Сорванный лотос

Цзян Чэн едва доходит до покоев. Сердце так бешено колотится, что, казалось, он свалится по дороге. Не свалился. Ночь холодна, а Цзян Чэну душно. Тошно от вороха мыслей, шепчущих, что нужно было поступить по-другому: умнее и мудрее, не выказывая личных переживаний и эмоций, тем самым обнажая и ослабляя себя. Теперь после признания он чувствует себя ещё хуже, чем до него. Разговор выпотрошил его. Цзян Чэн надеялся на освобождение, на разъяснение ситуации, но вместо этого он получил душащую тревогу. Будто его бескорыстный поступок теперь повис на Цзян Усяне так же, как на Цзян Чэна обрушились слова Цзян Фэнмяня о девизе их ордена — беспомощностью что-либо изменить. «Чего я хотел добиться этим признанием?! Чего?! Примирения?! В ближайшее время точно не предвидится! Сбросить тяжесть с души Цзян Усяня?! Молодец! Накинул так, что за жизнь не разгребёшь! — он звонко бьёт себя по лицу. — Ну а на что надеялся, растрепав всё от начала и до конца?! Сейчас же он…! Он!!! Да будь проклят мой поганый язык!» Цзян Чэн не закрывает за собой двери полностью. Если на улице не хватало свежего воздуха, то в собственных покоях дышать вообще нечем. Он тушит свечи, без стеснений двигаясь в кромешной темноте. Без сил валится на кровать, не снимая ханьфу и чувствуя в горле биение сердца. Он долго всматривается в сумерки комнаты, надеясь найти в себе сонливость. Нет её. Усталость есть, но её недостаточно. В голове проносится разговор с Цзян Усянем. Раз за разом. «Можно было повернуть всё иначе, не так ли?! Можно было! — Цзян Чэн ругает себя за несообразительность в нужный момент. Теперь же он, после произошедшего, конечно, может придумать сотни иных развитий! — Надо было отпустить его! Разошлись бы! Успокоились оба! Может, потом как-то оно… Что я прицепился к нему, в самом деле?! Вообще не надо было пытаться! Спокойно бы расстались и пошли каждый к себе! И всё! Может, это было бы первым шагом! Потом бы поговорили нормально, а не среди ночи, когда голова дурная! А сейчас что?! Как это всё разгребать?! Делать-то что?!» Цзян Чэн со злостью бьёт кулаком по матрасу. Он раздражённо вскакивает, собираясь всё же закрыть за собой дверь. Утром ещё среди слуг сплетни поползут. Ему это надо? Цзян Чэн дёргано сдвигает дерево. Он должен сделать всё так, как следует. Всё верно. Рутина приносит покой. Потому Цзян Чэн снимает ханьфу и вешает его. Хотелось бы позволить себе оставить бардак, но Цзян Чэн знает, что если он кинет одежды на полу, то точно не заснёт. Старательно приготовившись ко сну, он снова ложится в кровать, на этот раз уже укрываясь одеялом. Цзян Чэн поворачивается на спину и закрывает глаза. Он спокойно дышит, усмиряя дух. Он очень устал, не так ли? Ему нужно отдохнуть. Лучше набраться сил и забыться до утра. Цзян Чэн долго лежит неподвижно. Сон не идёт. Ни в одном глазу — и всё тут. «Цзян Усянь всё ещё стоит там, у врат? — острое, нервозное желание пойти и проверить. — Или уже ушёл к себе?» Тревога сжимает грудь. Цзян Чэн отворачивается к стене, и раскрывается. Душно. Всё неудобно, всё не так. Он в беззвучном мысленном крике клянёт себя за то, что импульсивно всё рассказал. «Не должен был! Не планировал! Зачем тогда?! — он зарывается пальцами в волосы. Цзян Чэн чувствует, что совершил ошибку. Жаль, что ничего не исправить. — А ведь было… Было много моментов, когда можно было изменить русло и прийти к совершенно иному результату. Следовало просто закрыть рот!» Самое страшное для Цзян Чэна то, что он не в состоянии предсказать последствия своего поступка. Он боится. Боится, что Цзян Усянь под действием эмоций может совершить что-то импульсивное и всплывшая правда сломает его окончательно. Цзян Чэн, чувствуя, что ему неудобно, снова меняет положение, укладывается на живот, подбирая одеяло под стопы. Ему нужно спать, нужно спать, нужно… «Слишком много рассказал! Слишком! Меня что, от глотка вина так развезло?! — Цзян Чэна никак не отпускает круговорот мыслей. Он комкает одеяло в руках. — Что теперь у Цзян Усяня в голове творится… Он же сам сейчас… Может, написать Лань Хуаню? Да кто ж Лань Ванцзи сейчас, накануне свадьбы в Юньмэн отпустит! Никто ж не знает о том, что они с Цзян Усянем успели поклониться… Самонадеянные глупцы! И я не лучше, если не хуже! И Цзецзе нет… Он же сейчас в запой может уйти… Или не уйдёт? Дела ордена же не ждут. А, может, как с ними справится, так и… Небеса… Что я натворил! Ну идиот! Просто идиот последний!» Он крутится на кровати, никак не может улечься. Цзян Чэн усталым взглядом обводит покои. Смятение не даст ему уснуть сегодня. Он это чувствует. Чем он ни пытался остудить свой пыл, всё будет насмарку. «Что сказала бы Матушка? — он нервно усмехается. — Она бы точно прикрикнула и отправила поупражняться с мечом или помедитировать… А вот Тётушка… Что бы сделала