Изменённые принципы

      Ада, подчеркнуто неторопливо, с оттенком царственного безразличия, развернулась спиной к забившейся в угол Руми. В этом жесте сквозила такая бездна пренебрежения, словно сводная сестра в одночасье утратила для неё всякую материальность, превратившись в безликий, статичный элемент урбанистического ландшафта — не более значимый, чем облупившаяся штукатурка или треснувший асфальт под ногами. Игнорируя её присутствие с мастерством, граничащим с искусством, Уэно сделала несколько неспешных, пружинящих шагов назад, вновь сокращая дистанцию до напряженно замерших парней. В этом плавном движении, попутно, она с хирургической небрежностью выудила из кармана джинс влажную антибактериальную салфетку, чтобы деловито, без тени брезгливости или волнения, стереть с лица стремительно засыхающие багровые потеки, заливавшие ей левую глазницу. К этому моменту Такемичи, издав глухой, сдавленный стон, наконец сумел принять более-менее вертикальное, сидячее положение. Он машинально потирал стремительно распухающий нос и отряхивал ладони и колени от мелкой, въевшейся в ткань кирпичной крошки и серой дорожной пыли. Чифую возвышался над ним, статный и сосредоточенный. Его взгляд больше не хаотично метался в поисках угрозы, но в прозрачной, светло-зеленой глубине его глаз по-прежнему клубился целый невысказанный ураган вопросов. Чуть поодаль, у массивной стены пакгауза, Баджи сохранял демонстративную невозмутимость. Он лениво подпирал плечом холодную кладку, запрокинув голову назад, и в его карих глазах читалось откровенное, почти хищное предвкушение — он наблюдал за своей подругой с тем молчаливым обожанием, с каким ценитель наблюдает за разъяренной стихией. Уэно остановилась ровно перед этой троицей. Она окинула их быстрым, но цепким аналитическим взглядом: отметила помятую, потрепанную фигуру Ханагаки, внутреннюю собранность застывшего в стойке Мацуно, и на её губах, тронутых запекшейся кровью, расцвела короткая, хрипловатая усмешка. В ней не было и намека на истерику, лишь усталое удовлетворение от отлично проделанной работы.       — Итак, Чифую, Такемичи, — протянула она, её тон стал ниже и интимнее. Пряча ладони глубоко в карманы косухи, девушка лукаво прищурилась.       — Поскольку мы с вами сегодня успешно прошли сквозь огонь, воду, медные трубы и, что гораздо более унизительно для меня, краш-тест моего многострадального гардероба… Иными словами, раз уж степень нашей близости внезапно перешла на принципиально новый, экстремальный уровень, позвольте мне, пожалуй, рассказать вам одну занимательную сказку на ночь. И, разумеется, я буду вынуждена крайне убедительно попросить вас держать язык за зубами. Парни синхронно, повинуясь древнему инстинкту самосохранения, внутренне подобрались и обратились в слух. В воздухе ощутимо сгустилось напряжение, и всё их внимание без остатка сфокусировалось на высокой брюнетке. Почувствовав это, Ада одарила их яркой, почти праздничной улыбкой, сияющей непоколебимой уверенностью. На её лице, перепачканном свежей, ещё не свернувшейся кровью, эта улыбка показалась бы жутким оскалом на ком угодно другом, но от неё сейчас веяло лишь чистым, гипнотическим, давящим магнетизмом, подчиняющим волю.       — Официально представляться вам, полагаю, уже нет никакой необходимости, однако давайте немедленно расставим все точки над «i», — её голос упал до вкрадчивого, бархатистого шепота, проникающего прямо в подкорку.       — Вы всё верно расслышали из уст того догорающего мусора, что сейчас стонет на асфальте. Моя фамилия — Уэно. Я являюсь прямой кровной наследницей криминального синдиката «Уэно» и младшей сестрой Уэно Каору. Того самого молодого Оябуна, под чьим тотальным, железобетонным контролем в настоящий момент находится практически вся организованная преступность на территории Японии. Свинцовая тишина, буквально физически осязаемая, мгновенно материализовалась в пространстве между ними, давя на барабанные перепонки. Ханагаки, хоть и владел этой информацией, извлеченной из обрывочных, путанных воспоминаний о мрачном будущем, всё равно ощутимо вздрогнул всем телом. Одно дело — смутные образы грядущего, и совсем другое — услышать подтверждение здесь, в благополучном, еще не искалеченном прошлом, из уст самой Ады. Его сознание немедленно залихорадило.       «Клан Уэно… Каору Уэно… Я отчетливо помню, что в будущем Ада — это абсолютный, безжалостный монстр, единолично подмявший под себя всю Японию. И помню, что именно она развязала тотальную войну с Майки на уничтожение. Её брата тогда рядом с ней уже не было… Но ведь Ада… она же только что, рискуя собой, спасла мне жизнь. Она не ведет себя как чудовище. Чёрт, в какую же глубокую, безумную временную петлю я снова угодил?!» — Такемичи ушел глубоко в себя, испуганно зафиксировав невидящий взгляд на трещине в асфальте. Мацуно среагировал куда более остро и непосредственно. Его глаза непроизвольно расширились до предела, а подтянутое тело мгновенно окаменело, напружинившись, словно перед решающим прыжком в бездну. Клан Уэно для любого, даже самого отпетого хулигана из столичных банд, являлся той самой страшной легендой, от которой за версту несло смертными приговорами и бетонными блоками на дне Токийского залива. Медленно, с нарастающим шоком, Чифую скосил взгляд в сторону своего капитана. Баджи не шелохнулся. Он лишь скупо, почти незаметно кивнул своему заместителю, посылая безмолвный, но кристально ясный сигнал:       «Да, Чифую. Всё именно так серьёзно, как ты думаешь. Это она. Та самая Уэно». В голове блондина с громким, безжалостным щелчком наконец-то сложился этот безумный, сюрреалистический пазл — и внезапная протекция Баджи, и источник её запредельной, поистине первобытной, нечеловеческой силы. Уэно с хладнокровием профессионального переговорщика внимательно отследила каждую микромимику на их вытянувшихся лицах. Увидев то, что ей было нужно, её улыбка стала чуть мягче, но пронзительный взгляд тёмно-красных, как венозная кровь, глаз оставался острозаточенным скальпелем.       — Эй, выдыхайте давайте, бойцы, иначе у вас сейчас лица буквально треснут от перенапряжения, — она хмыкнула и легонько, по-свойски толкнула застывшего истуканом Чифую локтём в плечо, возвращая его к реальности.       — Я сообщаю вам эти вводные вовсе не для того, чтобы вы сейчас бросились паковать чемоданы и бежать из страны. Я вам не враг. И бояться меня совершенно не нужно. До тех пор, пока вы находитесь на моей стороне и, что важнее, на стороне Тосвы — вы оба под моей полной, безоговорочной защитой. Я умею высоко ценить преданность, и то, что вы сделали сегодня, этого стратегически важного вклада ради, я не забуду. В особенности ты, Такемичи. Она выразительно и долго посмотрела на пришедшего в себя блондина, после чего её голос резко, без всякого перехода, перелился в ту самую ледяную, звенящую тональность молодого мафиозного дона, от которой спина покрывается гусиной кожей:       — Но, тем не менее, я повторяю — настоятельно, рекомендую вам держать рты на замке касательно всего, что вы сегодня наблюдали и слышали. Мой официальный статус, мои внутрисемейные дрязги и, уж тем более, мой истинный внешний вид, когда я не играю роль скучающей школьницы — это информация уровня государственной тайны. Всё произошедшее должно остаться строго между нами четверыми. Если хотя бы одно слово просочится на сторону к Майки, Дракену или кому бы то ни было ещё... Скажем так, лучше вам просто не злить меня. Те наемники, что корчатся там в пыли, отделались, поверьте, лёгким испугом и парой переломов. Со своими реальными врагами я бываю куда менее изобретательна. Есть ко мне какие-либо вопросы? Чифую, мучительно сглотнув вставший поперек горла колючий ком, нашел в себе силы поднять глаза, твердо выдержать её тяжёлый взгляд и скупо, уверенно качнуть своей форменной стрижкой, выражая полное принятие условий.       — Никаких вопросов, Ада-сан. Мой рот — на амбарном замке. Такемичи же, напротив, будучи не в силах вымолвить ни слова, лишь судорожно и часто закивал головой, зажав дрожащий рот обеими ладонями, безмолвно клянясь всеми святыми, что унесет эту тайну с собой в могилу или в следующее, еще более хаотичное перемещение во времени. Как только клятвы о неразглашении были принесены, сама атмосфера на улице резко, до мелодичного звона в ушах, изменилась. Гнетущая, тяжёлая аура безжалостного криминального авторитета, которая только что давила парням на плечи многотонной бетонной плитой, испарилась за одно мгновение. Брюнетка моргнула, и её лицо, секунду назад бывшее безжизненной маской холодной угрозы, внезапно озарилось ослепительной, искренней и абсолютно детской радостью. Она резко просияла, сбрасывая с себя мрачную личину наследницы якудза, как надоевшую, изношенную одежду.       — Ой, ну какие же вы, ребята, всё-таки невероятно классные! — звонко, с искренним щенячьим восторгом выдала девушка и, не дав парням даже моргнуть для осознания этой перемены, стремительно бросилась прямо к Чифую. Она сгребла опешившего Мацуно в крепкие, почти удушающие объятия, радостно и бесцеремонно тиская его, словно тот был огромной плюшевой игрушкой. Парень, который всё еще ментально находился на поле кровавого боя с мафией, от столь резкого перехода просто окоченел, превратившись в статую.       — Чифую-кун, ты дрался просто потрясающе круто! Спасибо тебе огромное за помощь! — восторженно тараторила она, едва ли не подпрыгивая на месте и продолжая крепко прижимать краснеющего блондина к своей кожаной куртке. — Ты такой надежный, это что-то невероятное! Всё, решено! Я официально предлагаю тебе вечную дружбу! Отказы не принимаются и даже не рассматриваются! Чифую, чье лицо сейчас по интенсивности алого цвета могло соперничать с сигналом пожарной тревоги, предпринял слабую, вялую попытку вырваться из её стальной хватки, решительно не зная, куда деть свои длинные руки.       — А... э-э... д-да, Ада-сан, к-конечно... — промямлил он, беспомощно глядя в пустоту. Вся его репутация грозы хулиганов стремительно улетучивалась под натиском этой неуемной энергии. Стоявший рядом Баджи закатил глаза столь демонстративно и глубоко, что едва не увидел очертания собственного мозга. Его губы недовольно искривились, и он скрестил руки на груди в защитном жесте.       — Эй, ненормальная, хорош уже! — проворчал Кейске, изо всех сил пытаясь скрыть за напускной грубостью внезапный, неприятно кольнувший его укол собственничества. — Отстань от моего зама, сказал! Прилипла к нему, как банный лист! Задушишь парня к чертовой матери своими, этими самыми... объятиями! Уэно, наконец, смилостивилась и отпустила пунцового до кончиков ушей парня, заливаясь задорным, раскатистым смехом. Этот смех был чистым, хрустальным, лишенным всякой издевки или сарказма. Не теряя темпа, она совершила резкий выпад в сторону недовольного брюнета, закинула руку ему на шею и с неожиданной силой подтянула его упирающуюся, долговязую фигуру к себе и Мацуно, решительно сгребая их обоих в общую, бесформенную кучу.       — Ой-ой-ой, кто это тут у нас недовольно ворчит? — проворковала девушка, по-хозяйски ероша длинные чёрные волосы Баджи свободной рукой. — Не ревнуй, Кейске, не надо! Моей любви и дружбы с лихвой хватит на вас обоих, не сомневайся! Выпутавшись, наконец, из этой импровизированной и крайне эмоциональной «кучи-малы», брюнетка отступила ровно на полшага. В её глазах снова заплясали лукавые, озорные бесенята. Она хитро ухмыльнулась, засунула большие пальцы рук за пояс джинсов и решила, что если уж сегодня вечер откровений, то надо идти до конца — пора окончательно добивать их расшатанную психику.       — Кстати, раз уж мы теперь официальные друзьяшки и у нас тут сеанс взаимных откровений... — Ада перевела откровенно насмешливый взгляд на застывшего блондина. — Чифую, вот скажи, ты ведь знаешь того неуловимого, долговязого парня в капюшоне, который вечно ошивается где-то возле Тосвы и за которым сейчас охотится добрая половина Сибуи по личному приказу Майки? Мацуно удивленно моргнул, машинально поправляя растрепавшуюся прическу. Он всё еще чувствовал на себе её хватку.       — Ну да, знаю, конечно. Тот самый скрытный придурок, который вечно вмешивается в драки, хотя его никто не звал, и... — поток его слов резко оборвался, застряв где-то глубоко в горле. Глаза парня начали медленно, но неотвратимо расширяться по мере того, как он сопоставлял высокий рост Ады, разворот её плеч под косухой, её ехидные красные глаза и эту фирменную чеширскую ухмылку. Пазл в его голове сошелся с оглушительным, судьбоносным треском.       — Так это значит... — блондин побледнел, его рука непроизвольно взметнулась вверх, и он указал на неё чуть дрожащим пальцем. — Тогда это ты меня так бесцеремонно швырнула в то злосчастное дерево?! Ада тут же невинно потупила взор, ресницы затрепетали. Она начала ритмично перекачиваться с пятки на носок, спрятала руки за спину и, комично наклонив голову набок, выдав самый обезоруживающий тон, на который только была способна:       — Упсс… Она беспечно пожала плечами, словно речь шла о невинном розыгрыше.       — Прости, Чифую-кун! Это было суровой тактической необходимостью для поддержания конспирации! Ничего личного, поверь, только маскировка! У тебя ведь, надеюсь, после того случая не было сотрясения мозга? Пока Чифую пытался переварить шокирующий факт, что таинственный неуловимый ниндзя Тосвы — это, по сути, полуголая мафиозная принцесса, Уэно плавно перевела взгляд в сторону. У стены склада, отчаянно стараясь слиться с кирпичной кладкой и максимально не отсвечивать, сидел абсолютно притихший Такемичи. Ада смотрела на него, и её взгляд стремительно теплел, утрачивая игровую резкость. Если еще этим утром, до всей этой кошмарной заварушки, она рассматривала Ханагаки исключительно как удобный, но расходный ресурс, полезную пешку на большой шахматной доске, из которой можно вытягивать стратегическую информацию о будущем, то сейчас всё в корне изменилось.       «Он, не раздумывая, бросился под нож, прикрыв меня собой. С его-то абсолютно нулевыми боевыми навыками и отсутствием инстинкта самосохранения. Он совершенно осознанно пошел на верную смерть ради меня», — с теплотой и легким, незнакомым ей прежде трепетом пронеслось в её голове. Этот нелепый, чересчур эмоциональный блондин с отчаянным, огромным сердцем заслуживал гораздо большего, чем быть просто её осведомителем. Она внезапно, искренне захотела стать ему не манипулятором, а настоящим другом. Недолго думая, Ада оторвалась от Баджи и Чифую и вприпрыжку, словно маленькая девочка на школьном дворе, подбежала к сидящему на корточках Такемичи. Не дав ему опомниться, она крепко ухватила его за руку и с неожиданной, рывковой силой дернула на себя.       — А-а-ай! — удивленно вскрикнул Ханагаки, буквально взлетая в воздух от резкого импульса. Девушка ловко поймала его в полете, легко, словно пушинку, покружила вокруг своей оси и крепко, по-свойски, почти по-матерински уютно приобняла за плечи, а свободной рукой взъерошила его и без того стоящие дыбом светлые волосы.       — Мичи-и-и! — протянула она тонким, звенящим от радости детским голосом, заглядывая прямо в его растерянное лицо своими горящими рубиновыми глазами. — Мы отныне друзья! Ты мне нравишься! Такемичи окаменел в её объятиях. Он смотрел в эти искрящиеся, невероятно живые глаза и чувствовал, как горячая краска заливает его щёки и шею. Она была так близко, от неё исходил сложный запах дорогой кожи, вишни и свежей крови, но в её улыбке плескалось столько ослепительного, почти невыносимого света, что у него перехватило дыхание.       «Она... она совсем другая… — лихорадочно, путаясь в мыслях, думал Такемичи. — Чудовище из будущего, холодная, расчетливая глава клана Уэно… она сейчас кружит меня в танце и предлагает дружбу. Неужели… неужели мне только что действительно удалось изменить будущее в лучшую сторону? Просто став для неё своим?!» Но тут сквозь волну облегчения и смущения в голове парня раздался оглушительный удар гонга. Дежавю. Мощнейшее, пробирающее до самых костей чувство узнавания лавиной обрушилось на него. Он смотрел в сияющее лицо девушки и внезапно с пугающей ясностью понял, что уже видел этот собственнический взгляд. Уже слышал эти безапелляционные, лишенные полутонов интонации. Эти резкие, пугающие перепады от жестокого, животного насилия до чистого, незамутненного детского восторга.

