Повязанные

      И вновь агентство. Вновь сотрудники обсуждают дело с крысами, строя какие-то предположения и догадки. Дадзай размышлял о лапше. Возможно, стоило приготовить удон с курицей и овощами. Как раз одна пачка оставалась у него в закромах. Однако, нужно будет зайти в магазин, купить моркови, свежего перца и филе курицы, потому что у него дома ничего не было из еды особо. Осаму не так часто у готовил, так как не то, чтобы любил это дело. В карманах денег почти нет, до зарплаты еще пара тройка дней. Дадзай вздохнул.       На фоне его размышлений доносился голос Куникиды и директора, иногда – Ранпо. Осаму обвел помещение взглядом: длинный стол, за которым сидели члены агентства, Фукудзава, сидящий во главе, сложив руке в замок на столе перед собой, стоящий за столом Куникиды, рассказывающий что-то и поправляющий очки на переносице, Йосано подперев щеку рукой смотрела перед собой, внимательно слушающий Ацуши. Все так обыденно и скучно, по мнению Дадзая.       А может купить лапшу быстрого приготовления и не морочить себе голову? тем более еще к Достоевскому зайти надобно … – …Дадзай, а ты как думаешь? – Осаму вынырнул из своих мыслей недостаточно вовремя, поэму абсолютно не понимал вопроса сейчас. – Полностью согласен с Куникидой, - серьезно отвечает Осаму, вставая со своего места. – Все нужно сделать точно так, как говорит мой драгоценный напарник.       Дадзай задвигает стул за собой. – А теперь мне пора, – произносит он, подходя к двери. – Всем пока, всем до свидания!       И весьма радостно закрывает за собой дверь, будто не слыша слабые возмущения Куникиды. – а он разве не слышал, что Куникида-сан говорил о его безалаберности, безответственности и лени? – лишь удивленно спрашивает Ацуши у Ранпо, сидящего к нему ближе остальных. – Думаю нет, – просто отвечает детектив, глядя на уже закрытую дверь.

***

      Было достаточно пасмурно и сыро. Казалось, еще пара минут и пустится ливень, но его точно не будет, Осаму поглядел прогноз погоды перед выходом из агентства.       На улице полно людей - время не позднее, к тому же последний день рабочей недели перед выходным, поэтому наверное и не спешит никто домой. Магазин, в который нужно было зайти Осаму, находился нескольких минутах ходьбы, а потом до дома еще минут десять. Дадзай решил не спешить, а насладиться свежим воздухом, после целого дня в помещении.       Смеркалось. Вдали виднелось яркое колесо обозрения, что возвышалось над многими зданиями. Дадзай всю жизнь жил здесь, в Йокогаме, но никогда не катался на нем. Не было особого желания, да и сброситься с него было невозможно. Впрочем, и не очень хотелось - тело бы тогда упало приблизительно к подножию аттракциона, а там много людей - в частности, детей - было бы просто не красиво. А сейчас даже некое желание появилось, но что ему там одному делать? Пятнадцать минут сидеть в кабинке и смотреть с высоты на город? Скучно.       В магазине было больше людей, чем на улице. Особенно на кассах, так что Дадзаю пришлось долго стоять в очереди. Зато так он успел подумать о вечном и, к примеру, о Гоголе, который тоже был в этом магазине. Благо, думал Дадзай, что супермаркет огромный, и тот его не увидел. Видеться и общаться с Николаем не хотелось. Еще успеет с ним наговориться.       Когда он вышел из магазина, уже стемнело, поэтому до своего дома он добирался под светом фонарей, через маленькие улочки, желая уйти подальше от людей и громких звуков машин.       Тихо открылась дверь его маленькой квартирки, которую он купил, уйдя из мафии. Осаму захлопнул дверь, опуская пакет с продуктами в коридоре прямо около входной двери. Сбросил с себя пальто, однако, вешая его на вешалку в шкаф, что-то его насторожило. Он нагнулся к полочке внизу, доставая домашние тапочки и заодно пистолет. Тот самый, который нашел несколькими днями ранее и которым пользовался еще в мафии.       