она? Тётушка бы точно постаралась меня наставить, посмотрев на ситуацию с двух сторон. Она бы сказала… Сказала мне завтра… Сегодня уже… Может, Тётушка мне наоборот посоветовала бы выждать, чтобы время рассудило? Или следующий шаг от Цзян Усяня ждать?» Он трёт глаза, снова прикрывая веки. Он должен попытаться заснуть. Всё, хватит думать. Хватит! «Как же всё это глупо! Один глава ордена, другой — вот-вот замуж выскочит, а как дети малые! Никак не можем снова… — Цзян Чэну — вот так неожиданность! — снова неудобно, снова лёг не так. — Лань Ванцзи тоже узнает? А кто ещё тогда? Нет, наверно, никто более. Да и ему разве Цзян Усянь решится рассказать? Главное, чтобы дальше не пошло… Не должно… Да и плевать! Да и пусть знает! Лучше бы был этот Второй Нефрит в Пристани Лотоса, да прямо сейчас всё узнал! Что он в этих Облачных Глубинах делает?! Как не надо, так он лезет! А как нужен, то улетел! Вот же!!! Только бы Цзян Усянь сейчас…» Цзян Чэну кажется, что Цзян Усянь сейчас тоже не спит. Хоть собирайся и иди к его покоям — откроют. Только зачем бы Цзян Чэну туда идти? Сказать ничего путного не сможет. О глупостях он сейчас думает. Предложить выпить вместе? Нет, Цзян Чэн пить не хочет. Он хочет спать, но заснуть не может — мучительное состояние усталости и нервного перенапряжения не отпускает. «Ну и что же тогда делать, а?! Здесь уж ничего не изменить! От меня не зависит ровным счётом ничего! — Цзян Чэн всё никак места себе найти не может. — Помедитировать. Помедитировать и ждать, набравшись терпения. Ни шагу больше бездумного не делать!» В конце концов он решается послушать «двух женщин», которые сыграли в его судьбе основополагающие роли. Одна родила, выучила и воспитала, вторая — наставляла и переродила в нём золотое ядро. Как же это интересно получается: во времена, когда общественной моралью женщинам всё-таки не предусматривается стоять на одной ступени с мужчинами, Цзян Чэн в трудный момент «советуется» именно с ними, а не со старшими товарищами. Цзян Чэн знает, что ему нужно успокоиться и взять себя в руки. Однако, бывают в жизни такие ситуации, когда он даёт слабину и совершенно не способен справиться со своей тревожностью. Кто бы знал, что такое бывает с одним из сильнейших воинов Поднебесной, не поверил. Увы и но, Цзян Чэн иногда не справляется со своими мыслями и эмоциями. На него это так не похоже. Стыдно даже перед самим собой. И всё же… Он так и не засыпает, ворочается всю ночь. С первыми лучами солнца встаёт, умывает себя и, не избавившись от разбитого состояния, начинает утреннюю медитацию. Только это помогает на время очистить разум. Рано утром приходят слуги, чтобы подготовить всё к пробуждению своего господина. Увидев, что Цзян Чэн не спит, они тут же молча приступают к своей работе: убирают постель, подают ханьфу. Цзян Чэн, как всегда, не позволяет им помочь одеться, в одиночку затягивая завязки. Поразительно дурная привычка для аристократа, оставшаяся с войны… Цзян Чэн тихо хмыкает. Юй Цзыюань точно бы ему выговор устроила за то, что Цзян Чэн ведёт себя как дева из низшего сословья. Но что поделать, если Цзян Чэн впредь не приемлет прикосновения посторонних без острой необходимости. Он уже давно научился мыться, одеваться и причёсываться самостоятельно. Пока Лань Сичэнь гостил в Юньмэне и оставался в покоях Цзян Чэна на ночь, ему тоже приходилось управляться самостоятельно. «Цзян Усянь или спит ещё, или не спал вовсе, — хмуро отмечает Цзян Чэн, сам не понимая, зачем. — А, может, и вовсе только ложится. Такое тоже может быть». Ввиду паршивого настроения даже из покоев никуда выходить неохота — всё и все раздражают. Поданный ранний завтрак не лезет в горло. Нужно было приказать подать позже. Аппетита нет совершенно. Настроение и так хуже некуда, а расстройство желудка на нервной почве отнюдь не добавляет радости. Цзян Чэн, сидя в небольшом крытом домике, думает о том, что день с самого начала не задался. А ведь с самого утра его ждёт совет с учителями ордена Юньмэн Цзян. Следует собраться с мыслями. Но как это сделать, если с прошлой ночи он чувствует себя незрелым юнцом? Когда он выходит наружу, ему тут же подают воду и полотенца для рук. «Более возможности поговорить не будет», — посте вступления в чужую семью, Цзян Чэн не сможет раздавать поручения и наводить свои порядки в Пристани Лотоса. Дел на самом деле слишком много. Он ведь ещё ни разу не посетил дом семьи Вэнь. Гроб уже давно стоит. А Цзян Чэн ещё ни разу не посетил его — нет сил сходить и увидеть всё своими глазами… «Трус неблагодарный». Думать бы о свадьбе, да шуршать приготовлениями, вот только все думы о том, что будет, когда Цзян Чэн оставит Пристань Лотоса. Всё ли будет хорошо с Цзян Усянем? Кто будет играть с Вэнь Юанем, когда Сюэ Ян и Цзян Чэн уедут? Не ослабнут ли позиции Юньмэна? В Облачных Глубинах… Да