Изменённые принципы

      Сон подкрался к брату и сестре незаметно, окутав их тягучей, почти осязаемой пеленой умиротворения. Усыпленные гипнотическим мерцанием тёплой гирлянды, разбрасывающей по стенам причудливые золотистые тени, приглушенным, неразборчивым бормотанием давно забытого телевизора и, самое главное, целительным, убаюкивающим присутствием друг друга, Ада и Каору провалились в глубокий сон прямо в эпицентре своего импровизированного убежища. Эта секретная крепость, возведенная из хаотичного нагромождения мягких пледов и горы пуховых подушек, стала коконом абсолютной безопасности, отрезавшим их от жестокости внешнего мира. Они спали, инстинктивно переплетясь руками, в точности как в самом раннем, беззаботном детстве: Ада, уткнувшись носом в твёрдое плечо брата, до побелевших костяшек сжимала в кулачке чёрную плюшевую лисичку, а Каору, повинуясь древнейшему инстинкту защиты, даже в глубоком забытье оберегающе обнимал её за хрупкие плечи, выставив руку так, словно собирался накрыть собой от любой, даже самой эфемерной, угрозы извне.       Утро вступило в свои права деликатно и почти благоговейно. Первые мягкие, по-летнему тёплые лучи солнца настойчиво пробивались сквозь скошенное мансардное окно, разгоняя по углам остатки ночного сумрака и заставляя золотистое свечение гирлянд окончательно померкнуть на фоне наступившего дня. Первым из зыбкого небытия вынырнул Каору. Он с трудом разлепил веки и сонно моргнул, ощутив характерное, неприятное покалывание в онемевшей руке, которую придавила Ада. Однако, несмотря на острый дискомфорт, он не позволил себе даже малейшего движения, усилием воли подавляя желание сменить позу, чтобы неосторожным рывком не разрушить хрупкий покой сестры. Впрочем, предосторожность оказалась излишней. Ада, чьи инстинкты самосохранения за годы суровых тренировок и параноидальной жизни обострились до животного, почти сверхъестественного уровня, распахнула глаза практически синхронно с ним, уловив микроскопическое изменение в ритме его дыхания. Их взгляды встретились — заспанные, слегка опухшие после сна, с забавными багровыми отпечатками складок от пледа на щеках, — и тишину взорвал их синхронный, хрипловатый смех.       — Доброе утро, чудовище, — прохрипел Каору, со вкусом потягиваясь до звонкого, облегчающего хруста в позвоночнике. — Ты всю ночь беспощадно пиналась. Мои рёбра требуют немедленной и щедрой компенсации за причиненный ущерб.       — Доброе утро, старик, — не оставшись в долгу, парировала Ада, лениво и грациозно выпутываясь из плотного кокона одеял, чтобы кулачком потереть слипающиеся глаза. — Скажи спасибо, что я не применила на тебе удушающий приём прямо во сне. Ты храпел с такой самозабвенной мощью, будто ремонтировал старый байк Шиничиро без глушителя. Позволив себе еще несколько минут блаженной лености, они обменялись колкими, но переполненными нежностью шутками, нежась в стремительно тающих остатках ночного уюта, пока чувство реальности окончательно не взяло верх. Оставив тайную комнату со всеми её секретами позади, они разошлись по личным покоям, чтобы привести себя в порядок. Ада, уединившись в гардеробной, сегодня решительно отказалась от традиционной, удушающей маскировки и жестких компрессионных бинтов, которые служили её униформой на заданиях. Её выбор пал на дерзкий, но элегантный ансамбль: стильные чёрные джинсы клёш, выгодно удлинявшие силуэт, и мягко облегающий фигуру бордовый топ с длинными рукавами и соблазнительно открытыми плечами, изысканно подчеркивающий её хрупкое, но смертоносное телосложение. Завершающим штрихом стал тонкий чёрный чокер на шее, а волосы она намеренно чуть растрепала, придав им вид естественной, продуманной небрежности. В это же время Каору, встав под тугие, почти обжигающие струи душа, методично смывал с себя остатки сна и утренней истомы. Вскоре он спустился на кухню в свободных домашних штанах и просторной чёрной футболке, влажными пальцами небрежно зачесывая мокрые, потемневшие от воды волосы назад, открывая высокий лоб и волевое лицо. Спустя короткое время они уже сидели за массивным дубовым столом в залитой щедрым солнечным светом столовой. Перед ними, источая дразнящие ароматы, дымился свежесваренный кофе, стояли тарелки с хрустящими золотистыми тостами, аппетитной яичницей-глазуньей и горкой свежих, отборных фруктов. Атмосфера за столом царила почти невесомая. Они с аппетитом уплетали завтрак, живо обсуждая, казалось, все на свете одновременно: от скучных колонок финансовых отчетов клана и дерзких стратегических планов по легализации некоторых теневых активов до шутливых, переходящих в ожесточенный торг споров о том, какой именно фильм они будут смотреть вечером после долгого рабочего дня. Это и была та самая, отвоеванная у судьбы с боем простая человеческая жизнь, та хрупкая нормальность, за которую они так отчаянно и непримиримо боролись годами, проливая свою и чужую кровь. Однако эту тщательно оберегаемую идиллию грубо, безжалостно разрушил резкий, требовательный стук в парадную дверь. Звук тяжёлым, густым набатом разнёсся по тихому холлу, ударив по нервам. Каору с глухим, не предвещающим ничего хорошего стуком опустил фарфоровую чашку на блюдце. Ада синхронно с ним замерла, так и не донеся вилку с кусочком фрукта до рта. Вся расслабленность мгновенно стекла с их лиц, сменившись хищной, рефлекторной собранностью; мышцы мгновенно пришли в тонус, готовые к молниеносному действию. В жестоком мире якудза утренние, незапланированные визиты были сродни выстрелу в тишине и крайне редко сулили что-то, кроме неприятностей. Каору поднялся из-за стола одним слитным, упругим движением. Властный, короткий жест руки пригвоздил сестру к месту, приказывая ей оставаться на позиции.       — На всякий случай уйди в малую гостиную. Спрячься. Я открою сам, — его голос прозвучал тихо, но в нём лязгнул металл приказа, не терпящего возражений. Ада, будучи профессиональным стратегом, не стала тратить драгоценные секунды на споры. Она бесшумной, скользящей тенью нырнула за тяжёлые бархатные портьеры цвета запекшейся крови, отделявшие столовую от смежной гостиной. Она оставила лишь узкую, едва заметную щель, достаточную для того, чтобы держать в поле зрения массивную входную дверь и траекторию движений брата, готовая в любой момент вмешаться по условному сигналу. Каору пересек холл и одним резким, лишенным какой-либо деликатности рывком распахнул дубовые двери. В ту же секунду на его лице отразилась сложная, многогранная гамма чувств: глубочайшее удивление, почти мгновенно затопленное волной ледяного, граничащего с физическим отвращением недовольства. На пороге, источая ауру самодовольства, стояла Руми — их сводная сестра по материнской линии. Та самая особа, с которой они имели сомнительное удовольствие познакомиться в элитном подпольном клубе и которая, действуя заодно с их общей матерью, устроила им жестокую проверку боем с наемными головорезами. Девушка выглядела так, словно только что сошла с обложки дорогого глянцевого журнала, позиционирующего себя как эталон стиля: безупречный, графически точный макияж, брендовая накидка нежно-розового оттенка, небрежно переброшенная через плечи, императивно-высокомерное выражение лица и дизайнерские солнцезащитные очки, водруженные на макушку наподобие тиары. Она была облачена в безукоризненно белые короткие шорты и легкомысленную бело-розовую майку с принтом в виде сердечка; её стройные ноги обтягивали дорогие полупрозрачные чулки, завершавшие образ избалованной, но крайне опасной куклы.       — И тебе доброе утро, братец, — надменно, чуть растягивая гласные, протянула она, даже не подумав изобразить подобие извинения за столь вопиюще бесцеремонное вторжение. Она попыталась сделать шаг вперёд, намереваясь без приглашения переступить порог дома, но парень монолитной скалой преградил ей путь, загородив собой весь дверной проём.       — Чего тебе надо? — холодно, без малейшей тени вежливости или притворного радушия отчеканил он. — Мы исчерпывающе обсудили все вопросы с Рейко. Наши текущие дела абсолютно не требуют личных визитов в столь ранний час. Хато театрально вздохнула, раздраженно цокнув языком, словно разговаривала с несмышленым ребенком.       — Матушка находит, что атмосфера нашего «сотрудничества» чересчур холодна. Мы же теперь, как-никак, одна семья, — слово «семья» она произнесла с плохо скрываемой, ядовитой насмешкой.       — Она попросила меня заехать и попытаться вытащить вас куда-нибудь на нейтральную территорию. Дабы наладить общение, выпить по чашке кофе, непринужденно поболтать о всяких пустяках. Бла-бла-бла. Считай, что это официальная дипломатическая миссия по укреплению родственных уз.       — Мне глубоко плевать, что там считает твоя матушка, — резко оборвал её излияния Уэно-старший, собираясь с силой захлопнуть дверь прямо перед её аристократичным носом. — Мы не играем в счастливую семью. Проваливай немедленно. Однако тяжёлая створка не сдвинулась с места. Из-за спины парня, ступая мерным, грациозным, но полным скрытой угрозы шагом, в проёме возникла Ада.       — Подожди, Каору, — её голос прозвучал обманчиво спокойно, но именно от этого ледяного, потустороннего спокойствия блондинка внутренне напряглась. Красноглазая вышла вперёд и остановилась, недовольно скрестив руки на груди. Её потемневшие глаза, холодные и проницательные, словно линзы снайперского прицела, методично просканировали сводную сестру с головы до кончиков её начищенных туфель. Внутренний гениальный стратег моментально начал просчитывать варианты и скрытые мотивы этого визита. Какова истинная цель матери, пославшей Руми именно сейчас? Что они пытаются вынюхать в их доме? Игнорировать врага — непростительная, потенциально фатальная глупость. Держать его в поле зрения, в непосредственной близости — тактически грамотно и безопасно. Помимо этого, в Аде проснулось холодное, хищное, почти болезненное любопытство.       — Я пойду с ней, — внезапно заявила девушка, глядя прямо в расширившиеся от удивления глаза опешившей Руми. Каору резко развернулся к сестре, его брови взлетели вверх, а на лице отразилось искреннее, граничащее с возмущением недоумение:       — Ада, ты с ума сошла? Зачем тебе понадобилось тратить драгоценное время на эту змею?       — Любопытство, братик, ничего, кроме жгучего любопытства, — брюнетка едва заметно, успокаивающе прикоснулась пальцами к его напряженному плечу.       — К тому же, было бы крайне некрасиво и политически недальновидно заставлять нашу новоявленную «сестрёнку» возвращаться к матери с докладом о полном провале её дипломатической миссии. Выпьем кофе, поболтаем о... сугубо девичьих материях. Каору шумно выдохнул, закатив глаза к потолку с таким чувством, что едва не увидел очертания собственного мозга. Он слишком хорошо знал этот характерный, непроницаемый взгляд Ады — если она приняла стратегическое решение сыграть в эту опасную игру, любые попытки отговорить её были абсолютно бесполезны и лишь привели бы к ненужной эскалации.       — Как знаешь, — процедил он сквозь зубы, бросив на Руми многозначительный, убийственно-красноречивый взгляд, который безмолвно обещал ей долгую и мучительную смерть в застенках их лаборатории, если с головы Ады упадет хоть один волос.       — Я отказываюсь участвовать в этом цирке. Буду ждать твоего возвращения дома.       — Я скоро вернусь, обещаю, — мягко, почти интимно ответила Уэно, легким движением накидывая на плечи тяжёлую чёрную кожаную куртку и выходя на крыльцо. За их спинами дверь захлопнулась с тяжёлым, многозначительным стуком, отрезав их от безопасности дома. Улицы утреннего Токио жили своей обычной, оживленной жизнью. Две девушки шли бок о бок, представляя собой две совершенно разные, несовместимые вселенные, вступившие в вынужденный симбиоз. Руми привлекала внимание прохожих своей вызывающей, кричащей, переливающейся брендовой роскошью, в то время как Ада источала ауру сдержанной, опасной, скрытой до поры силы, заставляя людей на подсознательном уровне инстинктивно расступаться перед ней, словно перед вышедшей на прогулку хищной кошкой. Светская беседа не клеилась с самого начала. Блондинка, словно заевшая пластинка, бросалась пафосными фразами о закрытых показах, дорогих бутиках и элитных ресторанах, в которые она якобы имела доступ. Уэно отвечала односложно, не поддерживая разговор, но периодически отпуская столь колкие и филигранно ядовитые замечания, что Хато начинала злиться, однако из последних сил старалась держать лицо и не терять маску светской приветливости. Напряжение, сгущавшееся между ними, можно было буквально резать тупым ножом. Однако, как только они заняли столик в одном из фешенебельных кафе в центре города и сделали заказ, Руми кардинально сменила тактику. Поняв, что весь её гламурный лоск оставляет сестру абсолютно равнодушной, она решила зайти с козырей — продемонстрировать свою глубокую осведомленность о бурлящей теневой жизни города, о которой не писали в колонках светской хроники.       — Знаешь, возвращение в Токио оказалось не таким уж унылым и предсказуемым, как я изначально полагала, — небрежно протянула девушка, элегантно помешивая изящной ложечкой свой многослойный латте с фигурной пенкой.       — Я думала, здесь по-прежнему заправляют только старые, скучные, пропахшие табаком и формалином старики вроде тех, что вечно окружают мать, заглядывая ей в рот. Но, к моему удивлению, оказалось, что на самых нижних уровнях города кипит собственная, дикая, совершенно бесконтрольная жизнь. Уличные банды. Они размножились, как тараканы. Ада внутренне напряглась, но её лицо осталось безупречно непроницаемой маской, высеченной изо льда. Она сделала неторопливый, маленький глоток крепкого чёрного кофе, прежде чем подать голос.       — И с каких это пор избалованную принцессу якудза, наследницу клана Хато, начали интересовать малолетние хулиганы и их грязные разборки? — ровным, ничего не выражающим тоном поинтересовалась она. Руми самодовольно ухмыльнулась, подавшись корпусом вперёд и понизив голос до конспирологического шепота.       — О, они уже давно не просто малолетние хулиганы. Одна из этих группировок сейчас агрессивно подминает под себя весь город, квартал за кварталом. «Токийская Свастика», — Руми произнесла это название на выдохе, смакуя каждый слог, словно пробовала на вкус дорогое вино.       — Я навела подробные справки, пробила их по своим каналам. Они натворили немалого шума на недавнем кровавом фестивале Мусаши. Эта банда уже не просто сброд школьников с арматурой, это реальная сила. Уэно почувствовала, как её пальцы, скрытые столешницей, чуть сильнее сжали изящную фарфоровую чашку. Тосва. Конечно же, Рейко и Руми, с их разветвленной сетью осведомителей, уже активно собирали информацию на всех перспективных игроков города, на любую силу, которую потенциально можно было прибрать к рукам или уничтожить.       — Но самое примечательное и интересное в этой банде не их возросшее влияние и не дерзкие выходки, — продолжила Руми, и её розовые глаза заблестели каким-то нездоровым, хищным, почти маниакальным блеском.       — А их харизматичный лидер. Некто Манджиро Сано. Или, как его с щенячьим восторгом называют его подчиненные шавки — Непобедимый Майки. При упоминании этого имени сердце Ады, до этого бившееся ровно, совершило предательский кульбит, пропустило удар, а затем с оглушительным гулом ударилось о рёбра. Воспоминания о вчерашней ночи — о проливном дожде, о металлическом привкусе крови на губах и его отчаянном, полном боли и мольбы поцелуе — вспыхнули в сознании с такой ослепительной, детальной силой, что ей пришлось приложить колоссальные усилия, дабы сохранить бесстрастное выражение лица и ни единым мускулом не выдать охватившей её бури.       — Я выследила его и видела собственными глазами пару дней назад, — беззаботно щебетала Хато, по-видимому, не замечая ледяного холода, волнами исходящего от собеседницы.       — Возле того старого храма. Просто ради забавы. Ты бы его видела, Ада. В нём ощущается столько первобытной, необузданной, дикой силы. Он невысок ростом, но его аура... она буквально подавляет, подчиняет, заставляет сердце биться чаще. И эти пустые, бездонные, чёрные глаза... в них можно утонуть, — Руми на секунду мечтательно прикусила нижнюю губу.       — Я подошла к нему сама. Попыталась завязать разговор. Хотела предложить ему прокатиться по городу, показать ему жизнь, которой он достоин. Думала, что он просто очередной грязный уличный пацан, который мгновенно растает от оказанного внимания девушки из высшего общества. Ада вспомнила тот день в мельчайших деталях. Тот самый день у храма, когда она, в своем тщательно продуманном образе дерзкого парня-хулигана, стала невольным свидетелем того, как эта напудренная кукла буквально вешается на Манджиро. Именно из-за этого она вмешалась, грубо уведя Майки за собой, чтобы спровоцировать его на драку и увести из цепких лапок Руми.       — И каковы же были твои успехи на этом поприще? — ледяным, лишенным каких-либо модуляций тоном поинтересовалась девушка, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал максимально отстраненно и безразлично.       — Он посмел отшить меня, представляешь? — Руми недовольно нахмурилась, но её досада была мимолетной, и на смену ей тут же пришла прежняя самодовольная улыбка.       — Но это лишь только раззадорило мой охотничий азарт. Он проигнорировал меня из-за какого-то долговязого урода в грязном капюшоне, который имел наглость встрять в наш разговор. Но это досадное недоразумение, не более чем мелкая помеха. Я решила окончательно и бесповоротно: Манджиро Сано будет моим. И точка. Уэно почувствовала, как её челюсти непроизвольно сжались с такой чудовищной силой, что заныли коренные зубы, а на скулах заиграли тугие желваки.       — Он невероятно интригует и манит, — продолжала распинаться блондинка, кокетливо накручивая идеально уложенный локон на палец.       — В нём есть эта непроглядная тьма, которую хочется приручить, обуздать, подчинить своей воле. Я уже отправила пару своих доверенных людей, чтобы они выяснили, в каких именно местах и закоулках он обычно бывает. Я намерена привлечь его внимание по-настоящему, развернуть масштабную кампанию по его завоеванию. Знаешь, стать для него той самой роковой королевой, которая направит его дикую, разрушительную энергию в правильное русло, выгодное нашему клану. Мы бы так сногсшибательно смотрелись вместе: наследница якудза и непризнанный Король улиц... Ада смотрела на неё в упор, и внутри неё разгорался неконтролируемый, первобытный, испепеляющий пожар. Эта пустая, самовлюбленная, надменная кукла в дизайнерских шмотках сидела здесь и рассуждала о Майки с интонациями опытного коллекционера, присматривающего себе очередную дорогую игрушку. Она говорила о нём так, словно он был красивой породистой собакой, модной брендовой сумкой или мощным спортивным автомобилем, который она решила во что бы то ни стало приобрести в свою обширную коллекцию, чтобы хвастаться перед подругами. Хато не знала и не могла знать ничего: ни о его всепоглощающей боли утраты, ни о его безграничной, граничащей с самоубийством преданности своим людям, ни о том, какой титанической ценой ему дается его обезоруживающая, детская улыбка. Она не знала ровным счетом ничего о том настоящем Манджиро, за которого Ада, не колеблясь ни секунды, была готова отдать собственную жизнь. Чувство глубокой, ядовитой, всепоглощающей и абсолютно разрушительной ревности смешалось в душе девушки с ледяным презрением. Необъяснимая, почти осязаемая тьма заливала ей глаза, заставляя сердце биться в неровном, рваном ритме.       «Он вчера поцеловал меня, ебанутая, — злорадно, но с оттенком неизбывной боли пронеслось в голове Ады. — Он вжимался в меня, задыхаясь от отчаяния и одиночества, ища хоть какого-то спасения от своего личного ада, а ты, пустышка, хочешь сделать из него очередную забавную игрушку, чтобы потешить свое эго». Уэно медленно, грациозно, словно тигрица перед решающим броском, поставила чашку на блюдце. Звук соприкосновения фарфора о фарфор прозвучал в напряженной тишине как предупредительный выстрел в воздух. Она чуть склонила голову набок, и из-под упавшей на глаза тяжёлой чёлки блеснул пугающий, кроваво-рубиновый, инфернальный взгляд истинной «Ледяной Принцессы Уэно», пробирающий до самого костного мозга.       — Знаешь, Руми... — голос брюнетки стал тихим, обманчиво бархатным, но в его глубинах лязгнула такая безжалостная, ледяная сталь, что сводная сестра невольно инстинктивно вжалась в спинку стула.       — На твоём месте я бы сто раз подумала, прежде чем начинать игры с дикими, неприрученными зверями. Ты по глупости думаешь, что сможешь посадить его на золотую цепь и заставить плясать под твою дудку, но такие, как Манджиро Сано, не становятся ручными. Никогда. Если ты, самонадеянная дура, попытаешься влезть на его личную территорию и посягнуть на его свободу, он просто, не задумываясь, перегрызет тебе горло. И поверь, никакие связи нашей могущественной матушки тебя в этом случае не спасут. Руми заметно побледнела, её надменная, победная ухмылка сползла с лица, словно смытая волной осознания реальной угрозы. Она ожидала чего угодно — девичьей поддержки, зависти, может быть, даже скуки, — но столкнулась с абсолютной, давящей, физически ощутимой угрозой, истинную, глубинную причину которой она даже не могла осознать своим примитивным умом. Ада не просто защищала некоего абстрактного лидера уличной банды — она яростно, на грани безумия защищала своё. И горе тому, кто посмеет встать между ней и её Непобедимым. Слова Ады, пропитанные ледяной, первобытной угрозой и обещанием мучительной смерти, повисли в разреженном воздухе фешенебельного кафе, словно отточенная, занесенная над беззащитной шеей гильотина. Любой нормальный, психически здоровый человек после такого убийственного, парализующего волю взгляда вжался бы в кресло и поспешил бы ретироваться, забыв о гордости и амбициях. Но Руми, в чьих жилах текла столь же ядовитая, холодная и расчетливая кровь клана Хато, не привыкла отступать, едва столкнувшись с сопротивлением. Она быстро, усилиями воли, взяла себя в руки. Её губы дрогнули, и она с огромным трудом натянула на лицо приторную, пластиковую, совершенно фальшивую улыбку. Розовые глаза Руми подозрительно сузились в хищном прищуре; она слегка подалась вперед, словно опытный следователь, пытающийся препарировать уклончивого свидетеля:       — Надо же, какая пламенная речь и неподдельная экспрессия, — протянула она с фальшивой легкостью, за которой сквозила напряженная работа мысли. — А ты-то сама откуда так хорошо знаешь, какой он на самом деле? Вы что, знакомы лично? Этот прямой, бьющий точно в цель, словно отравленный дротик, вопрос на долю секунды застал девушку врасплох. Гениальный стратег, способный просчитывать партии на сто ходов вперед, едва заметно опешила. Её плечи напряглись, а внутри все похолодело от леденящей мысли, что её блестяще выстроенное и тщательно оберегаемое прикрытие может разрушиться, словно карточный домик, из-за банальной, глупой женской перепалки со сводной сестрой.       — Мы не знакомы, — ледяным тоном, чеканя каждое слово, словно забивая гвозди, отрезала Ада, молниеносно возвращая себе контроль и самообладание.       — Но я, в отличие от тебя, систематически читаю аналитические и криминальные сводки и прекрасно знаю, по каким жестким законам живут и работают самые опасные уличные банды. Майки — абсолютно не тот человек, с которым можно играть в дешевые светские романы, не опасаясь при этом за последствия. Руми, услышав это холодное, рассудочное объяснение, заметно расслабилась и откинулась назад. Она прикрыла рот изящной ладонью с идеальным, баснословно дорогим маникюром и тихо, по-девичьи мелодично хихикнула, словно услышала невероятно забавную шутку.       — Ой, только не надо меня смешить, дорогая сестрёнка. Сводки она читает, — Руми пренебрежительно отмахнулась от неё, всем своим видом демонстрируя абсолютное превосходство и уверенность в себе.       — Я лично ничего не боюсь. И уж поверь, если этот твой пресловутый «дикий зверь» по глупости решит оскалить на меня зубы, я вполне смогу постоять за себя. Я, знаешь ли, сама весьма и весьма неплохо ножками машу. Недаром в детстве до седых волос изводила с десяток лучших тренеров по боевым единоборствам. Она самодовольно откинулась на мягкую спинку кресла, закидывая ногу на ногу и сверкая дорогими туфлями. В её глазах горел непреклонный, алчный, не терпящий возражений огонек.       — Я не стану отступать и отрекаться от своих намерений только потому, что ты начиталась каких-то страшных газетных историй, — безапелляционно, не терпящим возражений тоном заявила она, скрестив руки на груди.       — Я буду его добиваться методично и неотступно. Подчинить себе лидера Тосвы — это ведь не просто удовлетворение личного любопытства. Это означает получить практически полный контроль над огромной, мобильной теневой армией, которая заточена под уличную войну. Это невероятно выгодный, стратегический союз для укрепления позиций нашего клана. Ну а то, что он при всем при этом такой дикий, горячий и просто дьявольски привлекательный... что ж, это просто очень и очень приятный бонус. Слово «бонус» стало той самой последней каплей, которая сломала хребет самоконтролю Ады. Она даже не заметила тот микроскопический момент, когда её пальцы мёртвой, стальной хваткой впились в тонкие, хрупкие стенки фарфоровой чашки с остатками недопитого кофе. В её голове, пульсируя кровью, билась лишь одна яростная мысль: эта напудренная, пустая фарфоровая кукла всерьёз, на полном серьезе собирается использовать Манджиро в своих грязных целях. Собирается превратить его в бездушный инструмент для обогащения клана, цинично сыграть на его глубочайших душевных травмах и боли ради извлечения выгоды. Руми откровенно, ничуть не стесняясь, посягала на собственность Ады. Эта Хато хотела отнять его, забрать себе, даже не представляя, с какой бездной она осмелилась играть.

