Сорванный лотос

Рука мягко опускается на плечо Цзян Чэна: — Пора просыпаться. Цзян Чэн вздрагивает. Госпожа Вэнь убирает с его плеча руку и широко улыбается. — Уже скоро обед, а ты и не позавтракал. Что это такое? — в шутку журит она. — Так и за целый день ни лекарства принять нельзя, ни покушать. Цзян Чэн приподнимается на кровати. Сон был тяжёлый, да и просыпаться тяжело. Почему-то во всём теле тяжесть, как будто и не отдыхал вовсе. — Давай, давай, вставай потихоньку, — от неё веет теплом. — А потом я тебя осмотрю, хорошо? Цзян Чэн послушно кивает. Только сейчас он понимает, почему не помнит кошмаров: покои наполняет мелодия сяо. Лань Сичэнь молчит, опустив взгляд. Цзян Чэн поджимает губы. Вчера он сделал всё, чтобы Лань Сичэнь уехал, чтобы наконец оставил попытки помочь. Но Лань Сичэнь находится здесь. Сидит неприкаянный, верный, сон охраняет. Сколько ни бей его, ни ругай — останется рядом. Как странно, как непривычно видеть его в тёмно-синем, не парадном ханьфу. Простой крой ничуть не скрадывает его внешности. Величавый, но покорный судьбе. Великий правитель, который не держится за драгоценности. «Сколько он тут сидит?» Долго. — Стоит позвать слуг, — госпожа Вэнь смотрит то на сложенные одежды Цзян Чэна, то на кувшин для умывания. — Пойду позабочусь о завтраке. Цзян Чэн кивает. И правда, что толку от лежания? Нужно вставать. Даже госпожа Вэнь пришла, чтобы позаботиться о нём. Она очень хороший лекарь. Она должна знать, как преодолеть недуг, с которым Цзян Чэн не может справиться самостоятельно. Цзян Чэн ждёт, пока дверь за госпожой Вэнь закроется. Цзян Чэн глубоко вдыхает, прежде чем откинуть одеяло и свесить ноги. Сил действительно очень мало. «А-Ян придёт после занятий? — Цзян Чэн прикидывает, что они, в принципе, скоро закончатся. — Надеюсь, сегодня он не подрывался рано утром». — Добрый день, молодой господин, — слуги заходят в покои и кланяются. — Пошли вон, — отвечает Цзян Чэн вместо приветствия. Слугам ничего не остаётся, кроме как послушаться. Цзян Чэн встаёт и, пошатываясь, идёт приводить себя в порядок. Он не стесняется перед Лань Сичэнем ходить в нижних одеждах. Чего сейчас стесняться? Стесняться стоило вчера, когда Лань Сичэнь рассматривал порезы, когда из собственного рта лилась чуть ли не ненависть к родному человеку. А сейчас… Чего стесняться сейчас? Лань Сичэнь играет на флейте. Но Цзян Чэн знает, что это — лишь иллюзия занятости. Цзян Чэн чувствует на себе внимательный взгляд. Лань Сичэнь молчит. Вчера от его поддержки грубо отказались. Сегодня он ведёт себя более осторожно. То ли надеется, что Цзян Чэн сам попросит и подпустит к себе, то ли ожидает момент, когда его помощь будет необходима. «Я сам смогу о себе позаботиться, — Цзян Чэн насилу держит спину ровной. — Я не слабак!» Его действия хоть и медленнее обычного, но Цзян Чэн справляется. Он стоит на ногах во время умывания на чистой силе воли. Но помощи не просит. Гордость, самомнение шепчут о том, что слабость — это не болезнь, а лень. Внутренний голос уверяет, что за несколько месяцев его тело полностью восстановилось, что Цзян Чэну просто нужно подавить мысли о слабости. И тогда всё будет, как раньше: Цзян Чэн станет тем же великим заклинателем… Нет, не станет. Цзян Чэн чувствует, как накатывает слабость головокружения. Он пошатывается, шумно вдыхает, пытаясь дать себе больше воздуха. Но тёмные пятна всё равно появляются перед глазами. Его подхватывают под локти. — Позволь помочь, — голос Лань Сичэня хриплый, будто он так же, как и Цзян Чэн, ничего не ел и не пил. В Цзян Чэне поднимается злость на самого себя. Ослабленный, жалкий, никчёмный — вот, как он себя ощущает. Он знает, что помощь ему нужна. — Я — не калека! — в нём говорит глупейшее упрямство. Цзян Чэну стыдно признаться, но хочется