всё равно, что там, это не его и никогда его не будет, а вот клан Юньмэн Цзян, вот эти реки и озёра, вот эти люди — это ведь самое важное. Это его дом. — Молодой господин, — его окликает слуга. — Прибыли послания из Нечистой Юдоли. Цзян Чэн чувствует укол вины из-за того, что уже долгое время не связывался ни с Не Хуайсаном, ни с Не Минцзюэ. Благо, на него, похоже, не в обиде. — Так много? — он ведёт бровью. — Отнеси в мои покои. — Этот презренный несёт письма не только для молодого господина, но и для главы Цзян, — ему вежливо отвечают. «Ах, точно… — Цзян Чэн слегка хмурится, жестом отправляя слугу, и сам ступая по своим делам. — Официальная корреспонденция и личная переписка». Цзян Усяня он на совет учителей не звал. Да и зачем? Дело не столь важное, чтобы собирать его и старейшин. Нужно закончить быстро, ведь скоро час начала занятий. Не стоит их задерживать. Слуги должны были уведомить учителей, что Цзян Чэн хочет обсудить с ними успеваемость и систему обучения. В Зале Отсутствия Предела его уже ожидают. С приходом Цзян Чэна тихие переговоры замолкают. — Приветствуем молодого господина Цзян, — учителя хором приветствуют его и кланяются. Цзян Чэн слегка кивает им и садится на почётное место. Он помнит, как Юй Цзыюань, строго следившая за обучением адептов, иногда так же собирала учителей для обсуждения важных вопросов. — Благодаря Цзэу-цзюню настала эра мира, но это не значит, что войн более никогда не будет. Если не во время нашей жизни, то после нас! И мы должны начать готовиться уже сейчас, чтобы более никто не вздумал покуситься на независимость Пристани Лотоса! — Цзян Чэн не тратит время на витиеватое вступление. — После наблюдения за адептами, я пришёл к выводу, что старая система обучения более не подходит. Следует сделать наказания за прогулы занятий строже, а тренировки — сложнее. Адепты начинают расслабляться. Это никуда не годится! Из них никаких достойных воинов не получится! Не удивлюсь, если на очередной совместной с другими орденами ночной охоте эти бездари ничего не достигнут! А что будет, если снова покусятся на наши земли?! Мы снова не сможем дать достойный отпор?! «Если мы вырастим жалкое поколение, разве мы сможем назвать себя достойными потомками наших прародителей? — Цзян Чэн замолкает, оглядывая собравшихся в зале. Он посещает занятия разных возрастов, потому знает, о чём говорит. — Я не могу допустить этого». — Все тексты древних трактатов должны даже среди ночи у любого отскакивать от зубов, — уже спокойнее, но не менее серьёзно добавляет он. — Любая неточность в движении меча или стрелы должна быть устранена. «Даже когда я стану мужем Лань Хуаня, мои глаза всё равно будут прикованы к Юньмэну», — несмотря на будущее служение ордену Гусу Лань и обещание, данное Лань Цижэню. — Вскоре здесь будет сидеть… Другой человек. Не смейте перед ним посрамить величие нашего ордена, — церемония сватовства Цзян Усяня и Лань Ванцзи ещё не совершилась, посему, Цзян Чэн не желает пока озвучивать их связь вслух даже несмотря на то, что слухами Юньмэн полнится. — Пока этого не свершилось, назначаю на эту должность учителя Ло. Названный встаёт и низко кланяется: — Этот презренный наставник премного благодарен молодому господину за оказанное доверие. «Ещё моя Матушка выделяла ваши заслуги, как выходца из народа, — Цзян Чэн воздерживается от похвалы вслух. — Если бы вы погибли на войне, то ваш ученик занял бы эту должность. Но хорошо, что это не так. Учитель Чэнь хоть и стремится подражать вам, всё ещё должен многому обучиться». — Ступайте, — Цзян Чэн заканчивает малый совет. — Ваши обязанности ждут вас. Он уходит первым, спеша в свои покои — его ждут письма. Следует незамедлительно ответить на них. Цзян Чэн уже давно не видел Не Хуайсана и Не Минцзюэ. Они будут почётными гостями на предстоящей свадьбе. Там и повидаются. Послание от Не Минцзюэ, как и всегда кратко: он интересуется состоянием здоровья и делится новостями северной границы. Варвары, притихшие во время войны, вновь начали предпринимать попытки нарушить целостность Поднебесной. Цзян Чэн хмурится. Не нравится ему всё это. Раньше тоже разгорались короткие конфликты на землях орденов Цишань Вэнь, Цинхэ Не и других более мелких вассальных орденов, располагающихся между ними по северной границе. Сейчас земли ордена Цишань Вэнь разделены между соседствующими кланами. Орден Юньмэн Цзян хоть и получил значительное количество территорий, но всё ещё находится в центре Поднебесной. Главный удар приходится на других. На Минцзюэ в частности. Благо, что конфликт не достиг масштабов, когда Не Минцзюэ вынужден отправиться на стражу границы. Только вот бывшие земли ордена Цишань Вэнь всё ещё плохо охраняются. И вот там-то есть где сюнну разгуляться и пограбить население. «Лань Хуань прилагает все усилия, чтобы установить стабильный