Сорванный лотос

Суд продолжается. — Из поместья в Таоцю никто не прибыл, — Лань Ванцзи преподносит записи Лань Сичэню. Цао Сивэнь заметно бледнеет, не может скрыть своё изумление. Никто не приехал заступиться за неё. Лишь свитки, оставленные покойной госпожой Цао, как-то могут свидетельствовать в её пользу. Многие люди служат роду Цао поколениями. Либо они рассчитывают на лучшую жизнь, либо побоялись возможного преследования, либо ещё что. Всё-таки никто не знает, как сложится их судьба после этого суда. Их нельзя в этом винить. Каждый сам отвечает за свою жизнь и волен делать то, что хочет. Нельзя заставлять совершать злые дела, но принуждение к добру не идёт во благо.  — Душа покойной госпожи Цао попросила не обнародовать её записи, уничтожить их, как только окончится суд, — Лань Ванцзи кланяется, закончив доклад о проделанном. Лань Сичэнь прячет свитки в рукавах. Скорее всего покойная госпожа Цао изливала на бумагу слишком много личной информации. Она не успела уничтожить их, ведь смерть настигла её слишком внезапно. Лань Сичэнь наверняка исполнит волю покойной. — Кто-либо из сторон желает высказаться? — спрашивает Лань Сичэнь, подводя заседание к концу. Все молчат. Цао Сивэнь уже не нужно осыпать обвинениями. Она уже и так представлена в невыгодном свете. Жажда мести ослепила её, и Цао Сивэнь не смогла оценить все риски. Если бы она подготовилась лучше, если бы заранее заручилась поддержкой, то всё было бы иначе. А, может, Цао Сивэнь не с кем было поделиться этой болью. Судя по выражению лица Цао Сиюэ, она не знала об этой страшной тайне своей матери. Вполне часто бывает так, что человека столько всего терзает изнутри, так рвёт, так режет, что уже не можешь этого стерпеть. У физической и душевной боли разные пороги. Зачастую, когда зацикливаешься на проблеме, не пытаешься отвлечься, то вся жизнь тянет на дно. На дно ненависти и мести. И всё прекрасное, чистое, когда-то взращённое в детстве, вянет и превращается в пепел. Может, и служанки покойной госпожи Цао не хотели об этом говорить, опасаясь сказать что-то компрометирующее. Замалчивание вылилось в то, что Цао Сивэнь высказалась сейчас: не в том месте, не в то время и не перед теми людьми. Она смело рассказала о своём горе, да только вот никто не оценил её откровенности. Лишь Лань Сичэнь излишне спокойно дышит, изо всех сил держит лицо. Лишь он понимает её обиду, терзание, сокрушение в полной мере. Лань Сичэнь будто смотрит в чёрное зеркало своей души, смотрит на Цао Сивэнь. На то, что никогда не сделаешь в здравом уме, но что сидит где-то глубоко, чего стыдишься, на что злишься, что хочешь вырезать — всё самое противоречивое. Многие люди боятся встретить свою тень, свою злую сторону, которая сидит в каждом. Раздражаются, видя в других неприемлемые для них качества, не замечая, что сами наделены подобным. Судя по тому, что Лань Сичэнь не сбит с толку, а выражает понимание и сочувствие, у него вполне бывали подобные мысли. «Он задумывался об убийстве отца? Или лишь о мести ему? — Цзян Чэн пытается проанализировать ситуацию и Лань Сичэня в целом. Может, Цзян Чэну только кажется, может, Лань Сичэнь на самом деле не парализован нерешительностью. Однако, он не может сказать точно. — Лань Хуань до сих пор не может простить своего отца, до сих пор не может перестать ненавидеть его». — Цзэу-цзюнь, если вы позволите, — Цао Сиюэ вопрошающе смотрит на Лань Сичэня. Никто не ожидал, что она тоже решит выступить, ведь любое её слово может с лёгкостью использоваться против неё самой. Цао Сиюэ в слишком невыгодном положении, чтобы привлекать к себе внимание. Она слишком юна, чтобы противостоять тем, кто сегодня вершит судьбу Поднебесной. Никто не знает, что она скажет: разразится ли бранью на старшую сестру, просто проведёт между ними черту или будет просить за себя. Лань Сичэнь кивает, позволяя говорить. В глазах Цао Сиюэ застыли слёзы, она