«Мы теперь друзья. Ты мне нравишься!»

Парень судорожно вздрогнул. Точно такие же слова, с точно такой же уверенной в своем всевластии улыбкой, ему сказал Манджиро Сано в самый первый день их судьбоносного знакомства. Майки тоже тогда подошел к нему — жалкому, избитому — с этим невыносимо сияющим лицом и царственно заявил, что теперь они друзья, не принимая и тени отказа.       «Они… они же просто одинаковые!» — с глубочайшим, искренним шоком, граничащим с экзистенциальным ужасом, осознал путешественник во времени, переводя быстрый взгляд с Ады на стоящего чуть поодаль Баджи, который лишь криво, понимающе усмехнулся.       «Те же дикие эмоции, та же нечеловеческая харизма, те же собственнические указы, не терпящие возражений… Теперь мне абсолютно ясно, почему их так неумолимо тянет друг к другу. Они — два одинаковых, ослепительных солнца, за сиянием которых скрывается непроглядная, всепоглощающая тьма». Идиллию этого странного, пропитанного адреналином и новообретенной дружбой момента, грубо разрезал звонкий, полный плохо скрываемого раздражения вздох. Руми Хато, о которой все благополучно забыли, брезгливо одернула свою испорченную майку. Она изящным, но чрезвычайно нервным жестом поправила растрепавшиеся идеальные локоны, стирая с лица последние следы испуга и стремительно возвращая себе привычную маску надменной светской львицы.       — С меня более чем достаточно этого отвратительного цирка, — ледяным тоном процедила она, смерив компанию уничтожающим взглядом. — Мне надоело возиться с вами, малолетними оборванцами, и дышать этой тошнотворной грязью. Мой личный водитель уже должен был припарковаться. Не сказав больше ни слова благодарности сестре, которая только что в буквальном смысле вытащила её с того света, блондинка резко развернулась на уцелевших каблуках и быстрым, чеканящим шагом направилась прочь из злополучного переулка, брезгливо обходя стонущих на земле наёмников. Ада проводила её прямую, негнущуюся спину абсолютно равнодушным, стеклянным взглядом.       — Вот же неисправимая зануда, — фыркнула она, легкомысленно пожав плечами, словно ничего особенного не произошло. Выпустив, наконец, из стального захвата всё еще опешившего Такемичи, Уэно сладко, по-кошачьи потянулась всем телом. Её суставы тихо, но отчетливо хрустнули, неприятно напоминая о недавней тяжёлой, изматывающей битве. Девушка широко, не скрывая навалившейся усталости, зевнула, деликатно прикрыв рот испачканной ладонью. Баджи, отлипнув от стены, подошел ближе и хмуро, с критическим прищуром оглядел её помятый, далеко не презентабельный вид — рассеченный лоб, засохшую кровь на руках и грубую байкерскую куртку, надетую прямо на голое тело.       — Эй, сумасшедшая, — окликнул её Кейске, пряча руки в карманы своих джинсов. — Ты что, прямо в таком виде по ночному Токио разгуливать собралась? Давай-ка мы с Чифую тебя до дома доведём. А то вдруг ещё какие-нибудь пидоры из кустов вылезут. Мне проблемы с Каору не нужны. Чифую, мгновенно забыв о смущении, энергично закивал, подтверждая слова своего капитана. Он уже был морально готов снова драться за Аду до последней капли крови, если того потребует ситуация. Но девушка лишь благодарно, но твердо покачала головой, пресекая все возражения.       — Спасибо за заботу, мальчики, но я вынуждена отказаться. У меня остались кое-какие незаконченные дела, не терпящие отлагательств. К тому же, я и так уже по полной программе втянула вас в свои грязные семейные разборки, это не входило в мои планы. Идите по домам, пока вас самих не потеряли родители. Баджи недовольно цыкнул и начал что-то неразборчиво ворчать себе под нос про «невыносимо упрямых девчонок, которым жить надоело», но настаивать открыто не стал — он слишком хорошо и давно знал, что спорить с принявшей решение Уэно — занятие абсолютно бесполезное и энергозатратное. Чифую же тепло и открыто улыбнулся, глядя на неё теперь без тени былого страха.       — Тогда до скорой встречи, Ада-сан! Мы обязательно ещё свидимся!       — Ага, не скучайте там без меня! — брюнетка задорно помахала им рукой, провожая взглядом удаляющиеся в ночь силуэты. Она терпеливо дождалась, пока их фигуры полностью скроются за поворотом, и гулкая тишина ночной Сибуи вновь опустилась на залитый кровью переулок, нарушаемая теперь лишь редким, одиноким воем полицейских сирен где-то вдалеке. Ада медленно, многозначительно перевела взгляд. Ханагаки всё ещё стоял на том же месте, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Он не ушёл вместе с ребятами, словно какая-то невидимая, но прочная нить всё еще привязывала его к месту событий. Улыбка плавно сошла с лица девушки. Её плечи чуть заметно опустились, выдавая накопившееся за день чудовищное напряжение. Она тяжело вздохнула, глядя на блондина своими пронзительными, сканирующими насквозь глазами.       — Ну что, путешественник? — тихо, но абсолютно четко, не терпящим возражений тоном произнесла Уэно. — Думаю, нам настала пора серьёзно поговорить. Парень дёрнулся всем телом так, словно в него ударил разряд молнии. Его глаза вмиг стали размером с чайные блюдца, лицо стремительно побледнело до цвета мела, а дыхание сбилось, став поверхностным и частым.       — П-п-путешественник?! — пискнул он, нервно замахав выставленными перед собой ладонями. — Ада-сан, о ч-чём вы вообще говорите?! Я никуда не путешествую, я простой... я самый обыкновенный школьник! Я даже из Токио никогда никуда не выезжал за пределы, честное слово, клянусь! Ада сделала к нему мягкий шаг, но от этого её взгляд стал только жестче и непроницаемее.       — Прекрати ломать передо мной эту жалкую комедию, Ханагаки. Не трать понапрасну моё время на эти детские отговорки. Я знаю твой секрет. Мне доподлинно известно о твоих неконтролируемых перемещениях во времени, в прошлое и будущее. Блондин инстинктивно попятился, едва не споткнувшись о валяющуюся под ногами чью-то брошенную биту. Его мир начал рушиться с оглушительной скоростью.

Никто, абсолютно никто не должен был знать! Это была сакральная тайна, раскрытие которой означало подвергнуть смертельной опасности всех, кто ему дорог!