порядок и обогатить нас. Полное восстановление после войны займёт не менее пятидесяти лет, — Цзян Чэн потирает переносицу. — Но если его взор будет направлен исключительно вглубь страны, то ни к чему хорошему это не приведёт». Письмо Не Хуайсана длинное, лёгкое по смысловой нагрузке, полное речевых оборотов и книжных отсылок. Он лишь вскользь упоминает о накаляющейся обстановке, больше пересказывая растущие не по дням, а по часам слухи о пышности и богатстве предстоящей церемонии брака Верховного Заклинателя и делясь планами на ближайшее время. Конечно, без жалоб на личные тренировки от Не Минцзюэ не обходится. Цзян Чэн, отвечая на письма, понимает, что рассказать ему особо не о чем. Он сейчас ничем не занимается кроме минимальной подготовки к вступлению в клан Гусу Лань, провождения времени с детьми и тренировок. «Вот если бы я сейчас занимался изобретением чего-то или на ночной охоте завалил невесть какую нечисть — вот это да, вот это было бы интересно. Рассказать бы о славном бое, о величине и силе чудовища, о попытке его обуздать тёмной ци или о победе мечом. Да что там охота… Сразиться бы с кем-то, размяться. Да только не с кем, — Цзян Чэн вздыхает. — Нужно работать усерднее, а то в пору Лань Хуаню за меня стыдно будет. Лань Хуань… Как он справляется? Ведь на нём одном забота о всей Поднебесной, да и варвары эти…!» Цзян Чэн невольно задумывается о происходящем в стране и курсе правления, который взял Лань Сичэнь. Он с удивлением для себя обнаруживает, что не знает совершенно ничего. Это поразительно, ведь за все месяцы восстановления Лань Сичэнь всё время был рядом. Цзян Чэн и на тренировки повадился ходить, и с документами ордена Гусу Лань ознакомился, да только вот при каждом упоминании глобальных политических вопросов Лань Сичэнь плавно и, что самое главное, незаметно уходил от темы разговора. Чаще всего он говорил не беспокоиться. В пору бы задуматься, было ли это специально. Конечно было. Какие тогда мотивы? Чтобы Цзян Чэну лишний раз не беспокоиться о чём-то? Или потому как Лань Сичэнь плетёт интриги для продвижения собственных интересов? Что творится на советах орденов, что Лань Сичэнь уверенно стоит на ногах даже в случае брака не с благородной девой, а с тёмным заклинателем, который к тому же и мужчина? Как ему это удалось? «Что же Лань Хуань планирует? — рука сама тянется написать ему, но Цзян Чэн останавливает себя. — Не стоит. Такое следует обсуждать только в личном разговоре, чтобы информация не достигла того, кому о ней знать не нужно». Единственное, что слышал Цзян Чэн — это о низких налогах. Вэнь Жохань, вероломно провозгласивший себя Верховным Заклинателем, собирал непомерную дань с захваченных территорий и ужесточил законы. Кроме того, он уровнял всех: и мелких чиновников, и аристократию, и ремесленников — лишь заслуги перед Вэнь Жоханем и его семьёй могли как-то повысить знатность. Цзян Чэн скривился, вспомнив об этом, ведь это унижало его, представителя древнейшего знатного рода. «Как Лань Хуань думает разобраться с сюнну? Их кавалерия сильнее, чем у любого великого ордена, — натура воина даёт о себе знать. — Их кони совсем не такие, как наши: больше и выносливее. Как же так получается? Может, их шаманы заговаривают? Или порода такая? Как, например, псы ордена Ланьлин Цзинь, что будут крупнее, умнее и сильнее любой собаки». Конечно, всё это покрыто тайной. Как для сюнну загадкой является развитие золотого ядра, так и для жителей Поднебесной не понятны их секреты боя. Цзян Чэн отставляет рассуждения об этом на потом. Лучше будет спросить Не Минцзюэ, ведь он уже долго имеет дело с этими кочевниками. Остальное свободное время Цзян Чэн занимает себя чтением «Сунь Цзы Бин Фа». Никогда не стоит пренебрегать повторением основ. Пару часов проходят совсем незаметно. Цзян Чэн едва ли вовремя отрывается от военного трактата, чтобы успеть к началу тренировок. Сегодня Сюэ Ян должен участвовать в рукопашных боях. Цзян Чэну интересно посмотреть на это. Со стороны легко будет понять, что Сюэ Ян усвоил, а что требует оттачивания навыков. Цзян Чэн уже выходит из покоев, чтобы успеть к началу, как неожиданно сталкивается с Сюэ Яном в дверях. — Учитель…! — он отступает, держа в руках небольшой свиток. — Вы куда-то спешите? Я помешал? — Нет, — отвечает Цзян Чэн, оглядывая взволнованного Сюэ Яна. — Что случилось, А-Ян? Сюэ Ян нервно качает головой: — Нет-нет, Учитель, совсем ничего не случилось… — он не знает, как сказать. — Вы позволите этому ученику войти? Цзян Чэн приподнимает бровь, но отступает, приглашая в свои покои. Сюэ Ян закрывает за собой дверь, но не идёт далеко, делая от порога буквально пару шагов. Цзян Чэн забирает руки за спину, терпеливо ожидая начала разговора. — Учитель, навыки этого ученика ещё далеко от приемлемых, — Сюэ Ян в поклоне протягивает