Разуваясь и снимая пальто, Дадзай случайно увидел свое отражение в зеркале во весь рост. Худой, в нелепом светлом пальто и с перекошенным лицом.       Как же сложно. Сложно общаться с ним спустя четыре года. Сложно видеть его. Как же Осаму хотелось, чтобы он вернулся… но нет. Пусть он поскорее исчезнет. Видеть его не хочет. Не жалеть себя. Как холодно. Никто не нужен. Не достоин жизни. Кто он? В зеркале то, как он выглядит внешне. Но кто он изнутри? Разве не чудовище?       Осаму скривился. Со злостью он ударил зеркало кулаком, от чего-то разлетелось на куски. По руке заструилась кровь. Он чертыхнулся. Где-то в шкафу были бинты. Медленно, шаркая стопами по полу, он поплелся в комнату. Где-то в шкафу было все нужное. Как обычно, все самое нужное сразу не находилось. Осаму уже забрался в самую дальнюю полочку, но все-равно не сыскал этот антисептик. Зато наткнулся на коробку, которую не видел уже очень давно. Хоть он и помнил, что там лежит, Осаму все же открывает ее. Сначала он вытаскивает ту самую повязку на глаз, потом — пистолет, а после вытаскивает черный плащ. Что-то внутри — может быть сердце? Или душа? — болезненно сжимается, а тело покрывается сотнями мурашек.