лечь, открыть окно настежь, чтобы холодный, свежий воздух обжёг лицо. Хочется вдыхать и вдыхать его полной грудью. Лежать и не двигаться. Лань Сичэнь тем временем прощупывает его участившийся пульс: — Я не говорил этого, — он пропускает грубый тон мимо ушей. — Стоит сохранить силы до осмотра госпожи Вэнь. Цзян Чэн цыкает. Его отводят к кровати, помогают сесть. Цзян Чэну кажется, что на голову что-то давит, не давая сосредоточиться на какой-то конкретной мысли. Лань Сичэнь ставит ширму перед кроватью на всякий случай. Вдруг кто-то зайдёт. Цзян Чэн горбится, опирается локтями о колени. — Открой окно. Лань Сичэнь даже без простого «пожалуйста» спешит выполнить просьбу Цзян Чэна. Когда в комнату врывается свежий воздух, становится легче. Лань Сичэнь помогает одеваться. Темпом подстраивается под Цзян Чэна. Хоть они ни о чём и не говорят, всё равно в каждом движении Лань Сичэня чувствуется любовь. Сердце его горит от чувств. Цзян Чэн прячет глаза, потому что знает, что увидит во взгляде Лань Сичэня. Любовь Лань Сичэня претит лишь одним — Цзян Чэн не может дать того же. Нечем ему отплатить. Ему кажется, что Лань Сичэню когда-нибудь надоест терпеть, но он, несмотря на это, останется рядом. Просто потому, что обещал не уезжать. И Цзян Чэн знает, что его выходки будут терпеть, слушать и слышать. Только… Цзян Чэн закапывает их обоих. «Это — моя вина, что ты здесь мучаешься со мной, — Цзян Чэн чуть приподнимает руки, чтобы Лань Сичэню было удобнее завязывать пояс. — Не нужно было делать то, за что нет сил брать ответственности». Эти мысли подкидывают ещё больше отвращения к себе. Сил расчесаться хватило. Собрать волосы трудно — руки устали. «И что, я теперь так всю жизнь буду? — Цзян Чэн с ненавистью смотрит на гребень. — А потом хуже будет? Куда уж хуже? Куда уж беспомощнее?» Лань Сичэнь мягко перекидывает волосы Цзян Чэна за спину. Он поможет. Цзян Чэн не знает, что именно чувствует по этому поводу. Приятно, когда твои волосы перебирают, пальцами проводят по голове. Цзян Чэн прикрывает тяжёлые веки. Даже проспав так долго, он не выспался. Лань Сичэнь действует очень бережно: не затягивает слишком туго, старательно укладывает волосы. Он, наверно, ещё больший перфекционист, чем Цзян Чэн. Мысли путаются, кружат над пеплом ночи. Тени из дальних углов складываются в образы новых кошмаров. Они неясные, полупрозрачные, но тяжёлые. Цзян Чэн чувствует себя так подавленно. Пусто. Внутри слишком пусто. — Не Минцзюэ хочет проведать тебя, — тон Лань Сичэня ни к чему не обязывает, даже как бы спрашивает позволения. — Пусть приезжает, — безразлично отвечает Цзян Чэн. У него не вызывает какого-то восторга это известие. Цзян Чэн не хочет казаться слабаком, который прячется в своих покоях даже не от мира — от своих друзей. Лань Сичэнь кивает, и снова наступает молчание. Все слова уже сказаны, все песни спеты. Разве это не странно для людей, что раньше наговориться не могли, что влезали в личное пространство друг друга без спроса? В теории любовь полна прекрасных вещей. Но реальность не приемлет фантазий, разбивая их об утёсы вечных проблем. «Может, было бы лучше остаться там? — Цзян Чэну протягивают зеркало, чтобы он проверил, всё ли так, как ему нравится. — Я бы не отравлял чужую жизнь своим никчёмным существованием». Цзян Чэн кидает беглый взгляд, избегая своего лица, смотря лишь на волосы. Всё лучше, чем он сам мог бы себе сделать. Лань Сичэнь действительно постарался. «Из-за того, что ты всё знаешь, тебе приходится тяжелее всего, — Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня, ровно сидящего у его ног. — Мои глупость и порывистость стали цепью, что обязывает тебя быть рядом». В глазах Лань Сичэня Цзян Чэн видит нежность и беспокойство. Цзян Чэн возвращается к зеркалу. В своих глазах