Дни праздничные и обычные

– Улыбнись, Тьелкормо, – говорит мама, и ее пальцы ласково касаются моей щеки. – Это будет славный праздник. Кроме того, там будет твой кузен Финдекано, вы с ним почти ровесники и легко найдете общий язык. Она заплетает мне волосы, поэтому я не могу помотать головой изо всех сил, но все равно говорю: – Я не буду искать с ним общий язык! Он неженка и наверняка не умеет ничего путного. – Тьелкормо! – мама дергает меня за прядь волос, в голосе ее таится угроза. – Может, ты и вовсе не хочешь на праздник? Тебе всего двенадцать, может статься, тебе лучше было бы лечь спать сразу после ужина, а не плясать и объедаться медовыми грушами в окружении взрослых воспитанных эльдар? – Не лучше, – быстро сдаюсь я и вырываюсь из ее рук, чтобы обернуться на табурете и поймать ее взгляд. – Не лучше! Ладно, ладно, я буду искать общий язык с этим… Финдекано. Я смотрю на нее честно-честно, и я сам верю своим словам: нельзя пообещать и не сделать, так что даже если кузен будет отвратителен донельзя, я угощу его грушей и не буду совать ему за шиворот кузнечиков. Про неженку говорил отец, но если я скажу маме, что повторил, и только, она будет сердиться и на отца, и тогда весь праздник у меня будет чесаться все на свете – так почему-то всегда происходит, когда они друг на друга злы. Майтимо говорит, я выдумываю, но я-то знаю, что я не выдумываю. Мама вздыхает и говорит, что я развалил всю прическу, пока вертелся. Я обещаю сидеть так тихо, что она даже дыхания моего не услышит, но первым делом оглушительно чихаю. Ой. Есть праздники, на которых положено веселиться, а есть праздники, где веселиться как будто положено, но нельзя – и этот из числа последних. Вообще-то в том числе он один и есть – это праздник в честь леди Индис. Когда я был младше и завидовал старшим братьям, которых уже брали на торжества, Кано наклонялся ко мне и шептал: «Это я, я должен тебе завидовать, Тьелко!». Но я-то знал, что он будет петь, что его попросят выйти в центр зала, сверкающего множеством огней, а потом три часа будут расхваливать, как чудесно он поет, и считал, что Кано просто издевается. Но Майтимо потом объяснил мне, что, хоть Кано и должен спеть, это, вообще-то, единственное праздничное, что они там могут себе позволить, потому что этот праздник – исключительно чтобы выразить уважение, потому что отец и сам не веселится на этом празднике, потому что этот праздник ранит его, напоминая о смерти его собственной матери, леди Мириэль. Майтимо говорил так, словно это все объясняло, но я понял только недавно – этот праздник вроде как одна из тех вещей, которые ты делаешь, чтобы не ссориться. Я застилаю кровать каждое утро, чтобы не ссориться с мамой – и папой, если он зайдет. Кано дает маме целовать его, даже когда он в своей музыке и любого другого прогнал бы с криками. Майтимо… Не знаю, что делает Майтимо такого. Ему как будто все легко, но однажды он даст слабину, и я узнаю. Поэтому нам можно прийти, выразить уважение леди Индис, вручить ей подарки, но если кому-нибудь из нас пришло бы в голову пуститься в пляс в толпе смеющихся ваниар… Мама говорит, у меня бурная фантазия, но даже я не могу представить, что бы тогда произошло. Что-то громкое, плохое и сокрушительное. – Кано! – я сбегаю по лестнице и вешаюсь Кано на шею. Он поглаживает свою арфу, прикрытую тканью от пыли и ветра, и он мне не рад. Поэтому я не подошел с лица – чтобы он не успел нашипеть до того, как я повисну. – Кано, а что ты будешь петь сегодня? Празднику радоваться нельзя, и я радуюсь не