мелко подрагивает — она едва держится. — Достопочтенный Цзэу-цзюнь, эта презренная Цао просит вас о милости, — её голос слишком заметно дрожит. Она оглядывает зал, но не находит ни одного взгляда, выражающего поддержку. Ей не за кого зацепиться, не на кого опереться. Ей не по силам навалившийся на неё камень, однако, она продолжает прилагать все усилия, чтобы сдвинуть его с места. — Все наши земли, деньги и драгоценности, всё, что у нас есть… Прошу вас, заберите всё это. Цао Сиюэ становится на колени в поклоне до земли. Некоторые поражённо ахают из-за подобного поступка. Не этого от неё ожидали, совсем не этого. Цао Сивэнь содрогается, как от сильного удара в грудь: — А-Юэ…! — Сестра, ты уже сказала всё, что хотела. Теперь пришла моя очередь, — Цао Сиюэ не даёт ей и слова вставить. Она даже не удостаивает Цао Сивэнь взглядом. — Прошу вас, достопочтенный Цзэу-цзюнь, заберите всё имущество нашей ничтожной семьи, подвергните мою сестру пыткам, обвините весь наш род в предательстве, наложите клеймо позора. Моя сестра совершила страшное преступление, ей нет прощения. Но умоляю вас разрешить этим презренным Цао уехать после всего из Поднебесной! Эти ничтожные Цао никогда не побеспокоят ваш покой! Цао Сиюэ — единственная, кто просит за Цао Сивэнь. Несмотря на то, что Цао Сивэнь своим поступком практически разрушила будущее Цао Сиюэ, выставила семью Цао в невыгодном положении, рассказала всем о тайне их матери, что не может не оставить след на отношении к будущим поколениям. Лишь Цао Сиюэ, законная и единственная дочь покойных господ Цао, имеет достаточное мужество и любовь к сестре, чтобы заступаться за Цао Сивэнь. — Милостивый Цзэу-цзюнь, прошу вас, не лишайте мою сестру жизни! — её голос дрожит. Лань Сичэнь вопросительно поднимает бровь: — Молодая госпожа Цао, почему вы хотите принять наказание вместе с девой Цао? — он обращается к Цао Сиюэ по законному статусу. — Ваша совесть чиста, вы не причастны к преступлению. Цао Сиюэ не тянет с ответом: — Моя старшая сестра — это всё, что у меня есть. Лань Сичэнь смотрит на Лань Ванцзи. Цзян Чэн не знает, какие мысли возникли в его голове. Возможно, осознание, переосмысление слов Цао Сиюэ. Лань Сичэнь поспешно опускает веки, как только Лань Ванцзи, вероятно, что-то почувствовав, пересёкся с ним взглядом. — Прошу вас, не забирайте её у меня… — Цао Сиюэ заметно гнусавит, нос заложило от слёз. — Умоляю… Цао Сиюэ глубоко вдыхает ртом, переводя дыхание. Ей страшно, ей невыносимо, ей горько. Она может лишиться единственного родного человека. Цао Сиюэ всеми силами пытается этого не допустить. Лань Сичэнь тяжёлым взглядом смотрит на Цао Сиюэ. — Приговор будет оглашён завтра, — Лань Сичэнь поднимается со своего места. — На сегодня заседание окончено. Только когда он выходит из зала, начинается движение. Глава Яо довольно поднимается, потирая спину. Многие облегчённо вздыхают — этот суд слишком тяжёл. Цзян Усянь тут же спешит к Цзян Яньли и госпоже Цзинь. Цзян Чэн на ватных ногах следует за ним. Он едва ли понимает то, что госпожа Цзинь говорит Цзян Яньли, успокаивающе поглаживая её руку. Цзян Чэн больше всего беспокоится за Лань Сичэня. Слишком стремительно он вышел из зала, слишком бесстрастным было его лицо, чтобы не поселить в сердце Цзян Чэна тревогу. Будто Лань Сичэнь бежал от себя самого. Когда они выходят из зала, Цзян Чэн замечает Цао Сиюэ, стоящую на коленях у входа. Вероятно, она не отчаялась и собирается во что бы то ни стало облегчить приговор Цао Сивэнь. — Какая демонстрация против справедливости! — осуждающе бросает госпожа Цзинь, ведя Цзян Яньли под руку. — Да как эта девка смеет просить о помиловании! Цзян Чэн пытается незаметно уйти. Его не оставляет странное чувство по поводу Лань Сичэня. — Цзян Чэн, ты куда? — Цзян Усянь замечает его намерения. — Я скоро приду, — кидает он в ответ. — А-Чэн, мы пойдём к А-Сюаню, — мягко говорит Цзян