      — К-как… откуда вы можете такое знать… — прохрипел он, чувствуя, как твердая земля в буквальном смысле уходит у него из-под ног. Девушка грациозно, по-птичьи, склонила голову набок. Её лицо сохраняло ледяное, бесстрастное выражение, пока она плела эту спасительную паутину лжи, в которую этот наивный, но храбрый мальчишка должен был непременно поверить.       — Ты действительно полагаешь, что клан Уэно десятилетиями удерживает под железобетонным контролем весь Токио исключительно потому, что у нас тяжёлые кулаки и дурной характер? — она скептически усмехнулась.       — Моя семья владеет и управляет самой обширной и разветвленной информационной сетью на территории всей страны. Мы собираем и анализируем абсолютно всё, каждую мелочь. И ты, Такемичи, внезапно стал огромной, кричащей аномалией на наших радарах. Твои резкие, ничем не мотивированные изменения в поведенческом паттерне. Твои так называемые «чудесные» предсказания событий, о которых ты, будучи простым обывателем, физически не мог иметь никакой информации. Твой характерный пустой, стеклянный взгляд в момент так называемого «возвращения». А главное — ты невнятно и очень громко бормочешь в горячечном бреду после драк. Я лично сопоставила все эти факты воедино, Мичи. Это была простейшая дедукция для того, кто умеет смотреть и видеть. Такемичи тяжело сглотнул. Это звучало пугающе, убийственно логично. Клан Уэно — это настоящие монстры от аналитики. Если кто и был способен раскрыть его тайну, просто пассивно наблюдая и сопоставляя данные, так это именно они. Он сдался, понуро опустив плечи, признавая своё поражение.       — Пойдём отсюда, — чуть мягче добавила Ада, кивая в сторону ярко освещенной неоном главной улицы. Они медленно, плечом к плечу, побрели к выходу из темного, пахнущего гарью и металлом переулка. Холодный свет ночных вывесок токийских небоскребов начал окрашивать их лица в неестественные, кислотные тона. Девушка шла неторопливо, по-прежнему пряча руки в карманах куртки, а Такемичи безвольно плелся рядом, ссутулившись под неподъемной тяжестью раскрытого секрета.       — А теперь ответь мне на один очень важный вопрос, Такемичи, — её голос зазвучал тихо, но в нём прорезались требовательные, металлические ноты. — Расскажи мне, что конкретно происходит в будущем? И главное — почему, когда ты смотрел на меня сегодня днём, в твоих глазах плескался такой концентрированный, животный, парализующий ужас? Ответь мне прямо сейчас: кем я стану? Парень снова судорожно сглотнул, чувствуя, как горло сковывает спазм. Он начал нервно заламывать пальцы рук, побелевшие от напряжения. Он исподлобья посмотрел на строгий, прекрасный в своей суровости профиль Уэно — сейчас, в этом моменте, она казалась такой осязаемой, такой настоящей. Почти родной. Другом, который не предаст. Но леденящие душу воспоминания из того самого мрачного будущего обрушились на него с беспощадной, карающей силой. Он сделал тяжёлый, надрывный выдох, прежде чем заговорить.       — Это... это было невыносимо ужасно, Ада-сан… — начал он неуверенным, прерывающимся от волнения голосом. С каждым произнесенным словом Такемичи всё глубже и глубже погружался в тот кошмарный омут воспоминаний. Звуки ночной Сибуи начали растворяться, отдаляться, заменяясь стерильным, бездушным гулом кондиционеров роскошного пентхауса и тяжёлым, приторным запахом элитного парфюма, смешанным с металлическим запахом свежей крови. Он вспомнил тот роковой день, когда вернулся в искалеченное будущее. День, когда он с ужасом узнал, во что мутировала некогда благородная Тосва. Он вспомнил, как стоял перед огромными панорамными окнами, за которыми бесконечной стеной лил дождь, и слушал бесстрастный, как приговор, доклад Наото о том, что Манджиро Сано больше не контролирует ситуацию. О том, что над всеми, словно проклятие, возвышается новая, безжалостная тень, не ведающая ни жалости, ни пощады. Тень, носящая фамилию Уэно.

Несколькими днями ранее. Токио. Квартира Наото Тачибаны.

      За монументальными панорамными окнами высотного здания бушевал тропический ливень, обрушивающийся на город с почти библейской яростью. Тяжёлые, полновесные капли беспрестанно барабанили по армированному стеклу, создавая монотонный, гипнотический ритм. Под этим безжалостным водяным прессом неоновые огни ночного Токио утрачивали свою геометрическую четкость, расплываясь в кровоточащие, сюрреалистические пятна, которые стекали по стеклу, словно раны самого мегаполиса. Такемичи стоял вплотную к холодной поверхности окна, прижавшись лбом к стеклу в тщетной попытке остудить воспаленное сознание. Внутри его черепной коробки царил первозданный хаос — обрывочные мысли сталкивались, дробились и накладывались друг на друга, образуя непроницаемый когнитивный шум. Он механически слушал монотонный, внутренне напряженный голос Наото, который зачитывал очередную порцию криминальных сводок, в то время как сам Ханагаки с лихорадочной интенсивностью пытался выстроить хоть какую-то стратегию.       «Мне удалось проникнуть в высшие эшелоны. Я установил контакт с Майки и Дракеном...» — его мысли пульсировали в такт сжимающимся кулакам.       «Но каким должен быть следующий шаг? Как именно этот ситуативный альянс поможет мне предотвратить гибель Хины? И в какой критической точке временной линии всё пошло по катастрофическому сценарию, если Манджиро в прошлом производил впечатление абсолютно... нормального человека?» Его напряженные, почти медитативные размышления были грубо и безжалостно разорваны.       — Клан Уэно. Запомни эту фамилию, Ханагаки. Запомни накрепко. Голос Наото прозвучал с такой концентрированной, отчаянной злобой, что Такемичи вздрогнул, ощутив, как холодная дрожь прошла сквозь всё тело. Он медленно, почти механически отвернулся от окна и недоуменно вскинул бровь, фиксируя взгляд на детективе. Тачибана застыл у доски с уликами, и его внешний вид красноречиво свидетельствовал о хроническом недосыпе: осунувшееся лицо, запавшие щёки, а под воспаленными глазами залегли настолько глубокие тени, что они напоминали гематомы.       — Уэно? — переспросил Ханагаки с искренним непониманием в голосе. — Кто это? Очередная банда, поглощенная империей Тосвы? Наото издал короткий, нервный смешок, в котором не содержалось ни грана веселья. Это был звук, выражающий чистую, беспримесную горечь.       — Если бы всё было настолько примитивно, — детектив тяжело оперся руками о стол, впиваясь в Такемичи мрачным, сверлящим взглядом.       — Клан Уэно — это не какая-то уличная шпана. Это единственная организованная сила во всей Японии, которая на текущий момент яростно, открыто и с беспрецедентной жестокостью бьётся за абсолютную власть против криминальной империи Тосвы. Это полноценная война, Ханагаки. Война на полное уничтожение, в которой не берут пленных и не признают конвенций. Наото стремительным шагом приблизился к столу и резким, почти агрессивным движением пододвинул к Такемичи тонкую картонную папку с грифом «совершенно секретно».       — Глава якудза, Уэно Ада, — произнес Наото, и в его голосе, обычно сохранявшем стальной контроль, проскользнули нотки неподдельного, плохо скрываемого страха. — Она представляет собой монстра в буквальном, клиническом смысле этого слова. Женщина, которая без суда, без разбора и без малейших угрызений совести уничтожает любого, кто осмеливается казаться ей хотя бы незначительной помехой на её территории. Такемичи с некоторой нерешительностью протянул руку и открыл папку. На самом верху стопки документов лежала глянцевая фотография высокого разрешения. Ханагаки замер. Воздух застрял в его легких, превратившись в твердый ком. С фотографии на него смотрела молодая женщина, чья внешность была противоестественной смесью аристократической красоты и леденящего душу ужаса. Её фарфоровая, почти болезненно бледная кожа создавала резкий, драматический контраст с длинными, угольно-чёрными волосами. Тяжёлая челка асимметрично спадала на лицо, полностью скрывая левый глаз, что придавало образу дополнительную ауру таинственности и скрытой угрозы. Но того, что оставалось открытым, было более чем достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Её правый глаз — тёмно-красный, цвета венозной, запекшейся крови — смотрел прямо в объектив камеры. В этом взгляде отсутствовали все спектры человеческих эмоций. Не было ни ярости, ни ненависти, ни безумия. Там царила лишь абсолютная, звенящая пустота. Это был взгляд существа, для которого человеческая жизнь не представляла собой никакой ценности. Ни единого намека на эмоциональный отклик на идеальном, словно точеном лице — только первобытная, неподдельная жестокость, от которой по спине Такемичи пробежала ледяная волна мурашек. Он судорожно сглотнул, не в силах разорвать визуальный контакт со снимком.       «Я... у меня стойкое ощущение, что я уже где-то её видел...» — промелькнула на самой границе сознания тревожная мысль, но тут же бесследно ускользнула, не успев оформиться. Наото, внимательно наблюдавший за реакцией напарника, мрачно продолжил свой доклад:       — Недавно клан Уэно осуществил жестокое боевое столкновение с империей Сано в центральном районе города. Это была настоящая бойня. Десятки невинных гражданских лиц, случайно оказавшихся в эпицентре конфликта, были втянуты в перекрестный огонь и безжалостно ликвидированы. Уэно Ада не щадит никого, если это приближает её к цели — добраться до горла Манджиро Сано. Детектив снял очки и устало потер переносицу, зажмурив глаза с выражением крайней степени истощения.       — Но знаешь, что является самым безумным, самым иррациональным аспектом во всей этой ситуации? — голос Наото дрогнул от глубочайшего когнитивного диссонанса. — Я провёл глубинное исследование архивов. Я поднял старые связи и внедренных информаторов. И по данным нескольких очень надежных, независимых друг от друга источников мне сообщили, что Уэно Ада и Манджиро Сано... с самого раннего детства были неразлучны. Такемичи резко вскинул голову, его глаза расширились от шока, достигшего критической отметки.       — Они находились в состоянии экстраординарной близости, — тихо, почти шепотом закончил Наото. — Мои информаторы клянутся, что в подростковые годы они практически не разлучались, представляя собой симбиотическую пару. Манджиро защищал её абсолютно от всех, стоял за неё горой с фанатичной преданностью. А теперь они рвут друг другу глотки, заливая Токио кровью. Я категорически не понимаю, что могло произойти, чтобы трансформировать такую привязанность в столь слепую, маниакальную, всепоглощающую ненависть. Наото глубоко нахмурился. Он потянулся к стопке архивных документов на краю стола и небрежным, но точным движением бросил их перед Такемичи. От этого резкого движения из бумаг выскользнула старая, слегка пожелтевшая от времени фотография и спланировала, упав поверх изображения взрослой Ады, частично перекрывая его. Такемичи опустил взгляд. На старом снимке был запечатлен молодой парень. И сходство было поистине поразительным — те же резкие, аристократические черты лица, та же патологическая бледность кожных покровов, те же угольно-чёрные волосы. Если бы не очевидно мужская одежда и более тяжёлая, угловатая линия челюсти, его можно было бы с легкостью принять за брата-близнеца Ады. Генетическая идентичность была практически абсолютной.       — А это кто? — прошептал Такемичи, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от неконтролируемого ужаса. Наото тяжело опёрся о стол, его взгляд был прикован к фото молодого парня.       — На фото — Уэно Каору, — отчеканил детектив с металлической интонацией. — Погибший старший брат Ады. Тот самый человек, который железной рукой и несгибаемой волей осуществлял единоличное управление кланом до неё. Согласно многочисленным свидетельствам, именно после его смерти у Ады произошел критический психический слом, и она мутировала в того безжалостного мясника, которым является сейчас. Такемичи поднял на Наото испуганный, почти детский взгляд:       — Как... как он погиб? Его ликвидировала Тосва? Майки?! Наото медленно и очень обреченно покачал головой, и это движение было исполнено глубочайшего профессионального бессилия.       — В том-то и заключается главная загадка, Ханагаки. Я не знаю. Я перерыл все доступные полицейские базы данных, все отчеты судмедэкспертов, архивы подпольных клиник и даже закрытые каналы. Информации о том, как, где и при каких обстоятельствах погиб молодой Оябун Каору Уэно, просто не существует в природе. Кто-то с огромными ресурсами и влиянием провел тотальную, безупречную зачистку всего информационного поля. Такемичи стоял над столом, переводя взгляд с одного лица на другое — с мёртвого брата на сестру-монстра, которая еще дышала и сеяла хаос. В кабинете повисла удушающая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя. Страх ледяной, безжалостной рукой сжал сердце Ханагаки, а чувство надвигающейся, неотвратимой катастрофы стало настолько плотным, концентрированным, что его, казалось, можно было резать ножом. Дождь за окном квартиры Наото усилился до состояния сплошной, ревущей стены воды, превратившей городской пейзаж в размытую акварель. Детектив устало вздохнул и начал методично собирать разбросанные по столу фотографии и отчеты, аккуратно, с почти ритуальной тщательностью складывая их обратно в картонную папку.       — Я не остановлюсь, — с непоколебимой твердостью произнес Тачибана, и его голос звучал глухо, но наполненно абсолютной решимостью.       — Я активирую все свои неофициальные связи, проникну в архивы других префектур, если это потребуется. Я буду искать любые новости, любые фрагменты, любые обрывки информации о том, как, когда и от чьих рук погиб Каору. Это критическое слепое пятно в расследовании... Я абсолютно убежден, что именно его смерть стала тем спусковым крючком, который инициировал всю эту цепь кровавых событий и полномасштабную войну с Майки. Такемичи молча кивнул, всё ещё пребывая в кататоническом ступоре и не в силах оторвать взгляд от того места на столе, где секунду назад лежали фотографии улыбающегося в прошлом Майки и пугающей, мёртвой изнутри Ады — две стороны одной трагической монеты. Наото закрыл папку, но его пальцы задержались на картонной обложке. Он задумчиво постучал по ней указательным пальцем и, словно воскрешая в памяти какую-то незначительную, но потенциально важную деталь, невзначай бросил:       — Кстати, пока я осуществлял глубокий поиск в старых полицейских сводках за две тысячи пятый год, я наткнулся на один крайне интересный инцидент. Сухая статистика, на первый взгляд ничего особенного для тех турбулентных времен, но сейчас, в контексте нашего расследования, она играет совершенно новыми красками. Четвертое августа две тысячи пятого года. Услышав эту конкретную дату, Такемичи слегка нахмурился, его мозг лихорадочно пытался зацепиться за неё в своей памяти, идентифицировать её значимость, но Наото уже без паузы продолжал свой рассказ.       — В тот день произошло дерзкое, тщательно спланированное нападение на младшую наследницу клана Уэно Аду и её сводную сестру, Хато Руми. Заказчиками выступил мелкий, но амбициозный до безрассудства клан Канэко, — детектив скрестил руки на груди, прислонившись спиной к доске расследований.       — Канэко наняли профессионалов высокого уровня, чтобы преподать клану Уэно жестокий, но назидательный урок. В ходе той потасовки Аду серьезно задели ножом. Нападавшие, согласно собранным данным, не имели директивы на её убийство. Это был классический мафиозный жест устрашения — они пустили ей кровь, чтобы отправить недвусмысленное послание молодому Оябуну Каору. Канэко хотели продемонстрировать, что не стоит наступать им на шеи, что у них тоже есть власть, ресурсы и, что важнее, боевые клыки. Наото замолчал на короткое, но многозначительное мгновение. В тягучей тишине кабинета, нарушаемой лишь неумолчным барабанящим дождем, раздался его тихий, полный горькой иронии смешок.       — И знаешь, Ханагаки, какова была реакция Каору на этот инцидент? — Наото покачал головой, словно всё еще не мог поверить в масштаб того безумия, которое он раскопал в архивах.       — У молодого Оябуна полностью сорвало предохранители. Канэко рассчитывали на переговоры, на тактические уступки, на демонстрацию силы с последующим отступлением. А получили тотальное, методичное уничтожение. Ровно через сутки после нападения на Аду, Каору поднял по тревоге весь свой синдикат. За двадцать четыре часа он вырезал клан Канэко под корень. Он не оставил ни инфраструктурных баз, ни рядовых бойцов, ни их лидеров. Он буквально, в самом прямом, физическом смысле этого слова, стёр их фамилию с лица земли и залил улицы Токио их кровью. Такемичи слушал это, затаив дыхание, и масштаб описанной жестокости решительно не укладывался в его сознании.       — Этот старший брат... — Наото криво, холодно усмехнулся, глядя прямо в глаза Ханагаки.       — Он почти ничем не отличался от Ады, которую мы видим сейчас. Такой же первобытный, неуправляемый монстр, когда дело касалось безопасности его семьи. Честно говоря, анализируя те отчеты, я пришел к однозначному выводу, что Каору был, возможно, даже более жестоким, бескомпромиссным и радикальным правителем, чем Ада в наше время. Просто он обладал значительно более высокими навыками сокрытия своих следов и операционного менеджмента. Детектив сделал шаг вперед, сократив дистанцию, и его лицо стало предельно серьёзным, лишенным каких-либо следов иронии.       — Изучая их психологические профили по обрывочным данным и свидетельствам, я осознал одну страшную, фундаментальную вещь, Ханагаки. Этот брат и сестра... они не просто кровные родственники. Они — якори друг для друга. Только Каору обладал способностью удерживать Аду от окончательного падения в бездну, и только Ада была тем единственным человеком, ради которого Каору сохранял хотя бы остатки человечности и социальных ограничений. Они настолько патологически близки, их связь настолько фанатична и симбиотична, что если кто-то из них умрёт... Наото сделал глубокий, судорожный вдох.       — ...то начнется форменный апокалипсис. Тот, кто останется в живых, с методичной неизбежностью сожжёт этот мир дотла. Что, собственно, Ада сейчас и делает, реализуя свой сценарий тотального возмездия.