свиток. — Но если бы Вы согласились принять… Нет, хотя бы взглянуть на это ничтожное творение кисти Вашего ученика… Цзян Чэн с облегчением выдыхает — вечно он живёт в ожидании дурных вестей. Он принимает свиток и разворачивает его. Пред взором предстаёт старательно нарисованный пейзаж с большим вниманием к деталям в жанре шань-шуй. Пока Цзян Чэн придирчиво медленно осматривает изображение, Сюэ Ян замирает в ожидании вердикта. — Это мне? — Цзян Чэн не нуждается в ответе. Он просто доволен подарком. — Если Вы позволите… — тихо говорит Сюэ Ян. — Вполне недурно, — на лице Цзян Чэна появляется гордая улыбка. Он относит свиток на рабочий стол, чтобы позже приказать слугам повесить его на стену. — Смотри мне, А-Ян, если такой талантливый юноша не попадёт в список молодых господ следующего поколения, то я даже не буду знать, что думать. Ты и красив, и хорош во всём. Ты точно будешь одним из лидеров нового поколения. Он усмехается, одобряюще похлопывая Сюэ Яна по плечу, выходит из покоев и направляется к Тренировочному полю. Сюэ Ян спешит за ним. — Учитель, я не хочу быть участником несправедливого оценивания! — вдруг убеждённо заявляет Сюэ Ян. — Считаю, что список молодых господ Вашего поколения был подкорректирован в угоду заинтересованных лиц! — Какая бурная у тебя фантазия, — Цзян Чэн качает головой. — Как хочешь. Тебя внесут туда и без твоего ведома. От оценки общества не скрыться, как бы того ни хотелось. — И даже так я не согласен с этим списком! — продолжает протестовать Сюэ Ян. — А Вы, Учитель? Никогда не думали о том, что он несправедлив? Разве можно при честной оценке расположить всех вот так? Цзян Чэн пожимает плечами: — Меня это заботило лишь в юношеские годы. Сюэ Ян проходит молча несколько шагов, насупившись. Он явно хочет возразить насчёт порядка расположения людей в списке, но не делает этого. — Когда я научусь красиво рисовать, я хочу изобразить Ваш портрет, Учитель, — рядом с Цзян Чэном он не может долго молчать. — Вы разрешите мне? — Мой? — он не считает себя кем-то, кого следует запечатлеть. По мнению Цзян Чэна, его портрет будет пустой тратой материалов и времени. — А может Цзэу-цзюня нарисуешь? Не думаю, что он будет против попозировать тебе. Сюэ Ян хмурится: — Нет, Учитель, не хочу. Пусть сам себя рисует, если хочет, — и добавляет с полной убеждённостью, приправленной детской непосредственностью. — Да и нет у него такого мужественного носа, как у Вас! Цзян Чэн, услышав последние слова, начинает громко хохотать, привлекая внимание рядом находящихся слуг и адептов. Такого Цзян Чэна им видеть ещё не приходилось, а кому пришлось, так это было давным-давно. «Раз я твоё лицо похвалил, то ты решил в ответ комплимент сделать? — он чуть не катится по земле. — Моему носу? Вот А-Ян! Вот выдумал же!» Цзян Чэн хватается за живот, никак не успокаиваясь. Всё смеётся и смеётся. И даже не замечает, как через этот смех из него выходит часть напряжения и тревоги. Как ему становится легче, когда он гогочет до выступивших слезинок из-за того, на что бы в обычное время просто нахмурился и что-то пробурчал. — Учитель… — Сюэ Ян искренне обижен. — Вы думаете я не серьёзен? Цзян Чэн едва может говорить: — Хорошо, А-Ян, — он, посмеиваясь, едва давит новую громкую и весёлую вспышку, глядя на выражение лица Сюэ Яна. — Если хочешь, то хоть два раза нарисуешь. — Я запомню Ваше обещание, Учитель! — Сюэ Ян тут же сияет улыбкой. Цзян Чэн улыбается уголками губ, видя его таким: — Завтра вечером мы отправимся на ночную охоту, — желает ещё больше порадовать. Сюэ Ян шокировано распахивает глаза: — Учитель, этот ученик… — А теперь на тренировку, да поживее! И так опаздываешь! — командует Цзян Чэн, наконец приходя в себя и надевая привычную маску строгости. — Мужчина в первую очередь воин, а уже потом — художник, поэт или чем ещё несерьёзным можно заниматься! — Да, Учитель! Слушаюсь! — Сюэ Ян тут же срывается бегом к Тренировочному полю. Цзян Чэн следует за ним быстрым шагом. Хоть Сюэ Яну ещё и не совсем по возрасту ходить на ночные охоты, но первый его опыт должен быть в Юньмэне. Цзян Чэн так решил. Юй Цзыюань водила Цзян Чэна на его первые ночные охоты, обучая и оберегая. Цзян Чэн будет поступать так же. К счастью, он уже достаточно силён, чтобы приглядеть за ребёнком. Можно было бы пойти и сегодня вечером, но… Лицо Цзян Чэна темнеет. Он сегодня должен заняться менее приятными вещами, мысли о которых гонит куда подальше. Цзян Чэн качает головой. Подумает об этом, когда настанет час. Сейчас же тренировка Сюэ Яна намного важнее, чем что бы то ни было. Придя на поле, Цзян Чэн устрашающей тенью неспешно прохаживается, наблюдая за занятиями каждой группы. Одни сегодня упражняются в стрельбе из лука, другие — учатся использовать копья в ближнем и дальнем бою, третьи — готовятся стать частью кавалерии. Цзян