Яньли, как бы намекая на то, что она его ждёт. Цзян Чэн кивает и уходит. Он выбирает тайную тропу, постоянно оглядываясь, нет ли кого поблизости. По правилам, сейчас нельзя беспокоить Лань Сичэня — он должен вынести приговор. Однако, Цзян Чэн также помнит состояние Лань Сичэня, когда он уходил. Цзян Чэн не может оставить его с тяжестью на сердце. Недалеко от входа в покои Лань Сичэня стоят адепты клана Гусу Лань. Цзян Чэн хочет пройти мимо, но ему преграждают путь. — Цзэу-цзюнь просил не беспокоить его, — говорит один из адептов. Цзян Чэн хмурится, поджимая губы. Он бы мог громко позвать Лань Сичэня и зайти к нему. Но это чревато. Цзян Чэн не хочет привлекать внимание, поэтому уходит ни с чем. Лань Сичэнь сейчас приступил к ознакомлению с записями покойной госпожи Цао. Может, его и вправду не стоит беспокоить. Цзян Чэн уходит к Цзян Яньли. Ей тоже нужна поддержка. Ей тоже тяжело. Цзян Чэн заходит в Лазарет с тяжёлыми думами. — Добрый вечер, молодой господин Цзян! — Вэнь Нин приветствует его низким поклоном. Цзян Чэн кивком здоровается с ним и проходит дальше. Цзян Чэн тихо открывает дверь. У циновки Цзинь Цзысюаня сидят госпожа Цзинь, Цзян Яньли и Цзян Усянь. Цзян Яньли сидит, держа руку Цзинь Цзысюаня. Цзян Усянь сидит рядом и обнимает её, аккуратно положа голову на её плечо. Госпожа Цзинь гладит её по плечу. Никто не заметил прихода Цзян Чэна. — Люди отдают око за око, зуб за зуб, — судя по голосу, Цзян Яньли плачет. — А-Сюань, я хочу кровь за кровь. Эта Цао заслуживает и пыток, и смерти. Я хочу, чтобы ей было хоть немного так же больно, как и мне! Как и было больно А-Сюаню! Пусть она выпьет тот же яд и станет на меч! Пусть она умрёт в страданиях…! Её голос срывается, она закрывает лицо платком. Цзян Чэн проходит внутрь, закрывая за собой дверь. — Цзецзе, я верю, что глава Лань вынесет ей приговор, который она заслужила. Наша семья имеет полное право быть отомщённой, — он переводит многозначительный взгляд на Цзян Чэна. — Цзян Чэн пришёл от главы Лань. Деве Цао воздастся в сто крат. Цзян Яньли оглядывается: — А-Чэн, ты пришёл, — её голос мягок и тих, но от него становится не по себе. Она обращается к Цзинь Цзысюаню. — А-Сюань, А-Чэн пришёл. Он попросил за нашу семью. Цзян Чэн садится рядом. Вокруг такая непростая атмосфера, что у него и язык не повернётся опровергнуть всеобщую догадку. Он чувствует себя до ужаса неудобно. — А-Чэн, ты забыл поздороваться с А-Сюанем, — напоминает Цзян Яньли. — Здравствуй, Цзинь Цзысюань, — послушно говорит Цзян Чэн. Всё происходящее здесь кажется жутким и неправильным. Цзян Яньли разговаривает с Цзинь Цзысюанем, как будто он её слышит и понимает. К этому невозможно привыкнуть — нервы напрягаются до предела каждый раз. Каждый раз, когда Цзян Чэн находится с Цзян Яньли, ему кажется, что он по лезвию над пропастью ходит. Нервы Цзян Яньли сдают. Её психика не может выдержать всего. Поэтому ей легче надеяться, чем смотреть лишь на факты. — А-Сюань, нам предлагают деньги… — Цзян Яньли продолжает рассказывать Цзинь Цзысюаню о произошедшем на суде. — Но я считаю, что никакие деньги не способны искупить вину этой Цао! Никакие богатства и доводы не заставят меня согласиться на подобный откуп за жизнь моего ребёнка! Их грязное золото никак не поможет ничьему здоровью! Что бы ни случилось между моей свекровью и госпожой Цао, это только их дело, и никто не имел права вмешиваться в это! Вот к чему привело её искажённое чувство справедливости! Она не может сдержать слёз. Ей нужно высказаться, выплакаться, отпустить себя. Происходит то, о чём говорил Цзян Усянь. Неожиданно раздаётся жалостливое мычание. Цзян Яньли резко поднимает взгляд и застывает. Цзинь Цзысюань смотрит прямо на неё и тоже плачет. Он дёргает рукой. — А-Сюань… — её голос срывается из-за волнения, слёзы всё ещё текут из глаз. Все застыли, будто в трансе — боятся спугнуть мгновение. Цзян Чэн даже вдохнуть