Он засунул оружие за пояс, спокойно одевая тапочки. Прошелся вперед, до комнаты с открытой дверью. Все было хорошо: тишина в квартире, и замок был не взломан. Вот только коврик у двери был грязный, да дверь в комнату он не оставлял открытой никогда. Хоть коридор был и мало освещен, но в темноте комнаты не было видно ничего. Дадзай достаточно неторопливо опустил руку вниз, нащупывая выключатель. Тихий щелчок и комната была освещена.       Все, совершенно все было как обычно. Пустоватое помещение, с вместительным шкафом во всю стену, неубранный в него футон, пара книжных полок и ноутбук, находящийся прямо около спального места. Только одно но.       Чуя Накахара сидящий прямо посреди комнаты с решительным и невозмутимым видом. – Чууя, – протянул Дадзай, рука которого даже не дернулась в сторону пистолета. Пока что. – Не скажу, что особо рад тебя видеть, но раз уж ты тут, добро пожаловать.       Накахара усмехнулся, вставая. – Почему же не предложишь чувствовать себя как дома? – он прошелся вперед к хозяину квартиры, но все так же оставался поодаль. – Потому что ты уже здесь находишься даже без приглашения?       Вопрос не требовал ответа, поэтому Чуя благоразумно промолчал, лишь закатив глаза. Дадзай развернулся, направляясь на кухню. Он все-таки собирался поесть сегодня. Даже если и в обществе бывшего напарника. – А когда ты собирался использовать пушку, которая у тебя за поясом? – невзначай спрашивает Накахара, идя следом за Осаму. Тот даже не дрогнул от вопроса, будто это было весьма ожидаемо. – Оо, пистолет? – беспечно переспросил он, доставая оружие. Он покрутил его в руках, Чуя заметно напрягся. – Он не заряжен.       Осаму кинул его на тумбочку при входе и подхватил пакет с продуктами. Дадзай не оборачивался, но услышал, что Чуя потянулся к оружию и, судя по щелчкам, проверил магазин. Осаму закатил глаза. Чуя в основном бесшабашный и импульсивный, но все же бывает осторожным. – Так зачем пожаловал? – спрашивает Дадзай, щелкая светом на кухне.       Это помещение тоже небольшое. Будто квартира изначально рассчитана на одного человека, не более. Обычный холодильник, столик и небольшой кухонный гарнитур светлого тона с печкой и мойкой. Вот и все.       Осаму вывалил продукты на стол, сразу направляясь к кухонным полочкам над столом, чтобы найти пачку лапши. – Да вот, решил посетить старого друга, – насмешливо произносит Накахара.       Он проходит на кухню и садится на единственный свободный стул, наблюдая за Осаму. Пристально, будто выжидая реакции детектива на каждую свою реплику. – Ну что ж, друг, – выделил Осаму обращение, – кофе не предлагаю. – В агентстве такие плохие зарплаты, что ты не можешь его позволить себе? - насмехаясь, спрашивает Чуя. – Да нет, – он пожимает плечами, – просто не хочу тебе его предлагать. – Какой ты не гостеприимный, – кривится Накахара. – Тогда поведай мне о своих буднях. Что там с крысами?       Чуя любопытно смотрит. Узнать, как у агентства идут дела над делом Достоевского можно было бы и другими способами. Многие из них были гораздо легче, чем тот, который сейчас избрал Накахара. Но ему было интересно понаблюдать за Осаму, за его реакциями, эмоциями. Дадзай не из тех, у кого написано все на лице, однако Чуя работал с ним некоторое время, поэтому мог утверждать, что хоть каплю, но знает этого человека.       И сейчас лицо Осаму казалось уставшим, словно он работал без перерывов несколько недель. – Крысы в подвалах и канализациях, будни обыденные, агентство стоит и работает. Это все? – он повернулся к Чуе с найденный упаковкой и посмотрел прямо тому в глаза.       Если бы Чуя был подростком, он бы вздрогнул от этого ничего не выражающего взгляда, потому что нормальный человек не может быть столь безразличным. Но, Чуя знал Осаму, как и то, что что-то этот человек да чувствует, вот только сам мог не знать что. – Говорят Достоевский где-то в Японии, – Накахара врал, безбожно врал, но весьма искусно. Никто не знал где этот русский, не имели даже представления, однако Чуя знал об общем прошлом Федора и Дадзая, поэтому пытался хоть как-то вывести на эмоции бывшего напарника. – Даже, вроде как, в Йокогаме.       