празднику. Я радуюсь, что я уже достаточно взрослый, чтобы меня брали, и что отец увидит, что я взрослый, и что там будут эти медовые груши. Майтимо по секрету сказал, что у дедушки Финвэ они самые вкусные. Вкуснее даже, чем у мамы. Я думаю, когда мне нужно будет что-нибудь от Майтимо, а он заупрямится, я пригрожу ему, что расскажу отцу про эти груши. – Ничего не буду петь, если ты меня задушишь! – ворчит Кано и пытается стряхнуть меня, но я много тренировался и так просто не сдаюсь. Кано шипит и ругается, а я веселюсь до тех пор, пока меня не подхватывают подмышки и не ставят на землю. В первую секунду я пугаюсь – если это отец? – но в следующую узнаю руки. Это Майтимо. – Он не дорос до праздников, – бурчит Кано. Кано бурчит всегда, так что я не принимаю это на свой счет, только говорю: – Я дорос! – Он будет вешаться на гостей, болтать, и про нас скажут… – Не скажут, – прерывает его Майтимо, и я смотрю ему в лицо, потому что в глазах у него смех, и это красиво. – Не скажут, Кано, ты споешь им, и они живо забудут, что какое-то дитя висит у них на шее. Кано закатывает глаза и полным тоски голосом жалуется: – О, нет, песня не готова! Я ловил ее всю ночь, я написал про звезды и что-то там про кроликов в траве, я просто не могу так, почему я думаю воспеть леди-дедушкину жену, а ко мне приходят кролики, кролики, а потом я не сплю до утренних лучей, а потом приходит мама и просто издевается, утверждая, что пора вставать… Может быть, им бы самим спеть песню, раз все так! Мне становится скучно, и я ухожу и падаю в траву, раскинув руки. Кано все жалуется и жалуется – на него это иногда находит, я знаю, что Майтимо выслушает его и ни разу не рассмеется, и будет всерьез говорить с ним о кроликах, хотя это нелепость какая-то. В траве тепло и мягко, по высокой заостренной травинке ползет муравей, и я сажаю его на палец. Мне нравятся муравьи. Они словно собраны из множества деталек, подвижных и ловких. Не знаю, нравлюсь ли муравью я. Скорее всего, он думает, что я – старое дерево или такой замысловатый куст. Я подношу палец к самому носу и вижу, как муравей шевелит усиками. Мне хочется посадить его на нос, но тут я слышу окрик: – Тьелкормо Туркафинвэ! И взлетаю из травы, успев только вернуть муравья на место. Отец оглядывает меня с головы до ног, словно думает, что мама, одевая меня, могла забыть про сапоги или штаны. Мама еще спускается по лестнице, придерживая полу платья – рыжего, как мех лисицы, и мне ужасно вдруг хочется взлететь ей навстречу и обнять ее изо всех сил. – Надо же, – говорит отец, и я вижу, как усмешка трогает его губы. – Кто-то наконец сумел тебя причесать. – Ну нет, – вздыхает мама, и отец будничным жестом обнимает ее за талию. – Он просто не успел растрепать всю прическу. Отец целует ее, долго и ласково, и Майтимо дергает меня за руку. Я выворачиваюсь. Не знаю, что с ним не так, но они с Кано в такие моменты смотрят куда угодно, но не на наших родителей, а мне, наоборот, нравится, какие они. Я вижу, как мама перестает дышать, вижу, как отец перемещает руку ей на лопатку. Если закрыть глаза и покружиться на месте, вытянув палец, а потом остановиться и попытаться угадать, где родители, я точно угадаю. Они – как большой костер в лесу, к которому идешь, промочив ноги, и точно знаешь, что там согреешься. Мне хочется подбежать к ним, чтобы оказаться в этом тепле, но так делают маленькие. Что, если они решат, что я не умею себя вести? Поэтому я просто смотрю и смотрю, пока отец вдруг не отстраняется от мамы и не говорит: – Пора в путь. Сначала мы все