боится. Цзинь Цзысюань снова дёргает рукой. Его лицо искажается болью и беспомощностью. Он начинает плакать сильнее, его начинает мелко потряхивать. — А-Сюань, А-Сюань, всё хорошо, — Цзян Яньли нежно касается его щеки. — Пожалуйста, не двигайся. В следующее мгновение дёргается нога Цзинь Цзысюаня, а затем осмысленность покидает его глаза. Он начинает трястись в припадке всем телом, выгибаться, повязки начинают трещать. — А-Сюань! — Цзян Яньли в панике накрывает его собой, чтобы хоть как-то удержать его, не дать навредить себе. Госпожа Цзинь хватает его за ноги. Цзян Усянь выбегает за дверь в поисках Вэнь Цин. С каждым мгновением Цзинь Цзысюаня начинает трясти всё сильнее. Цзян Чэн держит его руки. Цзинь Цзысюань начинает кричать, как умирающее в мучениях животное. — А-Сюань, А-Сюань, всё хорошо, — Цзян Яньли пытается хоть как-то успокоить его. — Всё хорошо, я с тобой, я здесь. Вбегают Вэнь Цин с Вэнь Нином. — Отойдите от него! — командует Вэнь Цин. Она тут же начинает нажимать на акупунктурные точки, обездвиживая Цзинь Цзысюаня. И только когда он перестаёт трястись, она ставит ему иглу. Цзинь Цзысюань закрывает глаза. Цзян Яньли дрожащими руками тянется к Цзинь Цзысюаню. — Госпожа, прошу вас не трогать главу Цзинь для его же блага, — предупреждает Вэнь Цин. Цзян Яньли не смеет ослушаться опытного лекаря. Она прячет руки в рукава. — Из-за чего произошёл приступ? — спрашивает Вэнь Цин, проверяя пульс Цзинь Цзысюаня. Цзян Яньли ведёт плечом. Она до сих пор не отошла от случившегося, поэтому не может и слова вымолвить. — Цзецзе просто говорила с ним, — отвечает Цзян Усянь. — Рассказывала, что произошло за сегодня, как проходит суд. Вэнь Цин качает головой: — Главу Цзинь нельзя тревожить подобными разговорами. Лучше читайте ему какую-нибудь литературу, — она приподнимается. — Сегодня уже поздно, но завтра я проведу некоторую диагностику. Цзян Яньли благодарно смотрит на неё: — Спасибо вам, дева Вэнь. Спасибо вам большое… — Это здоровье главы Цзинь благодарить надо. Не меня, — отвечает Вэнь Цин. — Он проспит до завтра, предлагаю и вам отдохнуть. Цзян Яньли грустно улыбается: — Я хотела бы ещё немного побыть с супругом. Вэнь Цин понимающе кивает. Она уходит, Вэнь Нин спешит за ней. — Цзян Чэн, Цзян Чэн, ты слышал? Маленьким уже пора ложиться спать, — Цзян Усянь ненавязчиво закидывает руку на его плечо, разряжая обстановку. — Пойдём, гэгэ споёт тебе колыбельную. Цзян Чэн кривится и отходит от Цзян Усяня: — Не нуждаюсь в твоих завываниях. — А я говорю, пойдём, — настаивает Цзян Усянь. Цзян Чэн наконец понимает: Цзян Усянь намекает на то, что Цзян Яньли хочет побыть с Цзинь Цзысюанем. Но побыть одна, без свидетелей. — Цзецзе, доброй ночи, — говорит Цзян Чэн. — Добрых вам снов, — отзывается Цзян Яньли. — Цзян Чэн, ты не пожалеешь, — заверяет Цзян Усянь, следуя за вышедшим Цзян Чэном. — Я недавно ознакомился с такой страшной колыбельной! Ты будешь в восторге! Цзян Чэн выходит из Лазарета: — Жить надоело, Цзян Усянь? Отцепись! Тебя там никто не ждёт? Цзян Усянь тут же переключает своё внимание, вспоминая о Лань Ванцзи: — Ох, точно… Ну да ладно, Цзян Чэн, ты не обижайся. Я спою для тебя в следующий раз! — он широким шагом направляется к своим покоям. Цзян Чэн идёт к себе. Омофор сумерек давно покрыл Юньмэн. Днём было не так холодно, как сейчас. Цзян Чэн кутается в накидку — всё-таки на дворе зима. Цзян Чэн проходит мимо зала суда. Цао Сиюэ всё ещё стоит на коленях. «Она собирается всю ночь быть здесь?» Цзян Чэн проходит дальше, тихо ступая. У всех есть мнение по поводу приговора. У всех, кроме Цзян Чэна. Безусловно, Цао Сивэнь виновата в большей степени. Но на дальнейшие размышления Цзян Чэн не способен. Во всяком случае, пока. Он заходит к себе. Слуги уже подготовили покои к его приходу. Свечи горят, кровать выглядит идеальной — только ложись. Но Цзян Чэн направляется к столу, собираясь сделать