Стоя спиной к собеседнику, открывая пачку и начиная высыпать ее в кастрюлю с водой, Дадзай так и замер. Но оцепенение спало быстрее, чем Чуя успел заострить на этом свое внимание. – Да? – Осаму, окончательно высыпав содержимое пачки, повернулся к Накахаре. – Что же не поймают его? он ведь преступник.       Накахара недолго молчит. – Я этим не занимаюсь, а вот от босса слышал пару словечек о его будущей поимке… – Его не поймают, - слишком резко отвечает Осаму, включая плиту. – Почему же? – До этого же не словили, – более спокойно отвечает он, облокачиваясь о кухонную столешницу и всматриваясь в очертания мафиози. – Брось, Осаму, – раздражается Чуя, – И лосю понятно, что ты знаешь где он.       Дадзай косо улыбается: – Когда же ты у нас лосем заделался? – Дадзай! – Да, я знаю где он, – серьезно отвечает Осаму. – И никто ни из агентства, ни из мафии никогда не достанет его, пока я не захочу этого.       Накахара широко открыл глаза. Он помнил связь этих двоих, помнил того Осаму, который был в мафии, который был в отношениях с Достоевским. Сейчас это был практически тот же человек, не тот сопляк из агентства.       И Чуе явно нравилось это.       Закипела с кастрюля с водой. Дадзай уменьшил мощность, приступая к мойке овощей. Накахара наблюдал за его действиями. Как он резал овощи, все смешивал, готовя удон. – Дадзай.       Осаму повернулся к Чуе, давая понять, что внимательно слушает его. – Как я понимаю, ты не вернешься в мафию? – Накахара вопрошающе смотрел на своего собеседника, ожидая ответа.       Он посмотрел тому в глаза достаточно пронзительно, чтобы у Дадзая не было и шанса уйти от ответа. Осаму прикрыл глаза, слегка улыбаясь. Это и улыбкой полноценной нельзя было назвать, но Чуя понимал, что он улыбается. Дадзай покачал головой, Накахара отвел глаза. Все так, как он и ожидал. Разумеется, Осаму не вернется. На что он надеялся, спрашивая? – Ты же помнишь, что в любом случае тебя там всегда ждут? – спрашивает Накахара. – Кто ждет? – резко переспрашивает Осаму, распахивая глаза шире обычного. – Я там предатель, Чуя, очнись. Предатель и трус, который теперь добренький.       Накахара хмыкает. – Добреньким тебя там уж точно никто не считает, – подмечает он. – Особенно Рюноске. – Вот он уж точно не ждет, – хмуро говорит Дадзай. – Я услышал тебя, Чуя. В мафию я не вернусь. Я уже выбрал другой путь. – Путь благодетеля и спасителя всех сирот? – Чуя не умолкал, а даже вовсе наоборот, старался разжечь, вроде как, подходящую к концу тему. – Тогда почему же ты помогаешь Достоевскому? Разве ты не должен был таки словить его и сдать властям?       Дадзай мрачно посмотрел на него. Ему нечего было ответить. Он не знал для чего делает это. Столько раз пытался понять,столько раз пытался солгать, что делает это просто так, но так и не смог соврать самому себе. Вот и все. Он в своем собственном тупике. – Почему молчишь? – совершенно не беспокоясь за эмоциональное состояния бывшего напарника, давил Накахара. – Нечего сказать?       Тон Чуи больше походил на крик, однако криком как таковым все-равно его импульсивные слова было не назвать. Щеки Накахары слегка порозовели от сдерживаемого гнева и ярости, но он все же не кричал и внешне был относительно спокоен.       Внезапно Осаму вновь прикрыл глаза и безмятежно улыбнулся. Когда же он открыл глаза, Чуя неосознанно отпрянул. Дадзай смотрел холодно – будто это был тот самый Дадзай Осаму - мафиози из Портовой Мафии, которого боялись и уважали – и, казалось, уверенность выплескивалась через край. Осаму слегка наклонился навстречу Чуе. – Потому что я хочу этого. Потому что мне не выгодно, чтобы он сидел в тюрьме. Мне не выгодно, чтобы он был скован в подвалах Портовой Мафии. Потому что он нужен мне в моих целях, - четко проговаривая, произнес Дадзай, смакуя каждым словом.       И он ни капли не солгал, не договорив лишь одного: Федор Достоевский был просто нужен самому Осаму, и он уже не мог отрицать этого.