Цзян Чэн видит пустоту. Огромную пустоту, которая пожирает изнутри. Это страшит. Что, если эта пустота проголодается настолько, что захватит и Лань Сичэня? «Если бы мы были друзьями, тебе было бы легче?» Мелкая, непослушная прядь опадает на лицо. Лань Сичэнь тут же тянется поправить её, заправить за ухо. Улыбается робко, как бы извиняясь. И снова всё идеально. Идеально ли? «Если бы я не проснулся, тебе было бы легче, чем сейчас?» Цзян Чэну действительно кажется, что его не должны были спасти. Его тело было практически выпотрошено тьмой. Так сколько же сил вложили другие люди в то, чтобы сохранить его существование? Как быстро должен был лететь Лань Ванцзи, сколько ци должен был влить в Цзян Чэна? Как долго Вэни штопали его тело? А труд Лань Сичэня? Кто-нибудь сменял его, чтобы он не израсходовал свою ци полностью? — В Гусу уже постоянно лежит снег, — делится Лань Сичэнь. — В Пристани Лотоса пока намного теплее. Цзян Чэн кивает, не зная, что ответить. Лань Сичэнь говорит нежно. Слишком нежно. Прикасается, как к чему-то хрупкому. Понимает, что Цзян Чэн не хочет разговаривать, поэтому замолкает. Цзян Чэн только хмурится, понимая всю степень заботы. Лань Сичэнь будет ходить на носочках, если Цзян Чэну это понадобится для душевного спокойствия. Только вот Цзян Чэну стыдно за себя, за свой «недуг». «Каково тебе получить вместо того меня вот это? — Цзян Чэн никогда не скажет своих мыслей вслух, потому что они кажутся слишком жалкими. — Каково тебе меня любить? Быть со мною? Слишком тяжело, правда?» В покои заходит госпожа Вэнь. Лань Сичэнь тут же поднимается. Он ненавязчиво протягивает Цзян Чэну руку. Хочешь — берись за неё, не хочешь — не надо. Цзян Чэн берёт его за руку. И как будто легче, как будто вместо сердца нет открытой раны. Они вместе выходят из-за ширмы. Цзян Чэну больно идти, трудно дышать, но он делает шаг за шагом. Госпожа Вэнь расставляет на столе пиалы. — Ой, какой ты молодец, — она улыбается. — Как раз собрался к тому моменту, когда всё готово. «Вы слишком добры ко мне, — Цзян Чэн садится за стол. — За такие вещи хвалят детей малых, а не таких, как я». Госпожа Вэнь, оказывается, приготовила две порции. — Глава Лань, прошу вас, — она жестом приглашает Лань Сичэня за стол. — Вы тоже должны не забывать о себе. От госпожи Вэнь веет материнским теплом. Она заботится обо всех. Не важно, кто ты по статусу, не важно, что ты не принадлежишь к её семье. Она просто почему-то помнит, что Лань Сичэнь тоже голоден. Несмотря на то, что он уже переступил возраст совершеннолетия и вполне способен позаботиться о себе сам. — Мы благодарим вас за заботу, госпожа Вэнь, — Лань Сичэнь говорит от лица их обоих, пока пододвигает всё как можно ближе к Цзян Чэну. Госпожа Вэнь отмахивается от благодарности: — Кушайте-кушайте на здоровье, — она направляется к окну, чтобы закрыть его. — Рецептом не поделюсь, конечно, но здоровье укрепляет. В нашей семье зимой это постоянно готовят. Цзян Чэн не чувствует какого-то аппетита. Его осанка пряма: Цзян Чэн не станет показывать, что буквально разваливается на части. Пусть все присутствующие здесь понимают, как на самом деле обстоят дела, Цзян Чэн всё равно будет высоко держать подбородок. Он долго жуёт каждый кусочек, наблюдая, как Лань Сичэнь, хоть и ест по всем правилам своего ордена, но не скрывает своего восхищения вкусом еды. А вот Цзян Чэна тошнит. Цзян Чэн давится и глотает насилу. Он не хочет обидеть госпожу Вэнь, но в какой-то момент он понимает, что ещё немного — и его стошнит прямо в свою тарелку. Он даже не съел и трети того, что госпожа Вэнь старалась, готовила. Цзян Чэн чувствует себя неблагодарной сволочью, когда откладывает палочки. — Спасибо, — он прячет взгляд. Цзян Чэн знает, что на него смотрят и беспокоятся. Но он совсем ничего