хоть что-то полезное. Он берёт одну из книг, которую привёз Не Хуайсан. «Какой бесполезный бред», — Цзян Чэн раздражённо перелистывает несколько страниц, не видя ничего путного. В этой книге по большей части описываются навык управления тьмой, «правильный» способ управления мертвецами и иные лёгкие ритуалы. Цзян Чэн недовольно хмурится, ведь он всё это знает и без книжки. А с некоторыми моментами он и вовсе не согласен — тот, кто писал эту книгу, явно не использовал некоторые заклинания на практике, если использовал вообще что-либо, а не бездумно переписывал чьи-то теории. «Это никуда не годится!» — он отодвигает трактат и устало потирает глаза. Слишком поздно для того, чтобы его голова работала, как нужно. Ему следует ложиться — не хотелось бы завтра выглядеть варёным овощем. Он тушит свечи. Цзян Чэн развязывает пояс, подходя к кровати. Слышатся скрип двери и тихие шаги. Цзян Чэн не спрашивает, почему Лань Сичэнь приходит к нему ночью, когда Цзян Чэн, по сути, должен спать. Не спрашивает, делал ли он так раньше, потому что, скорее всего, делал. Лань Сичэнь на мгновение останавливается, увидев бодрствующего Цзян Чэна. Однако, это лишь на мгновение. — Почему ты не спишь? — Лань Сичэнь обнимает сзади, прижимая спину Цзян Чэна к своей груди. Цзян Чэн позволяет трогать себя: — Читал. Лань Сичэнь ведёт кончиком носа по шее Цзян Чэна: — Почему ты не пришёл ко мне? — Меня не пустили твои адепты, — хмыкает Цзян Чэн. — Ты приказал, чтобы тебя никто не беспокоил. Лань Сичэнь замирает, а потом жарко целует Цзян Чэна в ухо. С наслаждением покусывает, облизывает. Цзян Чэну и щекотно, и приятно. Одновременно хочется и убежать от этих ласк, и прижаться сильнее. — Прости, — Лань Сичэнь отстраняется, а ухо сразу же начинает мёрзнуть. — Они будут наказаны. Цзян Чэн вздрагивает, поворачивает голову: — Что? Почему? Лань Сичэнь проводит ладонями по телу Цзян Чэна: — Когда я говорю, что никого не хочу видеть, это значит, что я не хочу никого видеть, кроме своего любимого жениха. Они должны это знать. Цзян Чэн качает головой: — Я ещё не твой жених, оставь их, — он слишком отчётливо чувствует напряжение нервов Лань Сичэня. — И вообще, чего это ты бродишь по ночам? — Я просто хотел увидеть тебя, — невинно отвечает Лань Сичэнь. Просто увидеть… Просто увидеть спящего Цзян Чэна. Просто убедиться, что он жив, что дышит, что им не овладел кошмар, что с ним всё хорошо. Цзян Чэн не пришёл к нему, зато Лань Сичэнь пришёл к Цзян Чэну. Его не прогоняют, ему позволяют целовать везде, куда он может дотянуться. Лань Сичэнь голоден до ласки. Он, не имея возможности получить её, отдаёт сполна. Лань Сичэнь привык держать себя в руках и довольствоваться малым. Цзян Чэн оборачивается к Лань Сичэню: — Увидел? Всё. А теперь иди отдыхать. Лань Сичэнь расстроенно поджимает губы. Он не хочет уходить, не хочет выпускать Цзян Чэна из объятий. — Завтра тяжёлый день, — Цзян Чэн нежно касается щеки Лань Сичэня. — И за сегодня ты очень устал. — Я не устал, — тут же возражает Лань Сичэнь. — Давай я помогу тебе подготовиться ко сну? «Ну и кого ты пытаешься обмануть? У самого же глаза слипаются». Лань Сичэнь безусловно хочет спать, но ещё больше он хочет остаться. И он находит любые причины, чтобы побыть с Цзян Чэном хоть ещё немного. Его тянет к Цзян Чэну так сильно, что иногда кажется, что эта привязанность уж слишком болезненна. Но Цзян Чэну не нужна помощь. Ему не нужно, чтобы Лань Сичэнь делал за него элементарные вещи. Цзян Чэн и сам может умываться, расчёсываться и одеваться. Он не понимает прелести быть зависимым и несамостоятельным, беззаботно жить за чужой счёт. Это не для него. Его удушит подобная жизнь. Лань Сичэнь делает всё, чтобы Цзян Чэн чувствовал себя комфортно, но в таких мелких деталях проскальзывает, насколько же сильно и единолично он хочет обладать Цзян Чэном. Боится ли Цзян Чэн быть спрятанным от всего мира, быть