Чэн изредка задерживается, про себя отмечая уровень подготовки. Всё-таки рождаются ещё таланты на землях ордена Юньмэн Цзян. Война не погубила всех старых опытных воинов, есть кому учить молодое поколение. Цзян Чэн слегка хмурится: нужно ещё лучше, ни в коем случае нельзя уступать другим. Юг не был голодным, его не так сильно потрепала война, как северные части Поднебесной. Посему дети, рождённые здесь, определённо отличаются не только загорелой кожей, но и строением тела. Сюэ Ян уже давно сидит со своими сверстниками, ожидая своей очереди. Цзян Чэн подходит ближе, становясь чуть поодаль. Вот и Сюэ Ян выходит на арену. На полголовы ниже остальных. Вероятно, уже никогда не достигнет их роста из-за своего голодного детства. Щенок тигром не станет. Задача таких малых соревнований по единоборству — показать свою силу. В теле Сюэ Яна силы немного. Он не высок, но жилист. Как бы Цзян Чэну ни претила эта мысль, но Сюэ Яна не назовёшь могучим воином. Ему надо делать ставку на другое — скорость, ловкость и выносливость. Сюэ Ян и сам понимает свои преимущества. Ему в противники жеребьёвкой выпал рослый парень. Выиграть будет не просто, если вообще возможно. «Здесь нужно момент выжидать и наблюдать за движениями противника, — Цзян Чэн хмурится, наблюдая, как Сюэ Яна пытаются повалить наземь. — С мечом и кинжалами хорошо управляешься, а здесь сообразить, что ли, не можешь? Ну да, этого с ног сбить трудно будет тебе, А-Ян». Цзян Чэн видит, как Сюэ Ян получает несколько сильных ударов. Не забывает бить в ответ, но его удары несравнимо слабее. Он злится, очень злится. Взгляд уже не тот, что прежде: опасный, готовый серьёзно навредить как минимум. Сюэ Ян пытается сделать подсечку, но его перекидывают через плечо. Благо, что ему удаётся налету обвить ногами шею противника. Приземляется Сюэ Ян на левое плечо крайне неудачно. Цзян Чэн сцепляет зубы, не выдавая внутренних переживаний. Сложно наблюдать за таким неравноценным по силе и возможностям боем, особенно когда один из противников является любимым — ребёнком — учеником. Сюэ Ян тут же получает череду ударов по всему телу, но не теряется и сгибается, начиная лупить адепта по лицу. Конечно, без ответа это не остаётся, но Сюэ Ян терпит, получая ссадину за ссадиной, ногами он вцепился мёртвой хваткой — душит. Его противник тоже упрямый, не сдаётся, надеется его спихнуть. — Разойтись, — учитель Чэнь даёт команду, понимая, что лучше до чьей-то победы не доводить. Сюэ Ян медленно поднимается, сразу же смотря на Цзян Чэна, ища его реакцию и оценку во взгляде. Шатаясь, хмуро подходит к Цзян Чэну. Стоит рядом, не садится к другим. Цзян Чэн наблюдает за следующей схваткой. — Помедитируй сегодня как следует, — негромко наставляет Цзян Чэн. — Если завтра найду у тебя синяки, никуда не пойдём. — Учитель не доволен этим учеником? — тут же интересуется Сюэ Ян. «А мне быть довольным, когда тебя, прошедшего войну, какой-то адепт потрепал?! — Цзян Чэн поджимает губы, ничего не отвечая. — Что это сегодня с тобой такое?! Ну да, он выше тебя на голову и в плечах шире! Так ты действуй быстрее, он же менее поворотливый! Хоть бы с плечом ничего серьёзного не было! Ну честное слово, А-Ян! Ну можно же быть аккуратнее!» — Простите, — Сюэ Ян не выдерживает тишины, всё понимая. — Я мог бы выбить ему коленный сустав и свернуть шею, но подумал, что за это Вы отругаете меня. «Если при реальной угрозе ты смог бы это выполнить и защитить свою жизнь, то меня радует этот факт». — Тогда не получай тумаков, раз всё умеешь, — Цзян Чэн едва ли смягчается. — Смотри, А-Ян, за боем и думай, что бы ты сделал на месте каждого из противников. Не отвлекайся. В середине тренировок прибегает Вэнь Юань. Он с присущей ему точностью находит Цзян Чэна и тут же обхватывает его за ногу. — Гэгэ… — жалобно тянет он. — Учитель Ло утомил тебя? — усмехается Цзян Чэн, кладя ладонь на голову Вэнь Юаня. — Да, Гэгэ… Я так устал! — он тянет руки вверх. — Можно посидеть у тебя на ручках? — Не сейчас, А-Юань. После тренировки, — отвечает Цзян Чэн с неумолимой строгостью. — Ну Гэгэ… — Вэнь Юань пока ещё ни разу не упустил попытки заставить сделать Цзян Чэна так, как он хочет. — А-Юань был таким хорошим мальчиком. — Вот побудешь им ещё немного — и я выполню твою просьбу, — отвечает Цзян Чэн. Вэнь Юань дуется. Не усиживает на месте. Тяжело ему подождать. Он начинает бегать вокруг: то у Цзян Чэна на стопе посидит, то к дереву отбежит, то что-то в земле найдёт. Ребёнок умеет занять себя — и на том спасибо. Что Цзян Чэн может сделать? Вэнь Юаню пора понять, что прошло то время, когда его держали на руках и могли носить за собой. Подобное баловство при посторонних более не допустимо. Цзян Чэн и так забывается, позволяя детям многое. Где-то следует быть ещё строже. Цзян Чэн должен воспитывать в Вэнь Юане и Сюэ Яне