не может с собой поделать. — Не за что, не за что, — госпожа Вэнь относится ко всему с пониманием. — Раз уж ты подкрепился, то дай мне, пожалуйста, своё запястье. Цзян Чэн отодвигает рукав на правой руке и пододвигается к госпоже Вэнь поближе. Она сосредоточенно слушает пульс. Меж её бровей появляется складка. — Тьма наделала много беды, — говорит госпожа Вэнь. — Твои меридианы выжжены, так что она будет только накапливаться. Цзян Чэн беззлобно хмыкает. Он знает это. Ещё с разговора о болезни Не Минцзюэ. Его баланс энергии Инь и Ян давно нарушен. Осложнения, особенно после ранения, не заставят себя ждать. Только вот к чему именно готовиться? К психозу? К ослаблению организма до такой степени, что придётся лежать целые сутки напролёт? К смерти от сердечного приступа? — Тётушка, — тон Цзян Чэна очень серьёзен. — Мне нужно знать, сколько времени у меня есть. Если несколько лет — это хорошо. Он успеет хоть как-то подготовить Сюэ Яна к своей смерти, научить его ещё чему-нибудь, повлиять на его воспитание. Дать хоть какую-нибудь защиту, дать уверенность в надёжности будущего. Что-нибудь придумать, чтобы избавить от того демонического отродья. Но что, если остались месяцы? Что, если Цзян Чэну больше никак не повлиять на происходящее? Что, если он так и умрёт, никак не защитив того, за кого взял ответственность? — Сложно сейчас делать какие-то прогнозы, — отвечает госпожа Вэнь после долгого молчания. — Без ядра на долгую жизнь рассчитывать не приходится. Я могу направить процесс лечения, но как долго ты проживёшь, зависит лишь от тебя. Госпожа Вэнь отпускает руку Цзян Чэна. Он ценит честность. Ему претят безжизненные и фальшивые слова о лучшей жизни. Ему нужны чёткие и не размытые фразы. — Проблема не только здесь, — она касается своей груди в районе сердца, а затем виска. — Но и здесь. Разум может быть как сильным союзником, так и величайшим врагом. Не давай сломить твой дух. Обуздай свой ум. Цзян Чэн внимательно слушает её, не смея перебивать. Все его иголки осыпаются рядом с госпожой Вэнь. Только она умеет поучать, не подавляя, мягко и мудро. С ней спокойно, ей хочется довериться. Даже Лань Сичэнь притих рядом, наблюдая за столь неожиданной сценой спокойствия, житейской мудрости, которую Цзян Чэн спешит впитать в себя. — Твоё дитя нуждается в примере. Цзян Чэна поражает эта фраза. Как будто молния поразила. — Вы думаете, его проблема схожа с моей? — он старается не показывать своего смятения. Он немного смущён тем, что госпожа Вэнь так точно поняла то, что хотел сказать Цзян Чэн, давая Сюэ Яну второе имя. Госпожа Вэнь ведёт бровью: — Отчасти. Я за ним лишь наблюдаю. Сюэ Чэнмей ребёнок довольно скрытный, нелюдимый, — она неопределённо взмахивает рукой. — Но это могут быть лишь мои предположения. Не принимай это всерьёз. Цзян Чэн кивает, хотя мысленно делает заметку. Госпожа Вэнь очень мудра, только вот некоторые её фразы заводят в ступор. Какой же Сюэ Ян скрытный? Нелюдимый? Ну нет же. Прекрасный, добрый, иногда непослушный ребёнок. Старательно учится, немного прилипчивый, но всё же ребёнок, как ребёнок. Даже история с чёрной черепахой не оттолкнула от Сюэ Яна. Цзян Чэн всё так же любит его. — Я думаю, твоё выздоровление пойдёт ему на пользу, — госпожа Вэнь слегка улыбается. — Я знаю, что такое последствия тяжёлой травмы. — Вы лично знаете последствия? — Цзян Чэн со стыдом понимает, что его речи переходят границы. Всё-таки, с ними находится Лань Сичэнь. Он опускает взгляд. — Что я такое говорю… Не нужно надеяться на столь большую откровенность. Госпожа Вэнь грустно улыбается. Она кладёт ладонь поверх ладони Цзян Чэна. — Моих сыновей убили заклинатели из Ланьлин Цзинь. Младшего, самого любимого, вместе с беременной невесткой — на моих глазах, — её голос полон застарелой