прибережённым только для Лань Сичэня? Нет, потому что он знает, что такого никогда не будет. Цзян Чэн и сам не хотел бы чьей-то ещё любви. Лань Сичэнь собственник. Цзян Чэн принимает это, как и другие положительные и отрицательные черты характера. Пока это не нарушает личных границ, Цзян Чэн не видит в этом проблемы. Иногда можно позволить Лань Сичэню вольности, иногда — нет. — Я справлюсь сам, — Цзян Чэн отстраняется от Лань Сичэня. Лань Сичэнь понимающе кивает: — Тогда… Спокойной ночи, — а глаза грустные-грустные, честные, совсем бездонные. Цзян Чэну не нравится чувство, возникшее внутри. Лань Сичэнь выглядит даже не уставшим, а подавленным. Его как будто затопляют собственные эмоции. Да, на суде он был холоден рассудком, однако, на самом деле он очень мягок сердцем и нежен душой. Лань Сичэнь пришёл к Цзян Чэну, потому что нуждается в нём. Потому что не знает другого способа утолить свои печали. Он отвлекается от внутренней тяжести на страсть, на нежность, на любовь. Он заглушает, но не избавляется — копит. Цзян Чэн хмурится и молча проходит мимо, чтобы повесить ханьфу. Лань Сичэнь стоит в замешательстве, наблюдая, как Цзян Чэн молча обнажается до нижних одежд, как распускает волосы. Почему-то кажется, что Лань Сичэнь будет долго ворочаться из-за мучительных мыслей, наполняющих голову, несмотря на усталость. Цзян Чэн вздыхает. «Гуль дери всё это! А Цзинь Гуаншань пусть вообще в гробу вертится! — Цзян Чэн ругается и на себя, и на весь мир вообще. — Чтоб ты самой дешёвой шлюхой переродился, гнида! Заварил такое, что не расхлебать! Всем, кому можно, жизнь испортил!» Цзян Чэн зол ещё и потому, что не может удержать своих порывов, никак не может взять и заставить себя сделать так, как положено. Именно поэтому каждое слово, каждое действие даётся с надрывом. Лань Сичэнь в очень подавленном состоянии, хотя и скрывает это. Цзян Чэн видит его насквозь. Уже ночь. Нужно поцеловать на ночь и отправить спать, нужно думать наперёд, нужно держать лицо, нужно быть на безопасном расстоянии, нужно поступать в границах, дозволенных воспитанием. Нужно, нужно, нужно… Цзян Чэн забирается под одеяло и глубоко вдыхает несколько раз, чтобы успокоиться. Грозно смотрит на Лань Сичэня, будто он совсем дурак и не понимает, что от него хотят. А Цзян Чэн словами сказать не может — слишком бесстыдным ему кажется то, что подсказывает сделать сердце. Он приподнимается, берёт Лань Сичэня за руку и тянет к себе, приглашает лечь поверх одеяла. Лань Сичэнь тут же пристраивается рядом. Цзян Чэн прижимает его к своей груди, к сердцу, подкладывает свою руку ему под голову и замирает. Попытка согреть, утешить, поддержать. Лань Сичэнь тоже не двигается. Он весь перенапряжён. Цзян Чэн начинает медленно поглаживать его спину, помогая Лань Сичэню расслабиться. И Лань Сичэнь постепенно, с каждым выдохом, млеет, устраивается удобнее и отпускает себя. Он трётся кончиком носа о грудь Цзян Чэна, глубоко вдыхает его запах, просит ласки. Цзян Чэн, преисполненный нежностью, хочет поцеловать волосы Лань Сичэня, но колется о его изысканную заколку и тихо шипит, отстраняется. — Сними её, — бурчит Цзян Чэн, потирая лоб. — Наденешь, когда будешь уходить. Лань Сичэнь тут же достаёт её из волос, кладёт на пол у самой кровати. Он ласково улыбается Цзян Чэну, целует в лоб. Туда, где раньше болело. Уже не болит. И снова укладывается у груди Цзян Чэна, поправляет одеяло. Лань Сичэнь просовывает руку под талию Цзян Чэна, полноценно обнимая. — У тебя рука занемеет, — негромко говорит Цзян Чэн. — Не занемеет, — он прижимает Цзян Чэна так крепко, что не выбраться из объятий. «Какой упрямый», — Цзян Чэн и не пытается выбраться. Он обнимает измотанного Лань Сичэня и прислушивается к его дыханию. Цзян Чэн не умеет успокаивать словами. Чаще всего из его рта вылетают или чёткие приказы, или отборная брань. Но Цзян Чэн любит Лань Сичэня, и поэтому пытается