обнимаемся с дедушкой Финвэ, наткнувшись на него не в главном зале, а на одной из дальних полян, где укладывают костры. Дедушка взволнованно что-то обсуждает с молодым эльда, в руках у которого – несколько глиняных горшочков. Я слышу обрывки разговора: цвет пламени, до десяти минут, ярко-зеленый, голубой, белый – и желание завладеть одним из горшочков и сунуть туда руку падает в меня, как камень в пустую посудину. Теперь он будет греметь там, пока я не получу желаемое или пока камень не выскользнет по случайности раньше – если я отвлекусь или забуду, но я не забуду. То, что в этих горшках, делает огонь цветным! Отец замечает мой восторг и фыркает, как фыркает на ерунду: – Соли металлов. Ничего необычного, Турко. – Соли металлов! – повторяю я благоговейно, не имея ни малейшего понятия, что это значит, но горшочки в моих глазах набирают привлекательности. Дедушка целует отца и маму, моих старших братьев, а меня подкидывает вверх, как маленького: – О, тебя наконец-то взяли на праздник, малыш Тьелко! Я хмурюсь, потому что мне нравится в воздухе, но я не малыш, – но дедушка уже ставит меня на землю и целует в обе щеки, и мне больше не хочется возмущаться. Мама как-то сказала, что дедушка действует на меня, как колыбельная, для которой не нужно слов. Не знаю, что она имела в виду. Дедушка тоже похож на костер, но по-другому. Я не могу придумать сравнение. Я вижу, как оттаивает отец. Он рад встретить дедушку одного, без леди Индис, и всю дорогу до сердца празднества они говорят взахлеб, и хотя отец выглядит вроде бы так же, как обычно, я знаю секрет. Он любит дедушку так же сильно, как маму и всех нас, и даже сильнее, ведь он любил его, когда нас всех еще и не было, и сейчас, когда они идут по широкой тропе, мешая слова со смехом, отец как будто снова маленький, не старше меня. Я дергаю Майтимо за рукав и шепчу этот секрет ему, и он задумчиво кивает. – А ты думаешь, с нами будет иначе, Тьелко? Я представляю вдруг, как Майтимо становится совсем высоким – хотя куда ему еще! – и обзаводится женой и кучей детей, а потом разгуливает с отцом за руку, и мне делается смешно. Это так далеко, как будто никогда не случится. – Песня, – шепчет Кано, и мне кажется, что он сейчас дернет Майтимо за другой рукав. – Если я ее так и не придумаю, что же мне делать? – Сыграй старую? – предлагает Майтимо. – Которую слышали только мы, а леди Индис – нет. – Что ты говоришь! – Кано ярится до того, что его взвинченный голос брызжет вокруг. – Да если я так сделаю, мне придется утопить арфу в болоте! Кано в последнее время нервный до ужаса, и я знаю, почему. Я и Майтимо, только мы знаем. Кано больше не хочет возиться с отцом в кузнице, а хочет вступить в какое-то братство арфистов – я называю их так, потому что не знаю, как они называют себя сами, но они собираются ночами и играют в лесах, что-то такое. Он никак не наберется храбрости поговорить с отцом, поэтому изводит себя с каждым днем все больше. Лично я думаю, что отец сам ждет не дождется, пока Кано уйдет из его кузницы и перестанет ронять инструменты на ноги себе и подмастерьям, только стесняется первым завести об этом разговор. Или он еще хочет верить, что Кано не безнадежен, но мы-то все знаем, что безнадежен. Он может спеть о кузнечных клещах, но не совладать с ними. – Макалаурэ, – мама берет его за руку, и Кано приходится умолкнуть. – Ты так не веришь себе самому, словно ни разу не держал в руках свою арфу и ни разу не открывал рот, чтобы запеть. Ты разве не знаешь, что ты талантлив и что твой голос прекраснее всех