Дни праздничные и обычные

– Посмотри на себя, Финьо! – сурово предлагает Нолофинвэ, и звучание собственного голоса ему кажется какой-то ошибкой. Меньше всего он хотел бы говорить так со своим единственным сыном, со своим светом, своей любовью, но настал наконец этот день, когда он вынужден признать: ему предстоит не только любить сына, но и растить принца, и значит, так тому и быть. Зеркало большое, от пола до потолка, в каменной оправе – белой, как и весь камень дворца, и у Финьо есть все возможности разглядеть себя хорошенько: красное лицо, и мокрый нос, и парадные одежды цвета нежной лазури, которые он умудрился безнадежно и постыдно вымазать… Что это вообще? Темно-красное с мелкими катышками – это, верно, малиновые косточки, значит, малиновое варенье? То, что стояло в огромных красивых чашах. Они что же, ее опрокинули? Нолофинвэ не всматривался – и, может, это и к лучшему. Финьо всхлипывает и хочет отвернуться. Нолофинвэ удерживает его за плечи – Эру, еще и липкие! – и повторяет: – Смотри, на кого ты похож. Это разве принц, Финдекано? Это – наследник? Это – порядочный эльда? Весь измазанный в малине, растрепанный, еще и закативший скандал прямо в парадном зале! Ты явишься на праздник через год и услышишь: ах, это Финдекано, сын Нолофинвэ, любитель малины и безумных слез! Он сам не замечает, как голос его заполняет все помещение – трепещет в тонких занавесках, тревожит гладь полных воды чаш для купания, отскакивает от поверхности зеркала. Финьо смотрит на себя во все глаза и, не выдержав, принимается рыдать. Нолофинвэ по привычке касается его мыслью – и морщится от мешанины картинок. Там танцующие, там хлебная мякоть в варенье, там темноволосый отпрыск Феанаро заботливо гладит лютню, и последняя картинка дрожит так нещадно, что ясно: в ней-то все и дело. – Ну прекрати, – командует Нолофинвэ, морщась, и легонько встряхивает сына за плечо. – Прекрати, Финьо. Ты меня услышал? Ты понял, что так вести себя нельзя? Вообще-то он повел его сюда, чтобы умыть, потому что жена куда-то делась, потому что матери он не отдал Финьо сам – это, в конце концов, его дитя и его долг, хотя мама точно сумела бы и успокоить Финьо, и умыть, и поругать так, что он устыдился бы, но не рыдал бы вот так, словно вся его жизнь теперь будет ужасна и немилосердна. – Финьо! – повторяет он строже, и Финьо кивает и мотает головой одновременно, и Нолофинвэ наконец опускается на колени и берет его за руки. Эру, какой же из него плохой воспитатель. Он никогда не признает это вслух, но он ведь совершенно, совершенно не готов к тому, что его дитя станет взрослеть, осмелится скандалить и будет становиться предметом обсуждения гостей. Любить было проще. Нолофинвэ вздыхает и, не выдержав особенно горестного всхлипа, прижимает Финьо к груди, наплевав, что и на нем теперь окажется эта несчастная малина. – Ну, все, все. Я здесь, с тобой, я так тебя люблю. Не плачь, Финьо. Не плачь. Расскажи мне, что там с этой лютней. Финьо совсем обмякает в его руках и шепчет что-то неразборчиво. – Я не услышал, – признается Нолофинвэ, и Финьо повторяет громче. – Финьо, я ведь сказал. Конечно, я тебя люблю. Ты лучшее дитя на свете. Лучше всех детей, которых я знаю, и уж точно лучше отпрысков Феанаро... Когда не мажешься в малине. Эру, я тебя испорчу. Забудь это. – У тебя малина на щеке, – тихо говорит Финьо и заботливо вытирает, и только после этого доверяет Нолофинвэ историю – не словами, нет, образами, а сам прячет лицо у него на шее. История дурацкая настолько, что Нолофинвэ думает в первую минуту: это шутка? Но Финьо цепляется за его волосы и напряженно дышит. – Я правильно тебя понял, – с трудом произносит Нолофинвэ, – что тебе так понравился Макалаурэ и его лютня, что ты буквально потерял голову и хотел его порадовать, поэтому попытался принести ему варенья, а чаша просто упала на тебя? – Он красивый, – говорит Финьо благоговейно. – И поет. Он лучше всех. – Зачем же ты дрался с леди, которая хотела поднять тебя? – Она смеялась! – Финьо! Нельзя бить тех, кто хочет тебе помочь, тем более – леди, тем более – на праздниках, где все смотрят... Да и если бы не смотрели! Нолофинвэ чувствует, как напрягается в его руках Финьо, но за этим хотя бы не следуют больше рыдания. – Это очень плохо, – заключает Нолофинвэ. Наверное, он должен добавить что-то еще. Сказать «поэтому я не приду сегодня читать тебе, ты наказан». Или «никакого сладкого». Это было бы правильно. Но Финьо стискивает ворот его одежд, и единственное, что Нолофинвэ может сказать еще строгого – это: – Никогда так не делай. Ну, идем, я умою тебя. Посиди тут, на столе. Ты прекратил плакать, мой лучший ребенок? Молодец. Эру, да я тебя до конца праздника не отмою… Финьо провожает все его движения – пододвинуть воду, взять полотенце, снять с полки мыло, пахнущее травами и цветами – внимательным взглядом, и когда Нолофинвэ вновь оказывается рядом, вдруг говорит: – А ты хороший даже когда в малине.