***

      Прийти к Достоевскому было уже просто необходимо. Гоголь за это время вероятно приходил к своему другу не раз, если вообще не поселился там вместе с ним, так что еще и волноваться насчет еды для временного переселенца, Осаму не приходилось. Дадзай не заходил к нему пару дней – ровно с тех пор, как он ушел, хлопнув дверью, словно взбунтовавшийся подросток. Чувствовал ли он хоть каплю вины? Конечно нет. Но прийти было нужно – он должен был убедится, что Федор на месте, что с ним все в порядке и он не сбежал, как крыса поджав хвост.       Именно поэтому Дадзай сейчас открывал ключом дверь в квартиру, где находился Федор. Дверь тихо отворилась, его встретил пустой коридор. Пальто Достоевского висело на крючке, возле входа. Значит, по идее, он все еще был в тут. Не сбежит же он без своей драгоценной верхней одежды?       Дадзай, сняв с себя свой плащ, прошел дальше по коридору, заглядывая на кухню. Там и сидел Федор, попивая чай и читая какую-то книжку. – Надо же, - произнес он не отрывая взгляда от книги. – Кто пожаловал.       Дадзай прошел вперед, садясь напротив него. Он сложил руки перед собой в замок, разглядывая книгу. – Почему не Библия? – спрашивает он, беря себе чашку Федора.       Достоевский внимательно посмотрел за действиями Осаму, но ничего не сказал. – Может, потому что у тебя здесь ее нет? – Очень остроумно, – саркастично отвечает Дадзай, отпивая несколько глотков чая. – В конце концов, я ее уж слишком много перечитывал. Вот, – он двигает кончиком пальца книгу, – нашел у тебя. Какое-то собрание японских классиков. Довольно занимательно.       Дадзай повертел головой, пытаясь прочесть хоть что-то со страниц книги, чтобы понять, что там за произведение. – Судо Нансуи, – прочел наконец он и посмотрел на Федора. Тот поставил локти на стол, облокотившись на ладони подбородком. – Политические романы прогрессивного направления? – Это «Дамы нового типа», – отвечает Достоевский. – Так что да. Тема эмансипации, борьбы за права и прочее в этом духе.       Дадзай слушает его, делая еще пару глотков чая. В итоге, он кривится, отодвигая чашку на место, к Федору. – Какой же противный чай, – Федор закатывает глаза на слова Осаму. – Очень крепкий. Как ты пьешь его? Там же втрое больше заварки, чем нужно. – Зато действует лучше кофе. – Достоевский снисходительно улыбается. – А вообще не нужно было брать мой чай.       Осаму тоже улыбнулся, глядя на него.       Дальше они пошли в комнату. Достоевский достаточно неплохо обжился здесь. В подсвечниках были свечи, которые явно принес Гоголь по просьбе друга, так как свечей у Осаму точно не было. Зато были прелестные подсвечники, которые так любил Федор. Из-за слегка приоткрытой дверцы шкафа была видна полка, которая ранее была абсолютно пуста, а теперь немного вещей создавали вид наполненности. А еще маленькая стопочка книг возле кресла Достоевского. Сейчас в гостиной посреди так и оставался журнальный столик, который так и был заваленный книгами, но вот одно из кресел – если быть точнее, кресло Николая, – было отодвинуто к книжным полкам, под самую стенку, поэтому в комнате стало чуть просторнее. – Почему убрал кресло? – мягко произнес Дадзай, проходя к другим двум.       На столике стояла разложенная шахматная доска, пару книг с полок – Дадзай явно узнал их, и еще один небольшой подсвечник с уже практически закончившимися свечами. – Гоголь редко заходит надолго, – негромко проговаривает Федор, так же присаживаясь напротив Дадзая. – Все чаще он просто заходит на полчаса, так мы просто сидим на кухне.       Осаму заинтересованно глядит на Достоевского. Он, будто не замечая пронзительного взгляда, берет со стола спички, поджигая одну. Длинные, изящные пальцы держат спичку за кончик, аккуратно поднося к каждой свече. Теплый свет становился все ярче, с каждой зажженной свечей. Когда последняя – третья – загорелась, Федор поднес догорающую спичку к тонким губам и не сильно дунул, задувая огонь. – И чем занимается Николай? – незамысловато спрашивает Осаму, не отводя взгляда от собеседника.       