поддержать его хоть как-то. — Я прочитал все записи покойной госпожи Цао, — Лань Сичэнь говорит так тихо, что Цзян Чэну приходится прислушиваться. — Оказывается, после надругательства покойного главы Цзинь, она не спала несколько ночей. Не позволяла супругу разделить с ней ложе, потому что чувствовала себя грязной и испорченной… Этот монолог начинается довольно неожиданно, но Цзян Чэн не перебивает, слушает внимательно. Лань Сичэнь распадается на части, рассказывая подобное. Он не мог не пропустить подобное сквозь себя, просто не мог. Слишком схожая ситуация, слишком много застарелой боли. — А когда она пришла к госпоже Цзинь, то ей действительно не поверили. Покойный глава Цзинь, судя по записям, пришёл с очень несчастным видом. Он очень громко ругался и предлагал выпороть покойную госпожу Цао за ложь. Но госпожа Цзинь лишь влепила ей несколько пощёчин за то, что покойная якобы хотела рассорить семью Цзинь, и выгнала вон. Госпожа Цао писала это для себя, а не для чьих-то глаз. В такой ситуации нет смысла приукрашивать, нет смысла врать. — Покойная госпожа Цао никогда бы и не вернулась в Ланьлин, — Лань Сичэнь невесело усмехается. — Никто не знал причины, почему покойная госпожа Цао вошла в немилость госпожи Цзинь, но все подумали о чём-то ужасном. Сам знаешь: Ланьлин слухами полнится. Цзян Чэн сомневается, что если бы госпожа Цао вернулась, то её положение при дворе стало бы прежним. Госпожа Цзинь бы испытывала огромное чувство вины, а госпожа Цао не могла бы стерпеть переговоров за спиной. — Но больше всего меня поразили её воспоминания относительно того, когда она поняла, что носит ребёнка… — Лань Сичэнь всхлипывает. — Как она сожалела, что не имеет возможности избавиться от него, как заставила себя провести ночь со своим мужем, как потом она плакала от вины, которую она чувствовала перед супругом… Знаешь, мне кажется, она очень любила своего мужа, ведь ей было просто тошно видеть, как он радуется их первому ребёнку, не зная, что ребёнок не его… Цзян Чэн чувствует, как намокает ткань на его груди. Лань Сичэнь слишком прочувствовал строки, слишком близко всё принял к сердцу. Он вполне мог, читая свитки, задуматься о чувствах своей матери. Что она чувствовала? Ту же ненависть, что и госпожа Цао? Ей уже было не выбраться из той клетки, куда посадил её отец Лань Сичэня. Только смерть избавила её от участи пленницы, законной жены нелюбимого человека. Умерла ли госпожа Лань смертью от болезни, было ли это самоубийство — на этот вопрос никогда не будет ответа. Цзян Чэн даже не знает, что хуже: умереть в расплату за преступление или жить с нелюбимым человеком, родить от него детей и всю оставшуюся жизнь провести в четырёх стенах. Цзян Чэн бы выбрал смерть. — Ей снились кошмары с участием Цзинь Гуаншаня… Она не могла забыть подобного… — продолжает Лань Сичэнь. — Поэтому она больше никогда никуда не уехала из поместья в Таоцю. Её здоровье подкосилось, особенно после родов второго ребёнка. Похоже, произошедшее в Ланьлине очень сильно повлияло на госпожу Цао. Она не могла избавиться от этой части своего прошлого, как бы ни старалась. Она не вернулась в Башню Золотого Карпа, потому что не смогла бы там спокойно жить, лишь существовать. Даже в собственном доме порой её настигали тени прошлого. — Свет сердца моего, что мне делать…? — тихо-тихо спрашивает Лань Сичэнь. Внутри всё сжимается. Эти слова звучат так печально, что Цзян Чэн не знает, что ответить. Да и отвечать ли что-либо вообще. Он сам не понимает, какой приговор будет правильным. Сам не уверен, можно ли найти честное воздаяние каждому. — Если бы Цао Сивэнь успела отомстить Цзинь Гуаншаню, то никто бы не пострадал кроме того, кто это действительно заслуживает. Цзинь Цзысюань был бы в добром здравии, как и его первенец. Цзян Чэн убеждается в своей теории. Лань Сичэнь в глубине души сочувствует Цао Сивэнь, сожалеет, что она не успела