голосов? – Ты опять захваливаешь моего второго сына? – крикнул отец. – Конечно, – подтвердила мама, – ведь он талантливее всех певцов, какие только есть. – Ну хватит! – взмолился Кано, заливаясь краской. Я хочу горшок с солями металлов, и все тут. Торжественная часть праздника не такая скучная, как рассказывал Майтимо. В зале столько эльдар, сколько я не видел в одном месте ни разу, и все они смеются и улыбаются. Я ищу глазами, но не нахожу ни одного усталого или злого лица, только отец выделяется – он тих и пуст, словно спит стоя, и ему снится что-то дурное. Дедушка благодарит всех долго и со вкусом, а я пробираюсь ближе к отцу, беру его за руку и утыкаюсь носом ему в рукав. Он точно должен ожить, чтобы сказать, что так вести себя нельзя, ведь меня уже взяли с собой, значит… Я понимаю, что все, что следует за «значит», мне придется втолковывать себе самому, потому что отец не обращает на меня внимания. Он смотрит поверх голов, и я вдруг понимаю, что он даже не заметил, что я тут, рядом с ним. Мне вдруг делается холодно, словно всех этих слоев одежды, в которые обрядила меня мама, не существует. Когда дедушка замолкает, перед всеми выходит леди Индис, и я сначала любуюсь тем, какая она красивая, а потом замираю, и что-то такое происходит со мной, что в следующую секунду я начинаю ее ругать – мысленно, конечно. Не красивое белое платье, а отвратительное, как прокисшее молоко, не золотые волосы, а цвета гнилого желтка, и голос, как у старой чихающей лисицы, и вообще… Но я-то знаю, что на самом деле она очень красивая, и у нее улыбка, на которую хочется смотреть и смотреть. Тогда я отхожу от отца подальше, а потом, поняв, что никому до меня нет дела, убегаю и вовсе – из зала, скрывшись за белыми колоннами. Перепрыгиваю через розовые кусты, через еще одни розовые кусты, уже белые, и останавливаюсь только когда позади оказывается последняя поляна – та самая, где был тот, с горшочками. Сейчас тут никого нет, только вздымаются высокие костровища. Мне становится любопытно, и я залезаю в одно, протиснувшись между тесно составленными кусками дерева. Я не могу сдержать восторг, потому громко втягиваю носом воздух, пока мои руки ощупывают туго набитый холщовый мешочек. Он увесистый, и там явно не мука или крупа. Я знаю, что там. Соли металлов! Я дергаю завязки, и они легко поддаются. Рука тонет в чем-то мягком и скребучем одновременно. Света тут, в сердце будущего костра, почти нет, и я не вижу, какого цвета порошок. – Зачем ты залез в костер? – слышу я, и тихий шелест означает, что немного порошка просыпалось. Я поскорее вынимаю руку, прижимаю мешочек к груди и выползаю наружу. Он стоит – в синем, тонкий, склонив набок голову. У него почти такая же прическа, как у меня: несколько туго сплетенных кос, уходящих назад. Достаточно, чтобы трудно было выглядеть растрепанным, даже если кататься в траве два часа и усердно тереться о землю затылком, только я уверен почему-то, что у этого косы мягче. Ему-то их не затягивали до того, что глаза на лоб лезут. Я узнал его имя раньше, чем мы познакомились, лишь вспомнив слова отца – неженка, ничего путного. – Зачем ты сбежал с праздника? – спрашиваю его в ответ, и мне даже правда интересно. А он не сводит глаз с мешочка, который я прижимаю к груди. Рука чешется, поднимаю ее на свет и вижу синие крупинки. Не синие, как небо и вода. Синие, как цветы колокольчиков, если листья подвяли. – Я не сбегал, – говорит этот, и я перевожу взгляд на него и хмыкаю. Хмыкать я научился у Майтимо, хоть он и говорит, что он делает это не так