боли. — Нас нашли в лесу. Некоторые, как и родители А-Юаня, оказали сопротивление. Чужая боль отрезвляет. Госпожа Вэнь тоже видела смерть членов семьи. Цзян Чэн не видел смерть Цзян Фэнмяня и Юй Цзыюань, но вот других… Тьма постаралась. Война была полна потерь. Её отголоски до сих пор волнуют сердца. Цзян Чэн сводит брови у переносицы. — Надеюсь, их убийца сдох самой ужасной смертью! — в Цзян Чэне закипает злость. Он сжимает кулаки. И его ни капли не волнует, что по сути он желает всего плохого тому, кто воевал на его стороне. Госпожа Вэнь качает головой: — Не всё так однозначно, — смиренно поясняет госпожа Вэнь. — Потом, когда они поняли, кто мы и каковы наши цели, тот, кто ранил моего сына, и повелел остановиться. Его подчинённый дал ложную наводку. Вот и вышло то, что вышло. Он оказался порядочным человеком, обеспечил нам защиту, пока мы добирались к А-Цин и А-Нину. Больше никто из моей семьи не погиб. Цзян Чэн не понимает. Как можно быть благодарным убийце? И кто обладает достаточной властью, чтобы на войне выделить достаточно людей для охраны по сути незначительных людей? Кто настолько бесхитростен, что нехотя может попасть в ловушку, и в то же время так благороден одновременно? Да ещё и из Цзиней? — Вы говорите так, будто он ещё жив. Госпожа Вэнь улыбается: — Конечно жив, ему сейчас и не следует умирать, — она делает паузу. — И всё же, я не держу на него зла. Цзян Чэн не разделяет её смирения, мрачнея. Однако, он чувствует к ней глубокое уважение за то, что она в своём почтенном возрасте так стойко принимает удары судьбы. Слушая её, он понимает, что справится. Определённо справится с тем, что подкинула ему судьба. Почти всю его семью убили в иллюзии. Почти всю семью госпожи Вэнь убили в реальности. Цзян Чэн, услышав эту тяжёлую историю, почему-то чувствует облегчение. Госпожа Вэнь поделилась с ним тем, что произошло с её семьёй. Без жалости к себе, без слёз и сожалений. Она приняла всё, как данность, не переставая идти вперёд. Поистине сильная духом женщина. — Сделай, что я прошу тебя, — госпожа Вэнь умеет говорить так, что её хочется слушаться. — Оденься потеплее и выйди на веранду, только выйди. Этого уже будет достаточно. Сегодня, к сожалению, облачно и немного ветрено, но смена обстановки должна улучшить настроение. Цзян Чэн кивает. Ему не хочется никуда выходить. Не хочется, чтобы на него смотрели. Однако, он пересилит себя. Будет опираться на Лань Сичэня, но дойдёт до чёртовой веранды. — Учитель! — в покои врывается улыбающийся Сюэ Ян с подносом еды. — Учитель, я…! Он замолкает, хмурится, наблюдая чужих людей возле Цзян Чэна. Наверно, уже настало время обеда, и он захотел лично принести Цзян Чэну покушать. — Добрый день, — его тон едва ли вежлив, скорее ревнив и недоволен. Однако, он не забывает поклониться по всем правилам приличий. — И всё же, — глаза госпожи Вэнь весело и хитро сверкают, — Отец и сын опираются друг на друга. Она поднимается и выходит. Сюэ Ян тут же занимает свободное место возле Цзян Чэна. Он садится как можно ближе к Цзян Чэну, супится, смотря на Лань Сичэня. — Учитель, — Сюэ Ян слегка дёргает Цзян Чэна за рукав, как бы прося склониться к нему. — Учите-ель. Цзян Чэн рад его видеть, поэтому откладывает разговор о почтительном поведении на потом. — Учитель, — голос Сюэ Яна тихий-тихий, только Цзян Чэн его слышит. — Меня сегодня учитель Ло похвалил за теоретические знания. Цзян Чэн мягко улыбается. Ну какой из Сюэ Яна скрытный и нелюдимый ребёнок? Так и ждёт, счастливо хлопая глазами, чтобы его похвалили. Как бы только не разбаловать и вырастить хорошего человека. А так Сюэ Ян совсем обычный ребёнок. — Хорошо, — Цзян Чэн гладит его по голове. Сюэ Ян одаривает его счастливой, широкой улыбкой. Его счастье действительно зависит от счастья Цзян Чэна.