отомстить Цзинь Гуаншаню. Он искренне жалеет семью Цзинь, сокрушается из-за произошедшего — пострадали невинные. Однако, и Цао Сивэнь он понимает. Цзян Чэн никак не комментирует слова Лань Сичэня. Но Лань Сичэнь — не кукла, а человек с запретными желаниями, с выгоранием, с огромной болью внутри. И вот он судит свою тень — Цао Сивэнь. Хрупкую девушку, которая наплевала на последствия и отомстила. Правильно ли она поступила или нет — не в этом суть. А в том, что Лань Сичэнь, когда смотрит на Цао Сивэнь, видит размытое отражение себя. Как судить самого себя непредвзято? Лань Сичэнь никак не отомстил тем, кто обрёк его мать на жалкое существование. И никогда не отомстит. Он живёт с этими людьми в одном клане, почитает их, как старейшин, соблюдает правила и традиции. С одной стороны, зачем ему эта месть? Спокойствие клана будет нарушено, если он вспомнит прошлые обиды. Зачем? Зачем ему это? Намного выгоднее иметь их поддержку, постепенно наращивать свою власть. Лань Сичэнь предугадывает наперёд, усмиряет себя и выбирает наилучший вариант. Но с другой стороны… С другой стороны в нём слишком много ненависти к отцу, которую не на кого излить. Даже если бы предыдущий глава Лань был бы до сих пор жив, Лань Сичэнь вряд ли бы когда-либо получил ответы на свои вопросы, вряд ли бы смог озвучить обвинения. В клане Гусу Лань не принято говорить. В клане Гусу Лань принято молчать и сдерживать свои порывы. Вот каким Лань Сичэня научили быть — улыбаться и действовать так, как подобает. Никаких чувств, никаких личных проблем. Жизнь напоказ — самая лживая из всех возможных. — Лишь ты можешь правильно поступить в этой ситуации, — Цзян Чэн прочёсывает пальцами волосы Лань Сичэня. — Никто в Поднебесной не рассудит честнее тебя. Ни я, ни кто-либо ещё. Только ты. Цзян Чэн не может сказать Лань Сичэню, как ему поступить. Может, но не будет. Потому что он сам не уверен, правильны ли его выводы. А раз он сам не уверен, то какое право он имеет навязывать их Лань Сичэню? Все знают, как поступить: Цзян Яньли, Цзян Усянь, госпожа Цзинь, Цао Сиюэ… Но Цзян Чэн не знает. Потому что он видит глубже, чем могут другие. Знает о том, какие моменты прошлого тянут Лань Сичэня на дно. Лань Сичэнь в ответ лишь коротко целует Цзян Чэна в середину груди и снова утыкается в неё носом. Его мелко дрожащие пальцы чувствуются так, как будто и нет на Цзян Чэне нижних одежд. Будто лежит он в руках Лань Сичэня обнажённый не только душой, но и телом. И плевать на одеяло. Ни ему не быть преградой меж ними, ни чему бы то ни было ещё. Цзян Чэн — израненный воин, не мудрый правитель. Он ослаблен невзгодами и тьмой. Но он верный. Верный настолько, что готов пойти плечом к плечу против всего мира. В представлении Цзян Чэна, если он не знает, как решить ту или иную проблему, вердикт Лань Сичэня будет для него верным. Цзян Чэн готов стать мечом Лань Сичэня, его совестью, забирать его боль, сопровождая на нелёгком пути Верховного Заклинателя. Разделить все тяготы. Потому что для Цзян Чэна нет человека более благородного и достойного, чем Лань Сичэнь. Потому что он ещё тогда, в Знойном Дворце покорился ему, с готовностью поклонившись первым, поклонившись со всеми. Надежда на лучшее тогда руководила им, сейчас — любовь. Любовь, которую Цзян Чэн пытается контролировать, потому что боится окунуться с головой, забыться и перестать держать руку на пульсе. — Счастье моё… — едва слышно зовёт Лань Сичэнь. Нутро скручивает болезненная нежность. Цзян Чэн целует Лань Сичэня в лоб. Ещё и ещё. Медленно и нежно, практически не отрывая губ. Цзян Чэн прикрывает веки, потому что глаза начинают болеть от сухости. Лань Сичэню негласно позволяется лежать столько, сколько он захочет. Пока не станет легче, пока тоска не разделится надвое. Утешение, понимание, забота. Неясное умиротворение постепенно укрывает их. Друг в друге их мир и покой, друг в друге их тьма и их свет.