послушание. Иначе что же получится из них в будущем? Цзян Чэну тяжело отказывать детям, но и от принципов отступить он не может. Во время состязаний каждый адепт участвует в рукопашном бою по несколько раз с меняющимися противниками. Сюэ Ян больше не позволяет себе проиграть или принести средний результат. Цзян Чэн одобрительно кивает после его каждой победы. Тем не менее, нельзя не понять, что Сюэ Яна гложет результат его первого поединка. Цзян Чэн никак не высказывается по этому поводу. У него всегда одно и то же мнение на этот счёт: если хочешь быть лучшим, то и тренироваться следует больше остальных. — Плечо сильно болит? — спрашивает Цзян Чэн, когда тренировка Сюэ Яна заканчивается. Вэнь Юань идёт с ними, нетерпеливо спеша вперёд. — Совсем не болит, Учитель, — резво отвечает Сюэ Ян. Цзян Чэн верит, но с трудом: — Нашей тренировки сегодня не будет. Пробежишь десять кругов вокруг ордена. Жалеет он его. Причём, больше положенного. Не желает нагружать лишний раз перед завтрашней ночной охотой. — Почему же, Учитель? — Сюэ Ян раздосадовано кусает губы. — Я полон сил! — Тогда пробежишь двадцать, — тренировка на выносливость не должна повредить. — Умеренным или медленным бегом. Как пробежишь, приходить отчитываться не надо. Сразу в Купальню и спать. — А если не устану? — не унимается Сюэ Ян. — То можно прийти? — Нет, — Цзян Чэн, увы, сегодня не может провести с ним время. — А мне? — надеется Вэнь Юань. — Нет, — никому не делается исключений. — Вы будете заняты, Учитель? — очень уж осторожно спрашивает Сюэ Ян. Получая кивок, добавляет. — А чем? — Тридцать кругов бежать хочешь? — Цзян Чэн пресекает любопытство. Сюэ Ян мгновенно замолкает, опуская голову. Цзян Чэн качает головой, наблюдая за жалостливым видом. Ну не может он сегодня уделить Сюэ Яну всё свободное время перед отбоем, как обычно. Хотел бы. Ему нужно… Выполнить обязательства перед другим человеком. Тем не менее, Цзян Чэн знает, как возместить недостаток внимания: провести с детьми время до ужина включительно он может. Он невольно оттягивает момент одиночества. Лично проводит Сюэ Яна до главных ворот, наблюдая, как он начинает забег, и, коротко прогулявшись по садам с Вэнь Юанем, отводит его домой. Поздним вечером Цзян Чэн направляется в Купальню. Лицо его слегка бледное от ожидания того, что он собирается сделать. Как же хорошо, что ему ввиду положения не нужно идти в общественную часть или выжидать, когда там никого не будет. Он может спокойно побыть наедине с самим собой и сделать всё необходимое. В день свадьбы ему нужно будет встать до восхода солнца, чтобы помыться и собраться. Цзян Чэн беспокоится о том, что этого будет недостаточно, что до брачной ночи он станет грязным или потным. «Вдруг Лань Хуаню будет неприятно дотронуться до меня после долгого дня? Вдруг меня вымоют недостаточно хорошо? — Цзян Чэн снимает ханьфу и обувь. Ставит рядом с бронзовым сосудом для купания бутылёк с маслом и забирается внутрь. Его тело едва ли расслабляется в горячей рисовой воде. — Конечно, меня натрут маслами, чтобы не было никакой вони, но… Разве этого достаточно?» Он понимает, что всех невест так готовят. Однако, он — не дева и не невеста. Ему, как мужчине, следует приложить больше усилий, чтобы стать чище во всех необходимых местах. Цзян Чэн начинает тщательно мыться, собираясь прежде всего самостоятельно проделать то, что будет ожидать его в день свадьбы. Он трёт тело с особой тщательностью: ввиду то ли перенапряжения, то ли мнительности. Правда, всё равно в конце концов его ждёт наименее приятная процедура. «Есть ли у нас в ордене ещё обрезанные рукава, как Цзян Усянь? — себя, конечно, Цзян Чэн в эти ряды не зачисляет. — Нет, больше бесстыдников быть не должно. Все нормальные здоровые мужики! Только я вот ещё… Мучаюсь. Ну ничего, может, сделаю всё, а оно не понадобится… Хорошо бы, если так». Цзян Чэн, закончив с остальной частью, встаёт на колени, поднимая бёдра над поверхностью воды. Он опускает руку вниз, горбясь, на самом деле абсолютно не готовый морально к происходящему. Старательно делает так, как было сказано в книге: поглаживает вход, старается ровно дышать и проникнуть хоть одним пальцем внутрь. Ничего не получается вообще. «Я должен сначала вымыть себя внутри, да? — Цзян Чэн неожиданно для себя чувствует полнейшую растерянность. — А уже потом растягивать? Или… Да будь оно не ладно! Почему я не взял с собой тот трактат?!» Он упорно пытается проникнуть внутрь хотя бы одной фалангой, но у него ничего не выходит. Решив, что руки недостаточно мокрые, он быстро мочит пальцы рисовой водой и пытается постепенно хоть как-то начать подготовку. Цзян Чэн понимает, что мышцы внизу более расслаблены на выдохе, поэтому пытается подстроить моменты давления под реакцию организма. Он насилу пытается вставить палец, но ничего, кроме