отвратительно надменно, что хочется вылить ему на голову ведро воды. – Ты ревел, – сообщаю презрительно, и на моей стороне очевидные признаки: у него красные глаза, а в руке он комкает платок. – Чего это ты ревел, если тебя не выгнали? – Я не ревел, – он и сам знает, что врет, и опускает глаза. Платок жжет ему руку. Я помню, что обещал с ним поладить, и я протягиваю ему мешочек с порошком, сообщая так, как будто разбираюсь в этом: – Это соли металлов. – Я знаю, – он шмыгает носом и незаметно убирает платок в карман. – Это медь. Ее соли синие. Я погибаю прямо там, на месте. Я поражен в самое сердце. Мешочек тяжелеет в моих руках. Сокровище, про которое кто-то знает больше, чем я! Я начинаю путаться в том, что происходит, мне ужасно обидно, и я сам не знаю, от чего. Я не люблю путаться, поэтому шагаю вперед и толкаю этого в плечо. – Это и вовсе не медь! Он глядит на свое плечо и тихо говорит: – Да нет же. Медь. Если ее поджечь, пламя будет зеленым. – Не будет! – спорю я, чтобы только поспорить. Он должен не уметь и не знать ничего, это не по правилам, думаю я, и мне хочется, чтобы он убрался подальше. А еще мне любопытно, и я стою, рыча от злости и интереса, и не могу решить, что должно победить. Он вздыхает, выпуская воздух через свой тонкий бледный рот. Он вообще тонкий и бледный, у него и руки такие, и лицо. – У тебя нет свечи? – вдруг спрашивает он. – Нет, – говорю раньше, чем решаю держать суровое молчание, и на меня тут же падает сокрушительная мысль: ну почему, почему у меня нет с собой свечи! – Жаль, – вздыхает он опять. – Можно было бы высыпать щепоть прямо в огонек. О, я забыл… Я Финдекано. – Почему ты ревел? – настаиваю я. Вообще-то я уже думаю, где взять свечу, но я хочу реванша за зеленое пламя, о котором я ничего не знаю, а он почему-то – да. – Обещай не смеяться, – он краснеет еще, и я щедро киваю. – Я подготовил для леди Индис поэму, а когда настал черед рассказать… Я просто все забыл. Я представляю себя на его месте, только вместо леди Индис, которой никто бы не дал ему посвятить поэтому, воображаю дедушку Финвэ, и мне становится так обидно и горько, что мурашки бегут по спине. Дедушка посмеялся бы и вытер мои слезы своими теплыми пальцами, и оставил бы на щеках по поцелую, но позор остался бы со мной навсегда! Я ему не сочувствую, конечно, этому Финдекано. Мог бы и выучить уж собственную поэму. Но все-таки я не трогаю больше эту тему, а вместо этого говорю: – Я вспомнил, где взять свечу. Сейчас принесу! – Подержать соль? – предлагает он вежливо, но я ревниво прижимаю мешочек к себе и мотаю головой. Вот еще. А этот решает позанудствовать: – Ты же знаешь, что придется потом вернуть это на место? Тут должны быть вечером цветные костры, и если ты возьмешь себе все, ты будешь вором, а вечером не будет зеленого костра. – Я не вор! – возмущаюсь, надвигаясь на него, и он снова смотрит удивленно, словно ни с кем никогда не дрался даже в шутку. Все-таки прав отец – неженка. – Я не хотел тебя обидеть, – извиняется он. Помявшись, я оставляю мешочек здесь же, у костра. Свечи я видел в главном зале, а там отец, мама, Майтимо, Кано… Если они увидят его с мешком, точно примутся спрашивать, и тогда никакого зеленого огонька свечи. – А как тебя зовут? – спрашивает он мне в спину, и я просто изумлен, какой он недогадливый. Он вообще понимает утром, что наступило утро? – Тьелкормо Туркафинвэ, – представляюсь полностью и по его важному кивку понимаю, что так он и будет меня теперь звать. Никак иначе. Нет уж, думаю и разрешаю: – Ладно, можно Тьелко.