ХРУСТЬ.

Звук лопнувшего и разлетающегося фарфора был на удивление тихим, почти интимным, но в наэлектризованной, душной атмосфере за их столиком он прозвучал оглушительно, словно громовой раскат. Дорогая, изящная чашка, произведение искусства, не выдержала нечеловеческого, запредельного давления сжавшейся ладони. Она взорвалась прямо в руке Уэно, разлетаясь на множество острых, как хирургические скальпели, осколков. Осколки глубоко, с отвратительным влажным хрустом врезались в нежную, тонкую кожу её ладони. Горячий, почти обжигающий чёрный кофе выплеснулся на блюдце и белоснежную скатерть, мгновенно смешиваясь с чем-то куда более тёмным, густым и пугающим. Ада медленно, с каким-то садистским наслаждением сжала израненную ладонь в кулак, заставляя осколки войти в плоть ещё глубже. Ярко-алая, артериальная кровь тотчас же обильными, тяжёлыми каплями проступила между её сжатых пальцев, побежала извилистыми ручейками по тыльной стороне ладони, заскользила вниз по бледному запястью и, пачкая манжету дорогого бордового топа, устремилась к локтю, срываясь на пол темными кляксами. Но брюнетка даже не поморщилась. Она не издала ни звука. Физическая боль была ничтожной, ничего не значащей мелочью по сравнению с тем абсолютно тёмным, первобытным, клокочущим бешенством, что сейчас затапливало её разум до краев. Она медленно, театрально подняла голову. На её побелевших губах расцвела пугающая, абсолютно холодная и отстраненная, совершенно безумная улыбка. Тёмно-красные глаза сверкнули таким инфернальным, потусторонним светом, от которого у любого смертного, будь на месте Руми кто-то другой, кровь застыла бы в жилах. Сейчас перед Хато сидела не сдержанная наследница клана, а истинный «Монстр Уэно», сорвавшийся с цепи, готовый рвать плоть зубами, не зная пощады. Ада, не убирая этой леденящей душу улыбки, грубо, до крови прикусила собственную нижнюю губу зубами, отчаянным усилием воли пытаясь вернуть контроль над здравым рассудком и не прикончить сестру прямо здесь, на глазах у изумленной публики.       — Ну... попробуй, — прошептала она невероятно тихим, интимным, бархатным голосом, в котором, однако, клокотала бездна и звенело обещание мучительной смерти.       — Честно говоря, просто посмотреть со стороны на то, как он сломает тебя пополам, словно сухую ветку, будет интересно и занимательно даже мне... Внезапно накаленную до предела, звенящую тишину их столика разорвал инородный, чуждый звук. Из-за соседнего столика, отделенного от них пышной декоративной пальмой в кадке, раздался громкий, отчаянно-испуганный, судорожный возглас: «Ик!». Следом за ним последовал панический, нервный шелест газетной бумаги. Руми, чьё лицо в этот момент стало белее самой дорогой меловой бумаги при виде моря крови и этой леденящей кровь садистской улыбки сестры, не могла вымолвить ни слова. У неё буквально пропал дар речи. Уэно же, на долю секунды вынырнув из своего кровожадного, багрового транса, раздраженно скосила рубиновые глаза в сторону источника шума. Её взгляд сфокусировался на дальнем соседнем столике, скрытом за листьями пальмы. Там, вжавшись в кожаное кресло так сильно, словно пытался слиться с молекулярной структурой обивки, сидел Ханагаки Такемичи. Увидев, что смертоносный, гипнотический взгляд брюнетки — которую он до дрожи в коленях знал как того самого непредсказуемого «монстра из будущего», да еще и в её пугающем истинном, женском обличии — устремлен прямо на него, бедный Такемичи побледнел до состояния синевы. Его руки затряслись так крупно и сильно, что свежий утренний выпуск газеты, который он тщетно держал перед собой, изображая чтение, заходил ходуном. В приступе абсолютной, животной, неконтролируемой паники Ханагаки не нашел ничего лучше, чем просто... натянуть эту самую газету себе на голову. Он соорудил из неё импровизированный бумажный шалаш, накрывшись с головой и искренне, по-детски надеясь, что если он никого не видит, то и его, по закону подлости, тоже никто не заметит. Ада медленно, недоуменно моргнула. Кровожадное безумие в её глазах сменилось полнейшим, искренним недоумением, смешанным с раздражением. Она нахмурила идеальные брови, глядя на дрожащий бумажный домик, из-под которого в разные стороны забавно торчали светлые вихры волос.       «Какого хрена этот плаксивый, никчемный путешественник во времени вообще тут забыл? Он что, целенаправленно следил за мной? Или за Руми? Или мы просто по идиотскому стечению обстоятельств случайно выбрали одно и то же кафе для своих шпионских игр и выяснения отношений?» — мысли в голове девушки закрутились с ураганной скоростью. Комичность и абсурдность сложившейся ситуации были настолько вселенскими, что весь её испепеляющий гнев куда-то улетучился, оставив после себя лишь горьковатое послевкусие усталой обреченности. Она тяжело, устало вздохнула и медленно перевела тяжёлый взгляд обратно на Руми. Сводная сестра сидела совершенно неподвижно, словно окаменев. Её широко распахнутые, подведенные тушью глаза были прикованы к искалеченной, обильно кровоточащей руке Ады, с которой тяжёлые, густые красные капли с тихим, размеренным стуком падали на дорогой деревянный пол кафе, собираясь в небольшую лужицу. Хато молчала мучительно долго, и это молчание было красноречивее любых слов. Вся её прежняя надменность, бравада и чувство превосходства испарились без следа, уступив место настоящему, глубинному, первобытному страху перед существом, которое даже не моргнуло, проткнув собственную руку насквозь острыми осколками. Ада опустила взгляд на свою истекающую кровью ладонь, затем снова на белую как полотно сестру. Мышцы на её лице едва заметно дрогнули, и она, словно по щелчку невидимого переключателя, натянула на себя абсолютно непринужденную, беззаботную светскую улыбку.       — О боже мой, какая досадная неприятность, — вздохнула девушка нарочито капризным, почти невинным тоном, изящным, скупым движением стряхивая крупные, окровавленные осколки фарфора прямо на испорченную скатерть.       — Какие же всё-таки чудовищно хрупкие и ненадежные чашечки подают в этом некогда приличном заведении. Просто ужас. Сплошное разочарование. Ты не находишь? Руми вздрогнула всем телом, словно от хлесткой, звонкой пощечины, и наконец-то вынырнула из парализующего оцепенения, в которое её погрузило леденящее душу зрелище. Тот первичный, животный, стеклянный ужас, плескавшийся в её расширенных зрачках, медленно, неохотно отступил, уступив место сложному, многокомпонентному коктейлю из глубокой задумчивости, острой, словно бритва, настороженности и тщательно скрываемого страха. Она судорожно сглотнула вязкую, горьковатую слюну, предпринимая героическую, но откровенно жалкую попытку вернуть своему хорошенькому лицу привычное, надменное выражение абсолютного превосходства, однако результат был плачевен — маска дала трещину. Переведя завороженный, полный суеверного трепета взгляд с окровавленных, покрытых алыми разводами пальцев Уэно на усыпавшие скатерть останки разбитой чашки, сводная сестра нервно, судорожным жестом поправила выбившуюся белоснежную прядь волос, которая прилипла к взмокшему от напряжения виску.       — Да... — голос Хато предательски дрогнул, сорвавшись на едва заметную, но унизительную фальшивую ноту, однако она заставила себя прочистить пересохшее горло и продолжить с напускной, совершенно ненатуральной светской непринужденностью, за которой явственно сквозила паника.       — Совершенно отвратительное, удручающее качество посуды. Определенно, матушке стоит впредь более придирчиво пересматривать список заведений, которые она столь опрометчиво рекомендует для дипломатических встреч. Слушай, у тебя... у тебя всё ещё идёт кровь. В моей сумочке есть бактерицидный пластырь и качественный антисептик премиум-класса, позволь мне хотя бы... Она неуверенно, почти робко потянулась к своей брендовой, баснословно дорогой сумке, жестом демонстрируя готовность оказать помощь, но Ада пресекла этот порыв, даже не дав ему оформиться во что-то конкретное. Один короткий, отрицательный, почти небрежный кивок головой — и рука Руми замерла на полпути.       — Не утруждай себя напрасно, — ледяным, не терпящим ни малейших возражений и обжалованию не подлежащим тоном отрезала наследница клана Уэно.       — Это всего лишь поверхностная царапина, не стоящая твоего драгоценного внимания. Говоря это, она извлекла из потайного кармана чёрных джинсов безукоризненно белоснежный, накрахмаленный носовой платок. С видом абсолютной, граничащей с пренебрежением невозмутимости Уэно небрежно, почти лениво обмотала им глубоко порезанную ладонь, скрывая от посторонних глаз уродливые багровые следы и все еще сочащуюся из ран кровь. Затем она грациозно, словно дирижируя невидимым оркестром, подняла здоровую руку и звонко, повелительно щелкнула пальцами, подзывая ближайшего официанта. Молодой человек, уже спешивший к их столику с дежурной, ничего не предвещающей улыбкой на устах, резко, будто вкопанный, затормозил, едва его взгляд наткнулся на залитую кровью скатерть, фарфоровые осколки на полу и зловещую лужицу у ног клиентки. В его глазах мелькнула самая настоящая паника, смешанная с ужасом, однако Ада в то же мгновение мастерски погасила свою давящую, удушающую мафиозную ауру, мгновенно переключившись в режим «безупречно вежливой, глубоко сожалеющей о случившемся посетительницы».       — Приношу вам свои самые глубочайшие и искренние извинения за доставленные неудобства и этот неприятный инцидент, — мягко, почти интимно произнесла девушка, и её голос прозвучал столь невинно, проникновенно и раскаянно, что Руми, наблюдавшая эту сцену, едва не поперхнулась воздухом от подобного контраста.       — Я проявила чудовищную, непростительную неловкость и случайно выронила чашку из рук. Пожалуйста, будьте так любезны, включите весь причиненный ущерб — включая испорченную скатерть и моральную компенсацию — в наш итоговый счёт. Свободной, здоровой рукой она тем временем элегантно достала из внутреннего, скрытого от глаз кармана своей кожаной куртки аккуратную пачку крупных купюр. Сумма, которую она с лёгким, небрежным стуком положила на стол, придавив её солонкой, по самым скромным подсчетам втрое превышала стоимость заказанного ими кофе, всех поданных десертов и самого дорогого дизайнерского фарфорового сервиза, имевшегося в этом заведении.       — Сдачи не нужно. И ещё раз примите мои извинения за этот досадный инцидент. Официант, ошарашенно и часто кивая головой, словно китайский болванчик, дрожащей рукой сгрёб щедрые чаевые и стремглав поспешил прочь за тряпкой и ведром, а Ада, плавно и величественно поднявшись из-за столика, накинула тяжёлую кожаную куртку на плечи. Руми, всё еще судорожно переваривая эти резкие, непредсказуемые перепады настроения своей сводной сестры — от кровожадного безумия до великосветского шарма, — поспешно встала следом, боясь оставаться за столом одна. Поправляя воротник куртки и расправляя складки, Уэно украдкой, сквозь густую, упавшую на глаза чёлку, метнула острый, как лезвие стилета, взгляд на соседний столик, предусмотрительно отделенный от них раскидистой тропической пальмой в массивной кадке. Там, в этом импровизированном укрытии, разворачивалась настоящая, достойная театральной сцены комедия абсурда. Ханагаки, видимо, наивно и опрометчиво решив, что кровавый инцидент с разбитой чашкой полностью и безоговорочно отвлек внимание страшной женщины-мафиози от его скромной, сжавшейся персоны, начал медленно, буквально миллиметр за миллиметром, опускать свою спасительную газету, за которой он так безуспешно прятался. Мятая бумага чуть сдвинулась вниз, дрожа в его трясущихся руках, и из-за её рваного края показался один-единственный, огромный, перепуганный до состояния животного ужаса настороженный голубой глаз, который лихорадочно сканировал окружающую обстановку в поисках угрозы. Такемичи, судя по выражению его лица, был свято, непоколебимо уверен в том, что он — абсолютный гений шпионажа, непризнанный мастер конспирации, и его бумажное укрытие безупречно и непроницаемо. Увидев этого нелепого, жалкого «Джеймса Бонда из трущоб района Сибуя», Ада просто не выдержала. Всё накопившееся за утро запредельное напряжение последних минут, испепеляющая ярость на наглую Руми и вопиющая, гротескная абсурдность всей ситуации смешались в единый, гремучий коктейль. Она прижала здоровую руку к лицу, уперев кончики большого и указательного пальцев в переносицу, и тихо, но отчетливо, не в силах сдерживаться, прыснула от смеха. Этот короткий, едва уловимый смешок непроизвольно вырвался из самой глубины её груди, пробив броню ледяного спокойствия. Она тут же молниеносно подобралась, мгновенно и безжалостно стирая со своего лица любые, даже малейшие следы неуместного веселья, и снова вернула себе безупречную, непроницаемую маску холодной, граничащей с вакуумом отстраненности.       «Господи, какой же он всё-таки безгранично, феноменально тупой, — мысленно, с оттенком почти умилительного отчаяния застонала девушка, чувствуя, как глубоко внутри неё просыпается абсолютно неконтролируемое, жгучее желание отвесить этому горе-путешественнику во времени звонкий подзатыльник. — Я слишком хорошо помню, как он бездарно выслеживал Майки и Дракена перед кровавой битвой с "Мёбиусом", бестолково прячась за жалкими фикусами в больничном коридоре. Видимо, волею насмешливой судьбы теперь настала и моя очередь быть объектом его топорной, комичной слежки. Решил выяснить, что будущая глава клана Уэно делает в центре Токио в компании сводной сестры? Ну уж нет, Ханагаки. Определенно нет. Я не позволю тебе и дальше путаться у меня под ногами и ломать мои планы». Мозг гениального стратега заработал с удвоенной, утроенной скоростью, просчитывая варианты. Ей требовалось немедленно выманить этого неуклюжего, вечно трясущегося щенка в какое-нибудь тихое, безлюдное место и лично, собственноручно поймать его за шкирку. Расставить все точки над «i», пока его безосновательная паранойя и идиотское геройство не разрушили всю выстроенную ею многоходовую комбинацию. А заодно... можно было изящно и цинично использовать Руми в качестве ничего не подозревающей приманки, живой наживки, убив одним выстрелом двух зайцев. Ада сладко, по-кошачьи грациозно потянулась, с наслаждением расправляя затекшие плечи, и плавно, словно хищница, развернулась всем корпусом к сводной сестре. В её рубиновых глазах заплясали опасные, лукавые, полные коварного замысла искорки. Она заговорила нарочито громче обычного, идеально рассчитывая акустику кафе так, чтобы каждое её слово, каждый слог, усиленный сводами помещения, был кристально четко донесен до столика за пальмой.       — Знаешь, дорогая Руми-чан... — протянула она тем самым бархатным, завораживающим, гипнотизирующим тоном, который не предвещал собеседнику ничего хорошего, но был полон самых сладких, манящих скрытых обещаний.       — Раз уж ты так неистово, так страстно рвёшься в теневой криминальный мир и так отчаянно, до одержимости хочешь найти заветный ключ к сердцу и вниманию Манджиро Сано... почему бы нам с тобой прямо сейчас не совершить небольшую, но крайне познавательную прогулку? Блондинка удивленно, часто-часто заморгала, и её розовые глаза хищно загорелись жадным, недоверчивым любопытством.       — Прогулку? О чём ты говоришь? Куда именно?       — В одно весьма атмосферное и интересующее тебя место, — Уэно загадочно, многообещающе улыбнулась, элегантно поправляя насквозь пропитавшийся кровью платок на раненой руке.       — Я знаю одну обширную, заброшенную территорию старых складских ангаров у грузового порта. Сегодня, в это самое время дня, там абсолютно точно никого не должно быть, никаких лишних глаз и ушей, но... именно этот безлюдный пустырь Токийская Свастика время от времени использует для проведения своих самых секретных, тайных сборов. Если ты действительно хочешь увидеть изнанку их мира и понять, чем на самом деле дышит твой драгоценный Непобедимый Майки, я могу лично, в частном порядке показать тебе это место. Но только при одном условии: если ты, принцесса, не боишься безнадежно испачкать свои дорогие, девственно-белые туфельки в вековой портовой пыли и ржавчине. Эффект, произведенный этой искусно брошенной приманкой, был мгновенным и, что самое приятное, двойным. Глаза Хато алчно, почти маниакально вспыхнули — она моментально, без малейших сомнений и тени подозрения, восприняла это приглашение как уникальный, посланный судьбой шанс доказать свою смелость сестре, утереть ей нос и физически подобраться как можно ближе к своей вожделенной, заветной цели. Она уже мысленно представляла свое триумфальное возвращение к матери с докладом о том, что она увидела логово Тосвы. Но куда более интересной и показательной была реакция, доносившаяся из-за пальмы. Газета в трясущихся руках Такемичи дернулась и затрепетала с такой силой, что едва не разорвалась пополам по центральному сгибу. Брюнетка буквально физически, натренированным чутьём хищника, могла ощутить, как у этого блондинистого шпиона-недоучки от нервного перенапряжения и паники в прямом смысле выросли локаторы-уши на макушке, чтобы не пропустить ни единого, даже самого незначительного слова.       «Она намеренно, специально ведет её прямо на склады Тосвы?! Но зачем?! Какова её истинная, скрытая цель?! Она хочет устроить там засаду на Майки-куна?! Или подставить его?! Я обязан во что бы то ни стало проследить за ними и предотвратить это ужасное будущее! Если Ада-сан и Руми-сан сплотятся и начнут действовать сообща, то в будущем Майки-кун неминуемо снова пойдёт по самой тёмной, разрушительной криминальной дорожке, уже ведомый и направляемый холодным, расчетливым голосом двух наследниц Уэно и Хато, а не голосом того же Кисаки! Я не могу этого допустить!» — панические, лихорадочные мысли Ханагаки, казалось, практически транслировались в эфир, словно радиосигнал, настолько громко и отчетливо они стучали в его висках. Он заглотил наживку целиком, вместе с крючком, леской, грузилом и поплавком, даже не попытавшись её распробовать. Красноглазая манипуляторша удовлетворенно, хищно растянула губы в довольной, поистине кошачьей, предвкушающей скорую расправу улыбке. Ловушка, расставленная с филигранной точностью, захлопнулась с металлическим лязгом.       — Ну так что, мы идём? Время не ждет, — коротко, но властно бросила она сестре.       — Разумеется, идём. Я готова, — с нескрываемым вызовом и вздернутым подбородком ответила Руми, полная решимости доказать, что она ничего не боится. Они синхронно, словно два боевых механизма, развернулись на каблуках и грациозной, уверенной походкой направились к выходу из кафе. Ада шла чуть впереди, цокая каблуками по мраморному полу и задавая темп. Она знала наверняка, абсолютно точно и без малейших сомнений: стоит им только завернуть за угол и скрыться из прямой видимости, как этот нелепый, дрожащий, словно осиновый лист, шпион с мятой газетой в потных ладонях послушно, словно привязанный, увяжется за ними следом. Прямиком в её цепкие, безжалостные руки. Охота официально началась, и жертва сама бежала в сторону охотника. Тёплый летний ветер, пропитанный едва уловимыми ароматами цветущих деревьев и раскалённого асфальта, овеял лица обеих девушек, едва они свернули с оживлённых, многолюдных центральных магистралей Токио и углубились в лабиринт более тихих, суровых индустриальных кварталов, ведущих прямиком к заброшенным портовым складам. Ритм их шагов, отбиваемый каблуками по потрескавшемуся асфальту, звучал как намеренно рассинхронизированная, тревожная музыка: резкий, нервозный, цокающий перестук изящных шпилек Руми вступал в выразительный контраст с мягкой, уверенной, почти кошачьей поступью тяжёлых, высоких каблуков Ады. Уэно двигалась с расслабленной, текучей грацией сытого хищника, совершающего моцион по собственной, давно изученной территории. Её руки были небрежно, почти лениво погружены в глубокие карманы чёрной кожаной куртки, а на чётко очерченных губах играла лёгкая, едва уловимая, но чрезвычайно красноречивая полуулыбка. И истинная, тщательно скрываемая причина этой загадочной улыбки сейчас двигалась — точнее будет сказать, позорно кралась — приблизительно метрах в тридцати позади них, отчаянно пытаясь оставаться незамеченной. Ханагаки в очередной раз превзошёл самого себя в том, что он, по-видимому, искренне считал высоким искусством шпионажа и скрытного наблюдения, а на деле являло собой уровень, достойный самых низкопробных, дешевых комедийных ситкомов. Ада, чьё острое, натренированное годами жестоких боёв периферийное зрение позволяло ей замечать малейшее движение в радиусе десятков метров, то и дело незаметно скашивала тёмно-красные глаза вбок и назад, с откровенным, почти коллекционерским наслаждением наблюдая за этим цирком одного-единственного актёра. Такемичи, свято уверовав в собственную невидимость, предпринимал отчаянные, уморительные попытки слиться с окружающим ландшафтом. Сначала он буквально вжался спиной в ярко-красный, сверкающий глянцем автомат по продаже газированных напитков, став похожим на неудачливого мима. Затем, смешно пригибаясь и передвигаясь короткими, паническими перебежками на полусогнутых ногах, метнулся за тощий, хлипкий фонарный столб, который позорно не скрывал даже половины его плеч и уж тем более — его торчащие во все стороны светлые вихры. Апофеозом его маскировочного гения стал момент, когда он, очутившись на абсолютно пустынной, открытой всем ветрам аллее, внезапно решил, что гениальным прикрытием будет сделать вид, будто он сосредоточенно и неторопливо завязывает шнурки. Глядя на эти отчаянные, обречённые на провал потуги остаться незамеченным, брюнетка чувствовала, как глубоко внутри неё, где-то под ледяной коркой самоконтроля, начинает клокотать и подниматься горячей волной самый настоящий, искренний смех. Ей приходилось прилагать колоссальные, почти героические усилия: делать глубокие, размеренные, медитативные вдохи, с силой кусать себя за внутреннюю сторону щёк, до боли прижимать язык к нёбу — всё, что угодно, лишь бы не согнуться пополам и не захохотать в голос, словно безумная, прямо посреди этой унылой, безлюдной улицы.       «Господи, Мичи, если бы от твоей хвалёной скрытности и шпионских навыков хоть на секунду зависела судьба всего этого бренного мира, мы бы все, без исключения, трагически и бесславно погибли ещё вчера во время обеда», — мысленно, с оттенком почти умилительного веселья констатировала она, чувствуя, как чудовищное, накопившееся за это безумное утро напряжение постепенно отпускает её сжатые стальной пружиной плечи. Однако просто идти молча и наслаждаться этим спектаклем было бы слишком скучно и непродуктивно. Изощрённый, тактический мозг гениального стратега, обожающего виртуозно играть на чужих нервах и дёргать за потаённые ниточки, за долю секунды выстроил идеальную, безупречную в своей жестокости комбинацию. Все элементы пазла сошлись идеально: Руми, вышагивавшая рядом, всё ещё отчаянно, но безуспешно пыталась вернуть себе пошатнувшийся образ надменной королевы после унизительного инцидента с разбитой чашкой; Такемичи же, крадущийся сзади, весь обратился в слух, напрягая каждый мускул, чтобы не пропустить ни единого слова из разговора двух, как он, видимо, полагал, «опаснейших криминальных злодеек». Ада, мгновенно оценив диспозицию, приняла решение убить одним выстрелом двух зайцев, не потратив при этом ни единого патрона. Цель номер один: вывести из хрупкого равновесия напыщенную сводную сестру, посмотреть на взрыв её эмоций — зрелище обещало быть весьма занятным. И цель номер два: окончательно и бесповоротно сломать неокрепшую психику несчастному путешественнику во времени, доведя его до состояния полного когнитивного диссонанса. Плавно, едва заметно сбавив шаг и поравнявшись с Хато, девушка чуть склонила голову в её сторону, сокращая дистанцию до почти интимной. Её голос намеренно упал на целую октаву, становясь низким, обволакивающим, бархатным и подозрительно заговорщическим, с легкой, дразнящей, интимной хрипотцой, обещающей нечто запретное.       — Знаешь, дорогая Руми-чан... — начала девушка, растягивая слова и делая вид, что она глубоко задумалась, размышляя вслух над некой сложной дилеммой.       — Я всё никак не могу перестать мысленно возвращаться к твоему грандиозному, амбициозному плану по тотальному завоеванию Непобедимого Майки. Ты так страстно и убеждённо говорила о полном контроле, о безоговорочной власти... Но ты ведь отдаёшь себе отчёт в том, что такие дикие, неприрученные псы никогда в жизни не подчиняются формальным приказам и светским условностям? Их можно по-настоящему приручить, подчинить своей воле только через самые базовые, низменные инстинкты. На самом фундаментальном, животном, первобытном уровне. Блондинка удивлённо, часто-часто заморгала, на мгновение совершенно сбитая с толку столь внезапной, резкой сменой темы и этим новым, интимным, опасным тоном, которого она за сестрой ранее не замечала.       — И к чему именно, позволь узнать, ты сейчас ведёшь? — настороженно, с растущим подозрением спросила она, нервным жестом поправляя ремешок дорогой сумочки на плече. Ада остановилась как вкопанная, резко, театрально повернулась к ней всем корпусом и сделала шаг вперёд, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство опешившей Руми. Её тёмно-красные, словно переспелые вишни, глаза опасно, предвкушающе блеснули из-под тяжёлой чёлки.       — Я веду к совершенно прямому и крайне важному для твоего будущего вопросу, сестрёнка, — Уэно сделала ещё полшага, вынуждая Хато слегка отклониться назад. — Скажи мне честно... насколько ты в принципе... опытна?       — Ч-что? Прости? — Хато опешила, её идеально выщипанные брови от удивления поползли вверх, а дыхание сбилось.       — В постели, Руми-чан. В вопросах физической близости и плотских утех, — абсолютно невозмутимо, с каменно-серьёзным, ничего не выражающим лицом, но с откровенно горящими дьявольским, садистским азартом глазами произнесла брюнетка, смакуя каждое слово.       — Посуди сама: Манджиро-кун — это же ходячий сгусток чистейшего адреналина, он буквально живёт кровью, жестокостью и перманентным насилием. Каждая его уличная драка — это танец на самой тонкой грани между жизнью и мучительной смертью. Неужели ты, с твоим светским воспитанием, искренне полагаешь, что такому парню нужен пресный, ванильный, до зубной боли скучный роман с банальными букетами роз и нежными, робкими поцелуями при луне? Это же смешно. Блондинка начала стремительно, катастрофически покрываться густым, пунцовым, лихорадочным румянцем, который начал заливать краской её щёки, шею и даже кончики ушей. Она судорожно открыла рот, чтобы выдать гневную отповедь и возмутиться подобной беспардонной прямолинейности, но Ада, не дав ей вставить и слова, продолжила своё безжалостное, наступательное движение, продолжая говорить нарочито громко и чётко, так, чтобы звук её голоса эхом разносился по всей пустынной улице и гарантированно достигал ушей того, кто прятался за фонарным столбом.       — Как ты вообще относишься к откровенной, ничем не прикрытой грубости? — девушка чуть понизила голос, делая его обволакивающим, заговорщическим и пугающе детальным.       — Сможешь ли ты выдержать его напор и не сломаться, если он, в порыве неуправляемой страсти, не станет с тобой церемониться? Если от переизбытка диких, животных эмоций он прижмёт тебя к стене с такой чудовищной, неконтролируемой силой, что у тебя предательски хрустнут рёбра? Ты морально готова к тому, что на твоей идеальной, холёной, фарфоровой коже останутся уродливые, багровые синяки от его жесткой, стальной хватки, которые ты не сможешь замазать ни одним, даже самым дорогим тональным кремом? А что насчёт укусов, глубоких, до капель крови, оставляющих рубцы? Ты когда-нибудь в своей скучной, стерильной жизни целовалась так, чтобы от острейшей нехватки кислорода у тебя беспросветно темнело в глазах, а твои губы буквально разрывались в мясо от чужой бешеной, необузданной, животной страсти? Хато резко, испуганно отшатнулась от неё, словно от прокажённой, её расширенные от шока глаза стали размером с десертные блюдца. От запредельного шока, жгучего смущения и праведного возмущения её лицо приобрело цвет переспелого помидора, став абсолютно пунцовым. Весь её старательно выстроенный образ роковой, умудрённой опытом львицы, опасной соблазнительницы, рассыпался в прах в одно мгновение — сейчас перед Адой стояла просто избалованная, капризная девчонка из высшего общества, которая, вне всяких сомнений, ни разу в своей жизни не сталкивалась с подобным запредельным уровнем грубой, физиологической откровенности.       — З-заткнись немедленно! Что за грязные, омерзительные пошлости ты несёшь прямо посреди улицы, ничуть не стесняясь?! — истерично, сорвавшись на фальцет, заверещала Руми, отчаянно заикаясь и судорожно оглядываясь по сторонам, проверяя, не слышал ли кто-нибудь из случайных прохожих этого позора. Она принялась судорожно обмахивать пылающее лицо ладонью, пытаясь хоть как-то сбить невыносимый жар, идущий от кожи.       — Я... я прекрасно знаю, как нужно обращаться с мужчинами! Я тебе не какая-то там наивная дурочка, я...       — Да неужели? Вот как? — Ада издевательски, с саркастическим прищуром изогнула бровь, скользя оценивающим, насмешливым взглядом по покрасневшей, взмокшей шее сестры.       — Судя по тому, как ты сейчас жалко заикаешься и краснеешь от простых, ничего не значащих слов, ты в слезах сбежишь в ту же секунду, как только он впервые, играючи, схватит тебя за волосы и дёрнет на себя. Чтобы удержать подле себя и удовлетворять Короля Тосвы, нужно самой быть конченой, порочной дьяволицей, Руми. Ты должна научиться любить боль так же самозабвенно и глубоко, как ты любишь власть и контроль. Так что ответь мне честно, сестрёнка... ты глотаешь или предпочитаешь...       — Ада!!! Хватит!!! — в полнейшем, безысходном отчаянии, на грани истерики завизжала блондинка, зажимая уши ладонями и готовая в прямом смысле слова провалиться сквозь асфальт от невыносимого, испепеляющего стыда. Но наиболее комичная и ценная для Ады часть представления разворачивалась не здесь. Уэно, наслаждаясь произведённым на сестру эффектом, едва заметно, молниеносно скосила рубиновый глаз в сторону старой, давно не работающей телефонной будки, сиротливо стоявшей неподалёку. Там, в своём укрытии, разворачивалась самая настоящая гуманитарная катастрофа. Ханагаки, который, повинуясь своему геройскому, но крайне глупому порыву, подкрался максимально близко, чтобы подслушать «коварные, злодейские планы двух преступниц», услышал абсолютно всё. От первого до последнего слова этого возмутительно откровенного, запредельно интимного, до одури смущающего монолога. Его подростковый, неокрепший, девственно-чистый и неподготовленный к таким нагрузкам мозг попросту не выдержал одномоментно обрушившегося на него колоссального объёма шокирующей, откровенной информации о Майки, оставляемых на коже синяках, укусах до крови, разрываемых в мясо губах и специфических постельных предпочтениях. Лицо Такемичи вспыхнуло столь ярким, ядерным багрянцем, что, казалось, оно могло бы в одиночку заменить светофор на самом оживлённом перекрёстке города. Из его покрасневших ушей, казалось, буквально повалил воображаемый пар, как у перегревшегося механизма. Он застыл соляным столбом с широко открытым, отвисшим ртом, а его глаза безумно, хаотично вращались в орбитах. От фатального переизбытка сенсорных и моральных перегрузок Такемичи полностью утратил контроль над вестибулярным аппаратом. Он неловко, заплетающимися ногами попятился, споткнулся о собственную ногу, взмахнул руками в тщетной попытке поймать ускользающее равновесие и с громким, жалобным, полным отчаяния воплем «Ой-е-е-е-ей!» с треском и грохотом рухнул спиной прямо в густые, пыльные, но пружинистые кусты декоративного самшита, задрав ноги в нелепых, стоптанных кроссовках к равнодушному токийскому небу. Кусты отозвались громким, возмущённым шелестом и треском веток, надёжно, хоть и ненадолго, погребая под собой поверженного, морально уничтоженного шпиона. В этот момент Уэно осознала, что больше не может терпеть ни секунды. Она резко отвернулась от продолжавшей что-то возмущённо, сбивчиво бормотать Руми, уткнулась лицом в высокий, жёсткий воротник своей кожаной куртки и беззвучно, истерически, конвульсивно затряслась от приступа самого настоящего гомерического хохота. У неё на глазах выступили обильные слёзы чистого, незамутнённого веселья. Картина, открывшаяся её внутреннему взору, была поистине божественной, достойной кисти великих карикатуристов: надменная светская львица, готовая сгореть от стыда и ярости прямо посреди улицы, и незадачливый путешественник во времени, позорно улетевший в кусты от острой передозировки интимными подробностями. Красноглазая сделала пару пружинистых, танцующих шагов вперёд, пытаясь взять себя в руки, но гротескная комичность ситуации в очередной раз оказалась сильнее её хвалёного, легендарного, железобетонного самоконтроля стратега. Сначала из её груди вырвался странный, сдавленный, фыркающий звук, похожий на звук закипающего чайника. Затем её хрупкие, но сильные плечи, обтянутые чёрной кожей, мелко и часто затряслись, и, наконец, та самая пресловутая плотина самоконтроля рухнула окончательно и бесповоротно, не выдержав напора эмоций. Ада остановилась прямо посреди пустынной улицы, резко, порывисто запрокинула голову к бледному, выцветшему токийскому небу и разразилась абсолютно искренним, громким, заливистым, переливчатым хохотом, разнесшимся эхом по всей округе. Она смеялась так звонко, заразительно и беззаботно, что редкие случайные прохожие на противоположной стороне улицы начали удивлённо и опасливо оборачиваться на странную девушку в чёрной куртке, а целая стайка воробьёв, до того мирно дремавших на ближайшем фонарном столбе, с громким, возмущённым чириканьем и хлопаньем крыльев сорвалась в воздух и улетела прочь. Это был отнюдь не пугающий, леденящий кровь смех хладнокровной мафиози, привыкшей к пыткам, а чистый, незамутнённый, почти детский восторг девчонки, чья дерзкая, возмутительная хулиганская шалость удалась на двести процентов. Ей было до безумия весело и забавно эпатировать и вгонять в краску неокрепший подростковый мозг двух человек разом. И пусть физическому телу Ады сейчас было всего пятнадцать лет, никто из присутствующих не мог и догадываться, что душе Влады, закалённой в иных мирах, уже давным-давно перевалило за четверть века и что подобные пошлые, откровенные речи она могла произносить абсолютно спокойно, без тени смущения, как профессор, читающий лекцию по анатомии. Руми, которая до этого самого момента судорожно пыталась восстановить сбившееся дыхание и по крупицам собрать рассыпавшиеся остатки своего поруганного, растоптанного светского достоинства, замерла как вкопанная, словно громом поражённая. Осознание того, что над ней не просто подшучивали, а виртуозно, расчётливо, жестоко и безжалостно издевались, ударило её наотмашь, словно физическая, хлёсткая пощёчина. Её лицо, и без того красное, мгновенно пошло отвратительными, некрасивыми пунцовыми пятнами ярости, а изящные кулачки сжались до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в ладони.       — Ты... Ты просто сумасшедшая! Ненормальная садистка! — пронзительно, истерично завизжала она, окончательно и бесповоротно теряя весь свой светский лоск, глянец и маску надменной, неприступной королевы.       — Какого чёрта, Ада?! Что, скажи на милость, смешного в том, чтобы нести такой омерзительный, грязный, извращённый бред прямо посреди общественного места?! Ты специально, намеренно позоришь меня перед всеми?! Да ты просто клинически больная, бессердечная садистка, получающая удовольствие от чужого унижения! Ада, всё ещё сотрясаясь от приступов смеха и держась одной рукой за живот, другой выставила перед собой раскрытую ладонь в примирительном, по-детски беззащитном и забавном жесте. Она начала легкомысленно, почти танцуя, перекатываться с пятки на носок, всем своим видом изображая искреннее раскаяние, в истинность которого, впрочем, не поверил бы и самый наивный младенец. В это мгновение от её пугающей, давящей ауры «Ледяной Принцессы», которой боялись целые синдикаты, не осталось и следа.       — Да ла-а-а-адно тебе, сестрёнка, не кипятись ты так! — весело, с дразнящей, подкалывающей интонацией протянула Уэно, здоровой рукой утирая обильно выступившие на глазах слёзы чистого веселья.       — Ну я же пошутила, всего лишь пошутила! Чего ты так мгновенно завелась, словно старая, бракованная бензопила? Мне просто стало до зубовного скрежета скучно идти в этой унылой, гробовой тишине, вот я и решила немного разрядить эту тоскливую обстановку! А твоя реакция — это же просто шедевр, честное слово, тебе бы в театре абсурда играть главные роли, билеты бы на ура расходились! Но Хато в этот момент было совершенно не до шуток и не до театра. Оскорблённая до самой глубины своей мелкой, эгоистичной души, она грозно, с перекошенным от гнева лицом надвинулась на всё ещё смеющуюся Аду, яростно, с недвусмысленной угрозой тыча в её сторону указательным пальцем с безупречным, острым, как стилет, маникюром.       — Разрядить обстановку?! — задыхаясь от возмущения и избытка адреналина, визжала блондинка. — Да ты ведёшь себя как портовый грузчик после получки, а не как наследница уважаемого и древнего клана! У тебя полностью отсутствуют даже зачатки воспитания и манер! Если бы наша матушка хоть краем уха услышала, какими грязными, пошлыми, отвратительными словами ты тут кидаешься, она бы со стыда сгорела прямо на месте, не выдержав такого позора! Ты не имеешь никакого морального права так цинично и безжалостно со мной разговаривать! Ты просто неотёсанная дикарка, позорящая нашу фамилию! Пока Руми яростно распалялась всё больше и больше, читая длинную, путанную, брызжущую слюной гневную нотацию о морали, высоком этикете и правильном воспитании, в нескольких метрах позади них, в густых, пострадавших декоративных кустах самшита, происходило активное, судорожное шевеление. Ханагаки, чьё бедное, многострадальное сердце ещё минуту назад было буквально готово остановиться навсегда от передозировки непрошенным интимным шок-контентом, отчётливо, словно глоток свежего воздуха, расслышал спасительное, заветное слово «пошутила». Он судорожно, с громким, облегчённым присвистом выдохнул, чувствуя, как унизительная, лихорадочная краска невыносимого стыда медленно, неохотно сползает с его лица, уступая место бесконечному, сладостному, всепоглощающему облегчению. Оказывается, эти страшные, опасные якудза просто так, своеобразно шутят! Кряхтя, ойкая от боли в ушибленной спине и отплёвываясь от мелких, прилипших к языку зелёных листочков, Такемичи начал кое-как, с огромным трудом подниматься на ноги, стараясь делать это максимально бесшумно, чтобы не дай бог снова не привлечь к своей жалкой персоне внимание двух хищниц. Его кроссовки предательски скользили по влажной, рыхлой земле клумбы, в его светлых, взъерошенных волосах застряли сухие веточки и целые пучки травы, а его любимая, верная маскировочная газета была безнадёжно, чудовищно измята, порвана и испачкана в земле. Осторожно, с бесконечной опаской высунув кончик носа из-за своего колючего, спасительного укрытия, Такемичи бросил взгляд на Аду. Сейчас она — разрумянившаяся, искренне смеющаяся, беззаботно перекатывающаяся с пятки на носок и легко, с юмором отшучивающаяся от злой, багровой от ярости Руми — казалась ему самым обычным, весёлым, беззаботным подростком. Никаких кровавых разборок, никаких леденящих душу угроз, никакой давящей, тёмной ауры — просто юная девчонка, которая по-сестрински подколола и довела свою сестру до белого каления. Но Ханагаки-то доподлинно, на своей шкуре знал горькую, пугающую правду, скрывающуюся за этой милой улыбкой.       «А ведь когда мы с ней впервые столкнулись лицом к лицу тогда, в том полутёмном, грязном переулке...» — вихрем пронеслось в воспалённом, перегруженном мозгу блондина, пока он заворожённо, как кролик на удава, наблюдал за беззаботно смеющейся Адой. Его память услужливо и в мельчайших деталях восстановила ту сцену: как она нарочито мягко, по-доброму помогла ему подняться с асфальта, как ласково, матерински улыбалась, как тепло, почти интимно трепала его по растрёпанным волосам, называя при этом «милым, доверчивым щеночком». Он вспомнил, как сам, дурак, тогда наивно подумал, что она невероятно невинная, светлая и внутренне добрая девушка, ставшая заложницей обстоятельств, и искренне недоумевал, как такое чистое создание могло превратиться в безжалостное, кровавое чудовище из будущего. Какая же это была грандиозная, опасная, всеобъемлющая иллюзия! Как жестоко и умело она его обманула, сыграв свою роль! Такемичи нервно, судорожно сглотнул вязкую слюну, инстинктивно прижимая к бешено колотящемуся сердцу измятую, рваную газету, словно это был его последний спасательный круг посреди бушующего, безумного океана.       «Я так и знал с самого начала... — в панике, но одновременно с глубочайшим, суеверным трепетом и невольным восхищением подумал он, впиваясь взглядом в её гибкую фигуру. — Я с самого первого момента нашего знакомства знал, что не зря, ох не зря именно она станет будущей безжалостной, железной наследницей кровавого клана Уэно! В одну секунду, по щелчку пальцев, она — милый, пушистый ангел с невинной улыбкой; в другую — безжалостный, хладнокровный монстр, готовый без колебаний рвать врагов на куски голыми руками, не моргнув и глазом; а в третью — коварная, расчётливая дьяволица с таким извращённым, садистским чувством юмора, от которого можно в обморок упасть с сердечным приступом! Она виртуозно, как опытный кукловод, играет людьми, словно дешёвыми шахматными фигурами, не имеющими своей воли... У неё несколько совершенно разных, неуловимых лиц, и каждое из них абсолютно настоящее! Как прикажете понять, где же истинная она?! Майки-кун... во что же ты, друг, ввязался, так безрассудно связавшись с этим непредсказуемым, смертоносным ураганом по имени Ада Уэно?!» Уэно, наконец, сумела усилием воли подавить последние, затухающие волны душившего её хохота. Вытерев предательски выступившую в уголке глаза крошечную слезинку тыльной стороной ладони, она с нескрываемым, почти гедонистическим наслаждением глубоко вдохнула тёплый, чуть пряный летний воздух, пахнущий разогретым асфальтом и близким морем. Вся её давящая, гипнотическая, пробирающая до костей пугающая аура, ещё недавно заставлявшая дрожать даже видавших виды бойцов, рассеялась в одно мгновение без следа, оставив после себя лишь издевательски-расслабленную, вальяжную девчонку-подростка, которой откровенно, до мурашек нравилось методично доводить людей до белого каления и наслаждаться их реакцией.       — Ой, да расслабься ты, Руми, не кипятись понапрасну, — Ада лениво, почти пренебрежительно махнула рукой, глядя на стоящую напротив пунцовую, взлохмаченную и тяжело дышащую от гнева сестру.       — Ты, по-моему, слишком много на себя берёшь, причём в совершенно безнадёжном предприятии. Да и не только на себя, если уж быть до конца откровенной. Ты вообще когда-нибудь видела Манджиро по-настоящему, в его естественной среде обитания? Этот парень целиком и полностью живёт в своём собственном, герметично закрытом от посторонних мире, в котором существуют только две по-настоящему святые, незыблемые вещи: его обожаемая, непобедимая Токийская Свастика и его любимый, вылизанный до зеркального блеска байк «Бабу». Ему, по большому счёту, вообще крайне редко кто может по-настоящему понравиться в романтическом плане. Я иногда всерьёз начинаю подозревать, что у него вместо горячего, бьющегося сердца — мощный, безотказный карбюратор, работающий на высокооктановом адреналине и крови врагов. Брюнетка сделала небрежный, плавный шаг назад, засунула большие пальцы рук в передние карманы своих стильных чёрных джинсов и, хитро, по-кошачьи прищурившись, добавила с абсолютно невинным, ангельским выражением лица, за которым, однако, явственно сквозил глубочайший, ядовитый подтекст:       — Честно говоря, сестрёнка, глядя на то, с какой поистине религиозной страстью и благоговением он разглядывает двигатели внутреннего сгорания, и на то, как он постоянно, практически не разжимая рук, виснет на шее у Рюгуджи Кена... я бы, положа руку на сердце, скорее поставила всё своё будущее наследство и контрольный пакет акций клана на то, что он в итоге окажется геем, чем на то, что он добровольно и осознанно выберет себе в постоянные спутницы истеричную, вечно орущую на ультразвуке, вспыльчивую фурию вроде тебя. Без обид, дорогая моя сестрёнка, но конкуренцию с Дракеном ты не потянешь при всём своём желании. У него и татуировка на порядок круче, и харизма, и рост вполне подходящий для того, чтобы быть с Майки на одном уровне глаз, а не снизу вверх, как ты. Эти безжалостные, точно рассчитанные слова стали тем самым критическим детонатором, который снёс последние предохранители. Лицо Хато, и без того пунцовое от возмущения и физической нагрузки, мгновенно приобрело насыщенный оттенок переспелой, готовой лопнуть вишни. Её тонкие, аристократичные, идеально вылепленные черты исказила гримаса абсолютной, неконтролируемой, всепоглощающей ярости, совершенно лишившая её какой-либо привлекательности. Глаза сузились до двух пылающих щёлочек, а из глубины груди вырвался звук, подозрительно напоминающий пронзительный свист закипающего до предела чайника, оставленного на плите.       — Да как ты только смеешь такое говорить мне в лицо?! — пронзительно, практически на недоступном человеческому уху ультразвуке завизжала блондинка, молниеносно сорвавшись с места. С пренебрежением отбросив в сторону свою дизайнерскую сумочку стоимостью в несколько тысяч долларов — вещь, за которой она обычно следила трепетнее, чем за собственным здоровьем, — она буквально затопала изящными каблуками по пыльному асфальту, словно капризный, избалованный ребёнок, закатывающий истерику в дорогом магазине игрушек.       — Ах ты грязная, невоспитанная дрянь! Я тебе сейчас сотру эту наглую, самодовольную улыбочку с твоего лица вместе с кожей! С истошным, пронзительным боевым кличем, больше напоминающим визг разъярённой фурии, Руми бросилась на сестру, перейдя от слов к физическому нападению. Первые несколько секунд это выглядело абсолютно нелепо и даже комично, представляя собой классическую, стереотипную женскую драку из дешёвых телесериалов. Хато отчаянно, но совершенно бессистемно размахивала обеими руками, словно голландская ветряная мельница, попавшая в эпицентр урагана, пытаясь то ли мёртвой хваткой вцепиться Уэно в её короткие чёрные волосы, то ли глубоко, до крови расцарапать ей лицо своими идеально отточенными, острыми, как стилеты, длинными ногтями. Ада на мгновение удивлённо, почти комично распахнула глаза, но уже в следующую секунду звонко, заливисто захихикала, искренне наслаждаясь этим взрывом эмоций.       — Воу-воу, полегче, разбушевавшаяся тигрица! Осторожнее, ты же так весь свой драгоценный, баснословно дорогой маникюр испортишь, он же тебе ещё для завоевания королей пригодится! — откровенно смеялась она, грациозно, словно исполняя отрепетированный танец, уклоняясь от хаотичных, размашистых взмахов сестры. Красноглазая поначалу даже не удосужилась вынуть руки из карманов джинсов, демонстрируя этим полное, абсолютное пренебрежение к атакующему потенциалу противницы. Она просто лениво покачивалась корпусом влево-вправо, совершая минималистичные, текучие движения, и наманикюренные ногти Руми с громким, злобным свистом рассекали лишь пустоту в каких-то жалких миллиметрах от её невозмутимого лица. Но внезапно этот хаотичный, истеричный шторм прекратился. Древние гены безжалостного клана Хато и годы изнурительных, элитных тренировок, о которых Руми столь хвастливо упоминала в кафе, наконец-то дали о себе знать, взяв верх над слепой яростью. Мгновенно осознав, что глупой, бессистемной истерикой и размахиванием руками эту скользкую сестру не достать, розовоглазая резко, словно по команде, замолчала, её блуждающий взгляд мгновенно сфокусировался, приобрёл остроту и холод, а боевая стойка кардинально, профессионально изменилась. Очередной удар, который она нанесла, был уже не жалкой, женской пощёчиной. Это был жёсткий, профессиональный, поставленный годами тренировок резкий джеб правой, нацеленный точно в челюсть, за которым последовал молниеносный, хлёсткий, как удар бича, удар ногой с полного разворота, целивший Аде точно в незащищённые рёбра. Вжух! — воздух со свистом рассёкся от резкого движения. Ада, мгновенно оценив возросший уровень угрозы, едва успела в последний момент выдернуть руки из карманов и поставить жёсткий, непробиваемый блок скрещёнными предплечьями, принимая на себя сокрушительный удар ноги, усиленный инерцией разворота. Сила удара оказалась на удивление приличной, достойной уважения — Уэно даже заставило непроизвольно сделать короткий, сбитый полшага назад, чтобы полностью погасить импульс. Каблук-шпилька Руми звонко, словно выстрел, щёлкнул по жёсткой коже её куртки.       — Ого! А вот это уже интересно! — с нотками искреннего, неподдельного восхищения протянула Ада, и её тёмно-красные глаза вспыхнули и загорелись давно забытым, жарким боевым азартом. — А наша фарфоровая куколка-то, оказывается, с острыми, вполне настоящими зубами! Руми ничего не ответила, полностью уйдя в боевой транс. Вместо слов она молча, методично и злобно обрушила на сестру целый град уже вполне профессиональных, технически выверенных, поставленных ударов, достойных ринга: резкая двойка в голову, размашистый боковой хук, молниеносный апперкот снизу в челюсть. Она двигалась на удивление быстро, зло, целеустремлённо и методично, пытаясь во что бы то ни стало достать уклончивую противницу. Однако для «Ледяной Принцессы Клана Уэно», чьё физическое тело и мышечная память были выкованы в бесчисленных, нечеловечески жестоких спаррингах с лучшими бойцами и инструкторами якудза, это всё равно оставалось не более чем забавной, пусть и динамичной игрой. Ада уворачивалась от этой свирепой канонады с поистине пугающей, сверхъестественной лёгкостью, её движения были плавными, почти гипнотически текучими, лишёнными какой-либо резкости или напряжения. Она словно нарочно, с садистским наслаждением издевалась над сестрой, отклоняясь от её кулаков в самый последний, кажущийся критическим момент.       — Знаешь, Руми, вот смотрю я на тебя сейчас и поражаюсь, — тяжело дыша от непрекращающегося смеха и элегантным, текучим нырком уходя от очередного сокрушительного хука, просвистевшего над макушкой, весело сказала Ада.       — Ты сейчас так отчаянно, так неистово стараешься, так пыжишься изо всех сил, размахивая своими изящными ручками... Ты просто вылитая злая, взбесившаяся чихуахуа! Столько неконтролируемой, бешеной агрессии и злобы в таком крошечном, компактном тельце! Просто удивительно, честное слово! Брюнетка, используя момент замешательства противницы, лёгким, пружинистым прыжком отскочила на безопасное расстояние, разорвав дистанцию. Затем она, состроив умилительно-издевательскую, до отвращения милую мордочку, сложила расслабленные кисти рук перед грудью на манер маленьких собачьих лапок и звонко, задорно, с непередаваемым артистизмом затявкала прямо в перекошенное от ярости лицо разъярённой сестры:       — Гав-гав! Тяв-тяв-тяв! Р-р-р, какая у нас тут грозная, свирепая комнатная собачка! Кто тут у нас самый хороший, самый злой мальчик? Ой, прошу прощения, техническая ошибка — конечно же, самая хорошая злая девочка! Тяв! Руми буквально физически задохнулась от столь вопиющего, запредельного, не укладывающегося в голове оскорбления. Она остановилась, тяжело, со свистом дыша, хватая ртом воздух; длинная прядь её идеально уложенных, белоснежных волос безобразно прилипла к вспотевшему, раскрасневшемуся лбу. Поняв с предельной, унизительной ясностью, что сейчас, в прямом физическом противостоянии, она Аду не достанет и не победит, Руми кардинально сменила тактику и перешла к самой грязной, запрещённой словесной артиллерии. Она решила нанести удар по тому, что, как ей наивно казалось, должно было глубоко, до самой души задеть и ранить любую нормальную девушку-подростка.       — Немедленно заткни свою пасть, каланча недоразвитая! — злобно выплюнула Хато, брезгливо, оценивающе оглядывая высокую, подтянутую, спортивную фигуру сестры с ног до головы.       — Это ты у нас позорный мутант-переросток! Для девушки ты слишком высокая и крупная, настоящая дылда! Ты выглядишь как долговязый парень с огромными, несуразными сиськами, которого зачем-то нарядили в женскую одежду! Всех нормальных, адекватных парней во все времена всегда привлекал исключительно нежный, миниатюрный, компактный рост! Настоящая девушка обязана быть миниатюрной, хрупкой, субтильной, чтобы её инстинктивно хотелось оберегать и защищать от всего мира! Это считается милым и невероятно женственным, а не то, что представляешь собой ты — фонарный столб в кожанке с лицом киллера! Выпалив эту яростную, уничижительную тираду на одном дыхании, Руми победно, с чувством превосходства вздёрнула заострённый подбородок, будучи абсолютно уверенной в том, что только что нанесла сокрушительный, непоправимый удар по хрупкой девичьей самооценке сестры. Ада демонстративно остановилась. Её лицо на несколько долгих секунд стало абсолютно пустым, лишённым какой-либо эмоции, словно чистая грифельная доска; она медленно, недоуменно моргнула. Затем она театрально, с глубоким, утрированным вздохом вселенской скуки закатила глаза к бледному небу, всем своим видом выражая тотальное, всепоглощающее безразличие к только что прозвучавшим оскорблениям. Такемичи, всё это время скрывавшийся в кустах, нелепо вытянулся в лице, странно, оценивающе оглядывая миниатюрную фигурку Руми и тут же переводя задумчивый, изучающий взгляд на высокую, статную Аду. Ханагаки, повинуясь какому-то древнему, непреодолимому инстинкту, мысленно начал сравнивать их внешние данные, моментально и безоговорочно приходя к внутреннему выводу, что брюнетка, несмотря на весь ужас, который она ему внушала, выигрывает это негласное соревнование с разгромным счётом. Хоть и было до чёртиков страшно получить по шее от обеих разъярённых девушек, соблазн объективно, по-мужски оценить их был слишком высок, чтобы ему сопротивляться. Руми, бесспорно, выглядела очень хрупко, утончённо и по-своему мило, с дерзкими, вызывающими нотками в образе. Длинные, струящиеся белые волосы, большие, выразительные нежно-розовые глаза, идеальная, без единого изъяна, фарфоровая кожа, пухлые, блестящие от дорогого блеска губы, узкие, покатые плечи и тонкая, точёная, словно у осы, талия, подчёркнутая маленьким ростом. Такемичи задумчиво, почти машинально перевёл внимательный взгляд на ехидно ухмыляющуюся, расслабленную Уэно. Её вид кардинально, разительно отличался от сводной сестры, она выглядела одновременно смертельно опасно и невероятно, гипнотически соблазнительно. Короткие, дерзкие чёрные волосы, миндалевидные, по-кошачьи вытянутые тёмно-красные глаза, бледная, аристократичная кожа, крошечная, изюминкой добавляющая лицу шарма родинка около правого глаза, тонкая, гибкая талия, длинные, бесконечные, словно у модели с подиума, ноги и... внушительный, притягивающий взгляд бюст. Ханагаки опять густо, до корней волос, покраснел, осознав направление своих мыслей, и с силой, звонко ударил себя ладонями по щекам, приводя в чувство и мысленно напоминая себе, как мантру, что у него уже есть самая красивая, самая любимая Хината, и сравнивать её с кем-то — кощунство.       «Но, если уж быть до конца честным перед самим собой и сравнивать объективно, как сторонний наблюдатель, Ада-сан невероятно похожа на профессиональную топ-модель, в её внешности нет абсолютно ничего мужского, грубого или несуразного», — тут же задумчиво, помимо воли добавил внутренний голос парня, и он, поборов смущение, возобновил своё нелепое, но увлекательное наблюдение. Тем временем на губах брюнетки, выслушавшей оскорбления с каменным лицом, медленно расцвела широкая, лукавая, поистине дьявольская улыбка. Уэно картинно, с вызовом расставила ноги пошире и слегка согнулась в поясе, наклоняясь к кипящей от злости Хато так низко и демонстративно, словно пыталась разглядеть какую-то мелкую, ничтожную букашку на горячем асфальте. Она приставила ладонь ребром к уху в жесте усиленного, преувеличенного внимания и громко, с наигранной глухотой, переспросила, растягивая слова:       — А?! Что-что ты там такое пропищала откуда-то снизу, коротышка?! Прости, крошка, я с высоты своего орлиного, птичьего полёта совершенно не разбираю этот твой тонкий, жалобный комариный писк, доносящийся откуда-то из-под земли! Повтори, пожалуйста, громче и чётче, желательно в рупор, чтобы я могла тебя расслышать! Руми от такого беспардонного, унизительного ответа лишь беззвучно, беспомощно открыла и закрыла рот, словно выброшенная на раскалённый берег рыба, не в силах подобрать достойных слов. А Ада, медленно, с царственной грацией выпрямившись во весь свой немаленький рост и смахнув невидимую, воображаемую пылинку с плеча, нанесла завершающий, добивающий удар:       — Знаешь, Руми, я тут подумала... Если Манджиро когда-нибудь, в какой-то момент своей сумасшедшей жизни, всё-таки понадобится забавный, декоративный брелок на ключи от его обожаемого, драгоценного байка, который умеет громко, пронзительно визжать и смешно, быстро сучить ножками в воздухе — я обязательно, без малейших колебаний порекомендую твою кандидатуру. Будешь себе спокойненько болтаться у него на руле и отпугивать визгом конкурентов и назойливых поклонниц. Правда, есть существенный риск, что на высокой скорости тебя, при твоей-то миниатюрности, просто сдует встречным ветром, так что придётся униженно просить Кена носить тебя в его нагрудном кармане. Зато как это будет мило, трогательно и, главное, миниатюрно, правда? Настоящая карманная истеричка, всегда под рукой! Повисла тяжёлая, звенящая секундная тишина. Руми стояла, полностью парализованная этой гремучей, ядовитой смесью абсурда, чёрного юмора и безжалостного издевательства, не в силах подобрать слов для ответа. И тут из густых, пыльных кустов самшита, в нескольких метрах позади них, раздался странный, ни с чем не сравнимый звук. Сначала это было похоже на сдавленное шипение, затем на бульканье. Пффф... Пх-х-х-ха-ха-ха! Такемичи Ханагаки, всё это долгое время героически, но безуспешно сидевший в зарослях, просто не выдержал этого гомерического напряжения. Он искренне, изо всех своих скромных сил пытался быть незаметным шпионом, слиться с флорой. Он давал себе торжественную клятву, что будет сидеть тихо и неподвижно, как мышка под веником, несмотря ни на что. Но визуальный образ Непобедимого Майки, у которого на связке ключей зажигания от легендарного байка болтается визжащая гламурная девица в дорогих шмотках, а Кен носит её в кармане собственных штанов, оказался слишком мощным, слишком ярким и сюрреалистичным для его впечатлительного воображения. Блондин изо всех сил зажал рот обеими ладонями, но предательский смех всё равно прорывался сквозь плотно сжатые пальцы приглушённым, хрюкающим, судорожным фырканьем. Его плечи крупно, конвульсивно тряслись.       «Блин... ну ведь это же объективно, чертовски смешно! Невозможно сдержаться! — отчаянно думал Такемичи, в буквальном смысле корчась в кустах и вытирая проступающие от смеха слёзы. — Она, конечно, будущий страшный, безжалостный мафиози, и я по идее должен её до усрачки бояться и обходить стороной... но чёрт побери! У этой девчонки просто невероятная, запредельная харизма, смешанная с опасностью! Как вообще можно быть одновременно такой пугающей до дрожи в коленях и такой искренне уморительной?! Это какая-то когнитивная магия!» Услышав этот подозрительный, чуждый, доносящийся из листвы посторонний смех, Руми резко, словно ужаленная, обернулась на сто восемьдесят градусов, её глаза подозрительно и хищно сузились:       — Кто здесь?! Кто там прячется, покажись немедленно! Ада же даже не шелохнулась, не сделала ни единого движения. Она лишь удовлетворённо, довольно ухмыльнулась, не сводя пристального, насмешливого взгляда с трясущегося, колышущегося куста, прекрасно и точно зная, кто именно там сейчас безуспешно пытается подавить истерику и не выдать себя окончательно. Охота, которую она затеяла с самого утра, определенно удалась на славу, превзойдя все ожидания. Как только резкий, пронзительный, словно удар хлыста, голос Руми разорвал воздух гневным, требовательным вопросом «Кто здесь?!», Такемичи в кустах словно ударило мощным разрядом электрического тока. Его смех мгновенно, словно по щелчку выключателя, оборвался, застряв где-то в горле жалким, сдавленным, умирающим писком. Блондин в неподдельном, животном ужасе расширил глаза и с такой чудовищной силой захлопнул рот обеими ладонями, что едва не выбил себе передние зубы.       «О нет, о нет, о нет, только не это! Меня всё-таки заметили! Эта страшная сестра якудза сейчас меня точно убьёт на месте, а Ада ей с радостью поможет, чтобы не оставлять неудобных свидетелей! Мне конец!» — панически, с бешеной скоростью забилась единственная, лихорадочная мысль в его голове. Ханагаки отчаянно, с самоубийственной решимостью попытался слиться с землёй. Он захотел в этот момент стать пылинкой, молекулой, удобрением для этого самого куста. Зажмурившись до цветных кругов перед глазами, Такемичи начал судорожно подтягивать колени к груди, пытаясь свернуться в максимально компактную, незаметную позу эмбриона. Но законы физики, помноженные на легендарную, катастрофическую неуклюжесть Ханагаки, сработали против него. В своей слепой, безрассудной панике он слишком резко и неловко дернул ногой. Жёсткие, упругие ветки декоративного самшита предательски, с громким шорохом зашуршали, раздвинулись под напором, и на всеобщее обозрение из-под идеально подстриженной, аккуратной зелёной листвы позорно высунулся потертый, пыльный, запылённый мысок его любимого белого кроссовка. Он торчал там, на фоне монотонно-серого асфальта, абсолютно открыто, бесстыдно и недвусмысленно, словно нелепый белый флаг капитуляции или манифест подростковой глупости и шпионской бездарности. Хато, чья грудь всё ещё тяжело, прерывисто вздымалась от недавней яростной потасовки, замерла, словно превратившись в соляной столп. Её яростный, пылающий взгляд мгновенно сфокусировался на этом сиротливо торчащем ботинке. На долю секунды её перекошенное гневом лицо выразило крайнюю степень недоумения: в её элитном, стерильном мире за кустами не прятались люди в дешёвой, запылённой обуви.       — Что за чертовщина?.. Это ещё что за извращенец, подглядывающий за порядочными девушками?! — брезгливо, с отвращением скривилась Руми, инстинктивно делая осторожный шаг назад и нервным жестом поправляя растрепавшиеся, взмокшие волосы.       — Эй, ты, мразь! А ну вылезай немедленно, пока я не вызвала полицию и тебя не отправили в участок за преследование! Уэно же, увидев этот сиротливо, так комично торчащий из листвы кроссовок, просто не выдержала. Она запрокинула голову и искренне, раскатисто, от всей души хохотнула. Эта картина была слишком идеальной. Идеальное, комедийное, достойное войти в учебники по чёрному юмору завершение её маленького, импровизированного спектакля на свежем воздухе. Плавно, грациозно обогнув застывшую в немом негодовании сестру, Ада сделала несколько мягких, крадущихся, кошачьих шагов по направлению к кустам. Она остановилась в паре метров от укрытия, широко и устойчиво, по-хозяйски расставив ноги в своих тяжёлых чёрных закрытых туфлях. В её рубиновых глазах плясали откровенно хулиганские, озорные, предвкушающие бесенята. Склонив голову набок, словно любопытная птица, Ада чуть наклонилась вперёд. Она грациозно приставила одну ладонь ко рту, имитируя рупор, а вторую уперла в бедро, принимая позу заправского, бывалого командира, обращающегося к нерадивому, провинившемуся солдату.       — Эй, агент 007 из трущоб! — громко, с нескрываемым весельем крикнула Ада, и её звонкий, поставленный голос многократным эхом отразился от ржавых стен ближайших портовых складов.       — Спрячь свой левый кроссовок, а то он весь твой гениальный, неповторимый камуфляж портит! Серьезно, братан, ты сейчас со стороны выглядишь точь-в-точь как тот глупый страус, который в панике спрятал голову в песок, но начисто забыл про свой огромный, торчащий наружу зад! Кроссовок в кустах нервно, судорожно дернулся, попытался втянуться обратно в спасительную листву, но предательски зацепился развязанным шнурком за жёсткую ветку и застрял намертво. Куст жалобно, обречённо затрясся. Ада снова прыснула со смеху, продолжая вещать в свой импровизированный рупор:       — Я, конечно, безмерно ценю твою трогательную преданность моему неформальному фан-клубу, Мичи-кун, но твои навыки слежки — это просто обнять и плакать! Вылезай уже, горе-ниндзя, представление окончено! Я тебя засекла, поймала и идентифицировала ещё три квартала назад! Твоя героическая попытка слиться с ярко-красным автоматом для газировки была поистине шедевральна, а маскировка за фикусом в кафе с перевёрнутой вверх тормашками газетой вообще войдёт в золотые анналы мирового шпионского искусства! Так что заканчивай притворяться декоративным растением, пока местные бродячие собаки тебя не пометили как элемент ландшафтного дизайна! Руми, чьи розовые глаза округлились до размеров чайных блюдец, резко повернулась к сестре всем корпусом.       — Ты... ты с самого начала знала, что за нами кто-то идёт по пятам?! Всё это долгое время?! — задохнулась она от запредельного возмущения, в полной мере осознавая, что их позорную, полную грязных оскорблений ссору видел и слышал кто-то абсолютно посторонний.       — И ты молчала, как партизан на допросе, ничего мне не сказав?!       — Разумеется, знала, с самой первой минуты, — Уэно лениво, безразлично пожала плечами, не стирая широкой, довольной ухмылки с лица.       — Он топал за нами так громко, так отчётливо, что его услышал бы даже глухой дедушка на соседней улице. Но прерывать такую весёлую, увлекательную прогулку было бы форменным преступлением против комедии и хорошего вкуса. В кустах повисла обречённая, могильная тишина. Затем раздался тяжёлый, полный вселенской боли, смирения и экзистенциального отчаяния вздох. Ветки самшита зашуршали активнее. Такемичи с кристальной ясностью понял, что игра окончательно окончена. Его разоблачили не просто сейчас, а с самого начала, с самой первой секунды его идиотской слежки. Эта непостижимая дьяволица играла с ним, как опытная, жестокая кошка с глупой мышкой, позволяя ему думать, что он великий, незаметный шпион, чтобы потом так безжалостно унизительно, но до колик в животе смешно ткнуть его носом в его же собственный, абсолютный провал.       «Она не человек. Она демон во плоти с радарами вместо глаз и чипом слежения в голове!» — мысленно взвыл Ханагаки. Медленно, мучительно, сгорая от стыда до самых кончиков пылающих ушей, Такемичи начал подниматься из своего жалкого укрытия. Сначала из-за куста робко показалась взлохмаченная макушка с растрёпанными светлыми волосами, в которых застряли сухие листья и мелкие веточки. Затем показалось его пунцовое, красное, как варёный рак, лицо с виновато, панически бегающими голубыми глазами. Он стоял по колено в самшите, прижимая к груди скомканную, порванную газету, и выглядел настолько жалко и комично, что Ада, забыв про статус пугающей наследницы якудза, снова согнулась пополам от смеха, опираясь руками о колени.       — П-п-простите, ради бога... — пискнул Ханагаки, робко, трясясь, поднимая одну руку в жесте безоговорочной капитуляции. — Я... я просто мимо проходил... и куст такой... красивый, ухоженный... решил поближе рассмотреть... Ада выпрямилась, утирая обильные слезинки от смеха, и послала ему ироничный воздушный поцелуй:       — Оправдание на десять баллов из десяти, щеночек! Спускайся уже со своей клумбы, пока моя сестра не вызвала на тебя службу отлова бродячих животных и санитаров! Отсмеявшись, девушка вытерла выступившие слёзы и, не стирая с лица широкой, хищной ухмылки, направилась прямо к кустам. Её каблуки гулко, зловеще стучали по асфальту, и с каждым её шагом Такемичи казалось, что это неумолимо отсчитывает последние секунды его таймер бомбы замедленного действия. Ханагаки в панике попытался отползти глубже в самшит, но запутался в ветках. Не успел он издать и звука, как Ада оказалась прямо перед ним. Не церемонясь, она протянула руку, ухватила парня за запястье мёртвой, непреодолимой хваткой и с пугающей лёгкостью, словно он весил не больше новорождённого котёнка, одним резким рывком вытянула его из колючих зарослей на свет божий.       — Э-э-эй! В-ва-а-а! — только и успел пискнуть Такемичи, спотыкаясь о собственные ноги. Он по инерции полетел вперед, ожидая, что сейчас встретится носом с асфальтом, но Ада ловко перехватила его. Вторым, не менее плавным движением она собственнически обхватила его за плечи, намертво прижимая к своему боку. Будучи высокой и статной, она буквально нависла над растерянным Ханагаки, подавляя его своей аурой, ростом и невероятной, первобытной уверенностью. Такемичи застыл, словно парализованный. Он оказался вплотную к «Монстру Уэно». От неё пахло дорогой кожей куртки, манящей мятной вишней и чем-то неуловимо опасным, от чего у блондина инстинктивно подкосились колени.       — Ну привет, горе-шпион, — промурлыкала Уэно, глядя на него сверху вниз с лукавым прищуром тёмно-красных глаз. Её лицо было так близко, что Такемичи мог разглядеть каждую её ресничку и идеальную кошачью стрелку на веке.       — А... Ада-сан... я... это... п-простите! Я-я не шпионил! Я п-просто гулял! А тут куст! И я... я споткнулся! Честное с-слово! — начал отчаянно заикаться Ханагаки, густо краснея. Его глаза бешено бегали, не зная, куда смотреть: на её смеющееся лицо, на асфальт или на Руми, которая стояла неподалёку с перекошенным от ярости и брезгливости лицом.       — Ты в своём уме, Ада?! — голос сводной сестры взлетел до истеричных, ультразвуковых высот. Руми в ужасе смотрела на то, как её «элитная» сестра обнимается с каким-то растрёпанным, грязным подростком в помятой одежде.       — Кто этот оборванец?! Ты что, собираешь мусор по подворотням?! Отцепись от него немедленно, от него же несёт пылью и дешёвой газировкой! Ты позоришь нашу семью! Если матушка узнает, что ты якшаешься с бездомными... Но Ада даже не повернула головы в сторону беснующейся сестры. Руми для неё сейчас просто не существовало. Всё её внимание было сосредоточено на дрожащем Такемичи. Чувствуя, как парня бьёт крупная дрожь — то ли от страха перед ней, то ли от криков Руми, — Ада чуть смягчила хватку на его плече. Её губы дрогнули в легкой, уже не издевательской, а какой-то понимающей полуулыбке. Она медленно, грациозно склонила голову, приближаясь к самому уху Такемичи. Парень зажмурился, ожидая, что сейчас услышит угрозу в стиле якудза, обещание закатать его в бетон или скормить рыбам в Токийском заливе. Но вместо этого горячее дыхание коснулось его кожи, и Ада прошептала тихим, бархатным, совершенно спокойным голосом:       — Не собираюсь я никого убивать, герой... Чего ты так трясёшься? Слово «герой» ударило Такемичи под дых. Он резко распахнул глаза. Сердце пропустило удар. Откуда она знает? Как она поняла?! В её тоне не было ни насмешки, ни злобы — только странная, пугающая осведомлённость и... тепло? Уэно отстранилась, с удовольствием наблюдая за тем, как лицо Такемичи превращается в маску абсолютного шока. Её тёмно-красные глаза насмешливо блеснули. Не отпуская его плеча, она свободной рукой принялась по-свойски, почти по-матерински заботливо поправлять его одежду. Она лёгкими, быстрыми движениями стряхнула с его плеч прилипшие листья самшита, вытащила застрявшую в светлых вихрах сухую веточку и одёрнула смятый воротник его футболки. Такемичи стоял ни жив ни мёртв, не смея даже дышать, пока руки будущей главы криминального синдиката приводили его в порядок. Закончив с «чисткой», Ада похлопала его по груди, словно стряхивая последнюю невидимую пылинку. Затем она наклонила голову, заглянула прямо в его расширенные, паникующие голубые глаза и, растянув губы в многообещающей, хитрой ухмылке, выразительно подмигнула ему.       — Нам надо серьёзно поговорить, Ханагаки, — произнесла она уже в полный голос, но так, чтобы смысл её слов дошёл только до него. — Без лишних ушей и истеричных зрителей. Чуть попозже. Я тебя найду. Она отпустила его плечо, сделала шаг назад и, засунув руки обратно в карманы куртки, повернулась к багровой от гнева Руми.       — Ну что, сестрёнка, экскурсия на склады отменяется, — бросила Ада с деланным разочарованием, плавно направляясь прочь по улице. — Наш тайный агент сорвал всю операцию. Идём, пока ты окончательно не охрипла. Такемичи остался стоять посреди улицы, чувствуя себя так, словно по нему только что проехал скоростной поезд синкансэн. Он смотрел в спину удаляющейся брюнетки, всё ещё ощущая на своём плече фантомную тяжесть её руки и слыша в голове эхо её шепота.

«Не собираюсь я никого убивать, герой...»

Ханагаки сглотнул вставший в горле ком. Он понятия не имел, что её слова значат для будущего, но одно он понял абсолютно точно: прятаться от Ады Уэно было абсолютно бесполезно. И их грядущий разговор грозил перевернуть всё, что он знал об этой временной линии, с ног на голову.