Федор же наоборот. Он все так же игнорирует его взгляд, занимаясь чем угодно. Подтягивает к себе доску с шахматами, правильно расставляя фигурки на ней. – Сыграем? – спрашивает он, наконец поднимая взгляд на Осаму. – Ты игнорируешь меня. – Я не хочу тебя обманывать, – честно отвечает Федор. – а правду говорить тебе просто не буду.       Осаму вздыхает. – Ты же понимаешь, что я все-равно узнаю, ведь так? – Конечно, – смирительно кивает Федор. Затем пронзительно смотрит в глаза Осаму: – Но это будет уже слишком поздно. – Что же ты за человек, Достоевский, – угрюмо проговаривает Осаму, поворачивая доску к себе белыми фигурами. – Самый лучший, – хмыкает тот в ответ.       Дадзай совершил первый ход пешкой, на что сразу же отреагировал Федор, также подвинув черную пешку вперед. – Как дела в агентстве? – спрашивает Федор, пока Осаму совершал свой ход. – еще один… – пробормотал он. – Тоже пытаешься выведать как идут дела с твоим делом? – Что значит тоже? – недоуменно спрашивает Федор.       Он двигает своего коня вперед и убирает с доски белую пешку. Осаму вздыхает и продолжает говорить: – Чуя недавно пытался выведать про тебя. Разумеется безуспешно, – добавляет он на всякий случай. Хотя на самом деле дал понять Чуе, что знает где Достоевский и, по сути, его сообщник. Но это уже мелочи. – Вы общаетесь? – скептически спрашивает Федор, и не дав ответить, продолжает: – Вы разве не состоите во вражеских организациях? – А ты что, ревнуешь? – безразлично протягивает Осаму, вновь передвигая очередную белую фигурку на доске.       Федор молчит, переставляя еще одну пешку на клетку вперед. – Пусть и так, – медленно говорит он, поднимая взгляд. – Ревную, и?       Осаму молчит, не шевелясь. Внимательно смотрит за Федором, который крутит в руках одну единственную белую пешку, перекатывая ее меж пальцев. Дадзай встал, обошел столик. Сдвинул шахматную доску, садясь на журнальный столик прямо перед Федором. Он все это время заинтересовано смотрел за действиями Осаму. А Дадзай, в свою очередь, наклонился туловищем ближе к Достоевскому, протягивая свою руку к его лицу. Федор не шевельнулся. Осаму провел кончиками пальцев по его щеке сверху вниз, опускаясь к губам. Провел подушечкой большого пальца по нижней губе, отчего Федор слегка приоткрыл рот, затаив дыхание. Осаму посмотрел ему в глаза, Федор же смотрел только на его губы. Дадзай едва улыбнулся, притягивая его к себе за шею и целуя.       Федор не отставал и обвил руками туловище Дадзая, максимально приближая его к себе и углубляя поцелуй. Осаму чувствует, как ухмыляется Достоевский, и толкает его в грудь, отчего он проваливается в кресло, облокачиваясь теперь на его спинку полностью. Осаму больше наваливается на него, оказываясь сверху. Между ними не искры - нет. между ними многолетние чувства, которые никто не переставал испытывать.       Оторвавшись друг от друга, Достоевский проводит длинными пальцами по лицу Осаму, опускается ниже: гладит по шее, ключицам, плечам и груди, пока он, прикоснувшись лбом ко лбу Федора, просто неотрывно смотрел тому в глаза. Было ли это все странно? Определенно. Было ли им хорошо? Определенно. – Это значит, что я прощен? – хрипло спрашивает Достоевский, после долгого молчания. – Что значит «прощен»? – сразу же переспрашивает Осаму, отрываясь от него и приподнимаясь на несколько сантиметров над его лицом. – Ты изменил мне, Федор, – проговаривает он чуть ли не по слогам. – А такое не прощается.       Достоевский молчит, но притягивает Дадзая к себе так, что тому ничего не приходится, кроме того, чтобы лечь прямо на Федора, пряча свое лицо в сгибах его шеи.       Нравилось ли им обоим происходящее? Безусловно.