небольшой боли он не испытывает. Его тело сопротивляется как может, несмотря на все старания Цзян Чэна. «Пропади оно всё в Диюй! Как в меня член Лань Хуаня войдёт, если даже палец не входит?! — Цзян Чэн наконец осознаёт, что вода никак не помогает скольжению, и тянется за маслом. Он обильно поливает им свою ладонь и распахивает глаза от шока, когда палец легко входит внутрь. — Ой… А может так с самого начала надо было делать? А мыться как тогда…? Ладно, разберусь!» К сожалению, внутри него не идеально, а бежать, готовить отвар, ждать, пока организм очистится и возвращаться стыдно. Цзян Чэн боится, что кто-то может увидеть и догадаться. Он решает сконцентрироваться на растяжке, поскольку считает это главным приоритетом. На войне был, вещи в сотню раз хуже видел. А с этим можно заставить себя смириться и не думать. Он несколько раз скользит пальцем внутри, то высовывая, то вставляя его, и прислушивается к ощущениям. «Входит на удивление легко, когда выходит… — Цзян Чэн с критическим упрямством пытается подобрать другое описание привычному, но не подходящему контексту ситуации ощущению. — Когда выходит, странно, но не больно. А перед свадьбой, может, инедию попрактиковать денёк? Ничего со мной от этого не случится, а хоть уверенным буду, что Лань Хуань не испытает ко мне отвращение… Теперь два пальца надо постараться вставить… Как вот только?» Он поднимает руку, желая примериться, но, замечает грязь около ногтя. Цзян Чэн давит в себе брезгливое отвращение и быстро споласкивает руку в воде, тяжело вздыхая. Самое время отказаться от этой паршивой идеи, закончить купание и пойти спать. Увы, Цзян Чэн не может себе этого позволить. Он снова выливает на пальцы масла, не жалея, и пытается протолкнуть их внутрь. Идёт крайне туго. Цзян Чэн с трудом, с долгими перерывами для привыкания и с движениями вперёд-назад как-то засовывает в себя два пальца наполовину. Внутри всё натягивается. Цзян Чэн не знает, что делает. Оттого и страшно повредить себя в таком интимном месте. Конечно, у него есть золотое ядро, чтобы всё быстро зажило, но ведь всё равно не хочется себе что-то поранить. Он не двигается, хотя чувствует, что тело начинает затекать от неудобной позы. Цзян Чэн тяжело дышит, едва ли понимающий, что должен делать дальше. Он решает то выводить из себя пальцы, то вводить, проталкивая их глубже. «Они не входят… — с угрюмым принятием понимает Цзян Чэн. — И что делать… Не могу же я остановиться на полпути». Он, вылив на пальцы побольше масла, начинает проталкивать их до упора на долгом выдохе, помогая второй рукой. Медленно и терпеливо, упрямо терпя лёгкую боль и надеясь не увидеть крови на своей руке в последующем. Наслаждение, о котором он читал, совершенно отсутствует. Однако, Цзян Чэн по правде даже не пытается найти его. Ему не приятно и не понятно абсолютно всё. Это больше похоже на трудную тренировку, через которую необходимо пройти, чем на часть прелюдии. Он с трудом засовывает в себя два пальца полностью. «Хватит… — Цзян Чэн громко и глубоко дышит. Он держит пальцы внутри, заставляя себя терпеть. — Завтра попытаюсь вставить три пальца. Сегодня не могу… Больше не выдержу. Если продолжу — порву себе там что-то и никто меня больше не заставит вернуться к этому. А так хотя бы постепенно… Надо было раньше начинать готовиться! А не откладывать на последний момент!» Цзян Чэн вынимает пальцы и замечает на кончиках кроме небольшого загрязнения ещё и маленькие красные линии. Он хмурится, спеша помыть руки. Надеется, что просто поцарапал себя, поскольку испытывает внизу лишь лёгкий дискомфорт. «На всякий случай послезавтра, а не завтра, вернусь к этому…» — твёрдо решает для себя Цзян Чэн, вылезая из воды. Он быстро вытирается и одевается, забирая с собой масло. Выходит быстро и даже не допускает мысли о том, чем он только что занимался. Его выражение лица едва ли можно назвать нейтральным, скорее наоборот. На выходе из Купальни он сталкивается с запыхавшимся Сюэ Яном, спешащим помыться. — Учитель! — он от неожиданности чуть не спотыкается. — Вы освободились…? А я уже закончил… Этот… Этот ученик желает Вам добрых снов! — Доброй ночи, А-Ян, — Цзян Чэн кивает на прощание, пряча руки в рукава. — До завтра, Учитель! — с улыбкой выкрикивает Сюэ Ян ему вслед, явно довольный встречей. Цзян Чэн уходит, сжимая кулаки. Даже несмотря на то, что он хорошо помыл руки, что на них не осталось ни следа, всё равно ощущение собственного зловония с них никуда не девается. Цзян Чэну даже противно подумать о том, что ещё чуть-чуть — и он не успел бы среагировать, случайно задел бы руками ткань ханьфу Сюэ Яна. «Нужно отмыть их как следует всем, чем только возможно. До красной кожи, — Цзян Чэн испытывает смешанные чувства. — Хорошо, что А-Ян шёл в Купальню, а не выходил из неё. Иначе я бы точно рехнулся от всего и сразу».