Настоящее время (прошлое). Тёмный переулок Сибуи.

      Голос Наото из мрачного будущего медленно затих в сознании Такемичи, растаяв, как утренний туман над рекой. Но ледяной, парализующий ужас, который он принес с собой, остался, намертво сковав блондина с головы до ног невидимыми оковами. Такемичи стоял посреди слабо освещенной улицы рядом с Адой. Неоновый свет вывесок разноцветными бликами падал на её лицо, подсвечивая легкую, уставшую, но такую человечную улыбку. Она ждала его ответа.       «Четвертое августа две тысячи пятого года...» — эти слова Наото набатом бились в его висках, перекрывая весь остальной шум ночного города. Это была не просто дата. Это был момент бифуркации. Его глаза в панике заметались. Он машинально проанализировал разбитую, припухшую губу Ады. Зафиксировал её застегнутую под самое горло кожаную куртку, под которой, как он знал, скрывался разрезанный керамбитом топ. Он посмотрел на свои собственные, всё еще мелко дрожащие руки. Руки, которые сегодня вечером, повинуясь инстинктивному порыву, поймали лезвие ножа, направленное прямо в её грудь.       «Сегодня... сегодня четвёртое августа» — Такемичи едва не задохнулся от осознания, которое обрушилось на него подобно товарному поезду на полной скорости. В оригинальной линии времени, о которой рассказывал Наото, Ада была ранена. Это ранение спровоцировало у её брата состояние аффекта и привело к резне, ставшей катализатором дальнейших событий. Но сегодня... сегодня Такемичи вмешался в ход истории. Он бросился под удар, перенаправив вектор судьбы. Он не позволил наемнику пустить ей кровь. Он посмотрел на девушку. Вместо того чтобы истекать кровью и копить ярость для будущего возмездия, она искренне смеялась с Баджи и Чифую. Вместо того чтобы готовиться к кровавой войне на уничтожение, она назвала его своим другом и радовалась этому факту с почти детской непосредственностью. Он изменил это. Одним нелепым, отчаянным, но невероятно точным прыжком под нож он только что переписал значительный фрагмент кровавой истории клана Уэно.       — Мичи? — голос брюнетки резко вырвал его из состояния глубочайшего когнитивного ступора. Она слегка наклонилась, заглядывая в его побледневшее, потерянное лицо, и её глаза наполнились искренним, неподдельным беспокойством. — Эй, ты чего завис? Ты так побледнел, будто лично увидел призрака. Так что там с будущим? Почему ты так сильно, до паранойи, меня боялся? Такемичи тяжело, судорожно сглотнул, чувствуя, как по виску медленно скатывается капля холодного, липкого пота. Он стоял перед человеком, чьё будущее было выстлано бесчисленными трупами. Перед девушкой, которая в альтернативной временной линии станет самым страшным, самым беспощадным монстром Японии. Но сейчас, в этой точке невозврата, она была лишь подростком, который искренне, без задней мысли хотел ему доверять. И он понял с кристальной ясностью, что больше не имеет права лгать. Не ей. Не сейчас. Психологическая плотина, долгое время сдерживающая колоссальное давление эмоций Такемичи, с оглушительным треском рухнула. Напряжение последних дней, постоянный страх за Хинату, тяжесть чужих, несправедливых смертей и тотальный, парализующий ужас перед тем будущим, которое он только что полностью осознал — всё это вырвалось наружу единым, неконтролируемым катарсическим потоком. Слёзы градом хлынули из его больших голубых глаз, оставляя на грязных, покрытых уличной пылью щеках контрастные светлые дорожки. Он рухнул на колени прямо посреди тускло освещенного тротуара, закрыл лицо дрожащими руками и, судорожно, захлебываясь всхлипами, начал говорить. Говорить всю правду. Он рассказал ей всё. Вывалил всю эту безумную, иррациональную, невозможную с точки зрения нормальной логики правду, которую так долго, с такой мукой носил в себе, не имея возможности разделить с кем-либо. Такемичи говорил о том, как его столкнули под поезд в безвестности. О судьбоносном рукопожатии с Наото, которое парадоксальным образом перебросило его на двенадцать лет назад в прошлое. О том, во что мутировала Тосва, как Майки потерял свой моральный компас и путь, и о том, как клан Уэно стал главным кошмаром криминальной Японии. И чем больше он говорил, тем яснее чувствовал, как невыносимо тяжёлая бетонная плита, давившая на его грудную клетку, начинает медленно, но верно исчезать. Ему становилось легче. Впервые за бесконечно долгое время он наконец разделил этот груз с кем-то, кто находился в самом эпицентре этого урагана. Но когда его сбивчивый, прерываемый рыданиями рассказ дошел до самой страшной, самой болезненной части, голос Такемичи дрогнул и сорвался на сиплый, едва различимый шепот.       — ...А потом Наото показал мне фотографию, Ада-сан. Фотографию вашего старшего брата... Уэно Каору. В том будущем... в том ужасном времени... он мёртв. И именно его смерть стала триггером, который свёл вас с ума. Вы начали эту бесконечную, кровавую войну с Майки, потому что потеряли его. Потеряли всё... Слова повисли в воздухе, словно материализовавшиеся призраки. Ночной ветер на мгновение стих, словно сама природа затаила дыхание, став свидетельницей момента истины. Ада застыла. Внешне её лицо осталось абсолютно спокойным, словно высеченным из бледного, инертного мрамора искусным скульптором. Ни один мускул не дрогнул, брови не изогнулись в удивлении или гневе, губы остались плотно сжатыми в тонкую, ничего не выражающую линию. Но если бы кто-то посмотрел на её руки, спрятанные в глубокие карманы кожаной куртки, он бы увидел, как они затряслись мелкой, неконтролируемой, вибрационной дрожью. Костяшки пальцев побелели от той поистине нечеловеческой силы, с которой она сжала грубую ткань подкладки.       «Каору... мёртв?» — эта мысль раскаленным, ядовитым гвоздем вонзилась в её мозг, парализуя рациональное мышление. Её любимый старший брат. Её непоколебимая скала, её безусловная защита, её единственный, незаменимый якорь в этом беспощадном, прогнившем мафиозном мире. Человек, который ради неё был готов без колебаний сжечь целые города и вырезать целые династии. Он... умрёт? Воздух внезапно стал слишком густым, вязким, непригодным для дыхания. Ада сделала короткий, почти незаметный вдох, пытаясь заставить свои лёгкие функционировать в нормальном режиме. Разум главы криминального синдиката, натренированный годами бесконечных интриг и покушений, лихорадочно включился в работу, подавляя подступающую панику холодной, расчетливой логикой.       «Дыши. Просто дыши и анализируй», — приказывала она сама себе с металлической интонацией.       «Это лишь вероятное будущее. Это не установленный факт, это лишь одна из проекций реальности. Раз этот плаксивый мальчишка физически находится здесь, раз он рассказал мне об этом... значит, точка бифуркации существует. Я могу всё изменить. Я знаю, что угроза реальна и имеет конкретные контуры. Я не позволю ему умереть. Я лично перегрызу глотку самой Смерти, если она осмелится приблизиться к моему брату». Но пока девушка вела эту интенсивную внутреннюю борьбу, Такемичи, подняв заплаканное, опухшее лицо, посмотрел на неё. И его сердце совершило падение в пятки. Глаза Ады. Те самые рубиновые, уникальные глаза, которые ещё десять минут назад искрились озорством, тёплом и жизнью, сейчас были абсолютно, шокирующе пустыми. В них не было ни шока, ни боли, ни жизни. Только пугающая, бездонная, холодная бездна. Безэмоциональная маска, скрывающая за собой ту саму первобытную жестокость, которую он видел на фотографии Наото. Ханагаки вздрогнул, инстинктивно отшатнувшись назад. В этот момент перед ним стояла не смешливая, харизматичная девчонка-подросток, а тот самый монстр с архивного снимка. Женщина, методично и безжалостно залившая Токио кровью. Этот резкий, диссонирующий контраст, это внезапное осознание того, насколько пугающе хрупка грань между её человечностью и тотальным безумием, ударили по парню с новой, удесятеренной силой. Чувство вины и горечи захлестнуло его. Он снова громко, отчаянно зарыдал, судорожно заламывая руки и размазывая уличную грязь по лицу.       — Я всё исправлю! — закричал он сквозь слёзы, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. — Клянусь вам, Ада-сан! Я... я не знаю, как именно погиб Каору-сан, Наото не нашел никаких записей... но я спасу его! Я не позволю этому трагическому сценарию случиться! Я сделаю всё, что в моих человеческих силах, чтобы вы не стали тем монстром из будущего! Брюнетка, услышав его отчаянный, захлебывающийся, полный неподдельной боли крик, моргнула. Наваждение рассеялось. Пустота в её глазах треснула, уступая место чему-то глубокому, тёплому, уязвимому и до боли человечному. Она тяжело выдохнула, выпуская из себя ледяной страх, и медленно вытащила всё еще дрожащие руки из карманов. На её губах расцвела та самая, привычная, ленивая, но теперь наполненная новым смыслом ухмылка. Уэно сделала шаг вперёд и слегка наклонилась к сидящему на земле Такемичи, опираясь руками о свои колени.       — Да ладно, — произнесла она с мягкой, почти материнской насмешкой в голосе. — Ты-то чего так расплакался, герой? Это же моему брату угрожает опасность, а ревёшь ты так, будто у тебя лично конфету отобрали. Такемичи шмыгнул носом, удивленно и с проблеском надежды глядя на неё сквозь пелену слёз. Ада изящным движением заправила за ухо выбившуюся чёрную прядь, открывая лицо, и посмотрела на блондина с невероятной, обезоруживающей нежностью.       — Послушай меня максимально внимательно, Мичи, — её голос зазвучал твердо, но в то же время настолько воодушевляюще, что каждое слово отдавалось теплом в самом сердце.       — Будущее — это не бетонная стена, в которую мы обречены врезаться. Это глина. Пластичный, податливый материал. И мы лепим её своими руками прямо здесь и сейчас, каждым своим действием и выбором. Если ты думаешь, что я позволю какой-то абстрактной, безликой судьбе забрать моего брата, значит, ты катастрофически меня недооцениваешь. А раз уж мы теперь официально в одной лодке... то у этой вселенной вообще нет статистически значимых шансов против нашего тандема. Уэно выпрямилась во весь рост, уперев руки в бока, и гордо вскинула подбородок с видом абсолютной, непоколебимой уверенности.       — Ты уже доказал, что обладаешь способностью менять ход вещей. Сегодня ты лично спас меня от ранения, которое должно было стать катализатором катастрофы. Ты, сам того не осознавая, спас целый клан Канэко от тотального уничтожения. Ты своими слабыми, трясущимися руками уже начал активно переписывать историю. Так что соберись, вытри сопли и приведи себя в порядок, Ханагаки Такемичи. Мы не просто спасём Каору. Мы сделаем так, что твоё хвалёное будущее станет самым скучным, безопасным и счастливым местом на Земле. Ты меня отчётливо понял? Такемичи смотрел на неё, чувствуя, как внутри него стремительно разгорается яркое, тёплое, негасимое пламя. Страх перед ней исчез без следа. Слёзы всё ещё беззвучно катились по его щекам, но лицо резко просияло. Широкая, искренняя, полная новообретенной надежды улыбка озарила его заплаканное лицо. В этот самый момент Ханагаки принял самое твёрдое, самое фундаментальное решение в своей жизни.       «Я сделаю это, — подумал он, глядя в горящие уверенностью рубиновые глаза Ады. — Что бы ни случилось, как бы страшно ни было... я серьезно, любой ценой спасу и Каору, и Аду от смерти и тьмы. Я сохраню эту её улыбку во что бы то ни стало!» Блондин всё ещё оставался на холодном, пропитанном ночной сыростью асфальте переулка, однако та невыносимая, вселенская тяжесть, что бетонной плитой давила на его плечи с самого момента возвращения в прошлое, внезапно растворилась без следа. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время странно очищенным. Дорожки от пролитых слёз всё ещё блестели на его перепачканных, покрытых синяками и уличной пылью щеках, но в покрасневших, воспаленных глазах мальчишки теперь горел совершенно новый, невиданный доселе огонь. Это был огонь абсолютной, непоколебимой и злой решимости человека, у которого больше нет права на ошибку. Заметив эту разительную перемену в его взгляде, Ада плавно сменила свою материнскую, воодушевляющую интонацию на привычную, слегка насмешливую манеру. Её фигура всё так же возвышалась над ним монолитной тенью на фоне тусклых фонарей, и девушка по-свойски, без тени брезгливости или пафоса, просто протянула ему раскрытую ладонь. Эта ладонь — всё ещё испачканная засохшей бурой кровью наёмников Канэко, со следами глубокого пореза — казалась Такемичи сейчас не просто рукой помощи, а самым надежным спасательным кругом, брошенным ему посреди бушующего океана этого безумного, жестокого мира. Он крепко, с неожиданной для самого себя силой ухватился за её тонкие пальцы. Одним плавным, но мощным рывком, вложив в движение всю свою физическую подготовку, Уэно без видимых усилий поставила его на ноги, попутно заботливо, почти по-сестрински, отряхнув налипшую грязь и пыль с его безнадежно помятой и испачканной футболки.       — Вот так-то гораздо лучше, — с легкой, едва заметной ухмылкой произнесла она, заглядывая в самую глубину его покрасневших, заплаканных глаз. — Запомни раз и навсегда, Таке-кун: герои Тосвы не должны валяться в грязи и распускать нюни, верно? Тем более сейчас, когда у нас с тобой впереди такой колоссальный объем работы по спасению этого прогнившего мира. Нам нужны холодные головы и горячие сердца. Такемичи шумно шмыгнул разбитым носом и уверенно, отрывисто кивнул, стирая грязным, задубевшим от крови рукавом последние остатки влаги с лица. Его подбородок был гордо вздернут.       — Да, Ада-сан! Я вас не подведу, чего бы мне это ни стоило! Я клянусь!       — Я знаю, Такемичи-кун. По правде говоря, я в тебе ни на секунду не сомневалась, — она лукаво подмигнула ему, позволяя себе на краткий миг сбросить маску безжалостной убийцы. Затем Уэно расстегнула молнию на внутреннем, потайном кармане своей тяжёлой кожаной куртки. Немного порывшись там среди явно небезопасных для жизни предметов, она извлекла на свет небольшую гладкую, матово-чёрную визитную карточку, приятную на ощупь. На пластике не было ни имен, ни устрашающих логотипов клана, ни гербовых печатей — лишь выбитый золотым тиснением один короткий, легко запоминающийся номер телефона. Символ абсолютного, эксклюзивного доступа. Она вложила эту карточку прямо в центр ладони Такемичи и аккуратно, но требовательно сжала его непослушные пальцы в крепкий кулак, запечатывая негласный контракт.       — Это мой личный, защищенный номер, — её голос вновь приобрел те самые серьезные, деловые металлические нотки, но на этот раз в нем отсутствовал пугающий холод.       — Он не прослушивается, не отслеживается и известен лишь самым близким и доверенным людям в этом мире. Если в твоей голове вдруг всплывет ещё какая-нибудь критически важная информация из будущего, если Майки или Тосва внезапно начнут творить откровенную дичь, или если тебе просто жизненно понадобится помощь — не раздумывай ни секунды и звони в любое время дня и ночи. Отныне и навсегда ты находишься под моей персональной защитой, Ханагаки Такемичи. А клан Уэно, запомни это хорошенько, своих никогда не бросает. Такемичи с почти религиозным трепетом посмотрел сначала на чёрную карточку, затем на решительное лицо девушки. Он чувствовал, как по его замерзшему телу от макушки до пяток разливается мощнейшая волна благодарности и давно забытой уверенности. У него появился невероятно сильный, возможно, самый сильный из всех мыслимых союзников в этой безнадежной войне против самой судьбы.       — Спасибо вам... Я сохраню её как зеницу ока, — тихо, но твердо, с несвойственной ему металлической интонацией ответил он, бережно пряча визитку глубоко в карман брюк, поближе к телу.       — А теперь марш домой, солдат, — брюнетка легонько, почти невесомо подтолкнула его кулаком в спину в сторону освещенного огнями проспекта. — Прими горячий душ, выспись как минимум часов десять и обязательно приведи лицо в порядок. Иначе твоя девушка, увидев тебя в таком непотребном виде, просто-напросто рухнет в обморок. Завтра наступает новый день, и мы начнём планомерно, шаг за шагом, менять эту проклятую историю. Они разошлись в противоположные стороны. Такемичи, слегка прихрамывая, направился к спасительному свету станции, а Ада осталась стоять в густом полумраке переулка, словно верный страж, провожая его удаляющуюся, нелепо сутулую фигуру пристальным, ничего не выражающим взглядом. Она смотрела, как этот помятый блондин уходит всё дальше, и та тёплая, ободряющая улыбка, которую она так старательно и искусно держала на лице исключительно ради него, начала медленно, неотвратимо сползать, обнажая истинную бурю эмоций. Как только Ханагаки окончательно скрылся за бетонным углом, воздух вокруг девушки мгновенно сгустился и потяжелел, словно перед страшной грозой. Тёплая, заботливая старшая сестра Такемичи исчезла без вести. В мрачном переулке осталась стоять лишь Уэно Ада — расчетливый, безжалостный наследник одного из самых могущественных криминальных синдикатов во всей Японии. Она обессиленно прислонилась спиной к ледяной, шершавой кирпичной кладке стены, запрокинула голову к равнодушному небу и плотно закрыла глаза. Сердце в её груди билось тяжело, гулко и неровно, словно испуганная, загнанная в клетку птица. Тот первобытный, животный страх, который она так виртуозно подавила ради эмоционального состояния Такемичи, сейчас ледяными когтями впился в её внутренности, сжимая их в тугой, болезненный ком.       «Каору мёртв... Моего брата убили где-то в недалеком будущем...» — эти слова, произнесенные тихим голосом Ханагаки, нескончаемым эхом отбивались в её воспаленном сознании, причиняя почти физическую, непереносимую боль. Она судорожно, прерывисто выдохнула спертый воздух, резким движением достала из кармана куртки свой личный телефон и принялась набирать заветный номер дрожащими, непослушными пальцами. Длинные гудки в трубке казались бесконечными. Каждый из них звучал как оглушительный удар безжалостного метронома, отсчитывающего время до неминуемой катастрофы, которую она должна предотвратить любой ценой.       — Да, мелкая? Ты чего так поздно? — раздался в трубке глубокий, обволакивающий спокойствием и такой родной мужской голос. Услышав живого брата, девушка инстинктивно прикрыла рот ладонью, изо всех сил подавляя предательский, рвущийся из горла всхлип облегчения. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли яркие, хаотичные цветные пятна. Он жив. Он рядом. Он в безопасности.       — Ничего страшного, братик, — произнесла она, невероятным усилием воли выравнивая свой голос до привычного, слегка дерзкого тона. — Просто захотела убедиться, что ты еще не спишь. Эти тупоголовые идиоты из Канэко сегодня попытались устроить наглую засаду на нас с Руми во время прогулки. Ничего серьёзного, просто мелкая возня. В трубке повисла абсолютная, звенящая от напряжения тишина. Температура голоса Каору мгновенно упала ниже нуля, достигнув арктического холода.       — Ты ранена? Говори мне правду, Ада.       — Ни единой царапины, — соврала красноглазая, даже не моргнув и бросив мимолетный, оценивающий взгляд на свою изодранную куртку и окровавленную, плохо гнущуюся ладонь. — Я профессионально размазала их по асфальту. Однако, основываясь на их дерзости, думаю, нам стоит серьёзно пересмотреть нашу стратегию в отношении этого зарвавшегося клана.       — Я сотру их с лица земли. Превращу в пыль, — спокойно, без единой эмоции, словно констатируя медицинский факт, ответил молодой Оябун. И Ада знала, как дважды два, что это отнюдь не пустая угроза.       — Это мы с тобой детально обсудим завтра утром, — мягко, но настойчиво сказала она. — Я скоро буду дома. Не ложись спать и обязательно дождись меня. Она сбросила вызов, сжала тонкий телефон в кулаке так, что пластик жалобно, протяжно скрипнул, и резко открыла глаза. Тёмно-красные радужки в окружающем полумраке загорелись инфернальным, смертоносным, потусторонним светом.       «Я не стану тем бездушным монстром, которым меня описал Мичи, — поклялась она самой себе, глядя в бездонное ночное небо Токио. — Потому что никто и никогда не посмеет даже пальцем прикоснуться к Каору. Я лично выжгу дотла любую угрозу, я разорю любые земли и уничтожу любой клан раньше, чем у них появится возможность хотя бы спланировать покушение». Тем временем Такемичи медленно брел по пустынным, пронизываемым холодным ветром ночным улицам, погруженный в глубокую задумчивость. Прохладный воздух приятно обдувал его побитое, разгоряченное лицо, принося долгожданное физическое облегчение. Он засунул руку глубоко в карман и нащупал кончиками пальцев гладкую, прохладную поверхность чёрной визитки. Этот крошечный кусочек картона сейчас ощущался им как самый тяжёлый предмет на всём белом свете, ведь он символизировал собой огромную ответственность и кредит доверия.       «В будущем Тосва и клан Уэно — заклятые враги, развязавшие полномасштабную, кровопролитную войну, — размышлял Ханагаки, чеканя шаг по растрескавшемуся асфальту. — Но в этом времени, как я теперь точно знаю, Майки-кун и Ада-сан были очень близки. И теперь я — единственный человек, который является другом их обоих. Я — связующее звено между двумя бомбами замедленного действия». Такемичи поднял взгляд на яркую, полную луну, висевшую прямо над головой. Он наконец кристально ясно понял свою истинную миссию. Спасти Хинату от будущей смерти можно было только одним путем: не дать Майки окончательно погрузиться в пучину тьмы. А чтобы удержать Манджиро от падения, нужно было во что бы то ни стало не допустить войны с Уэно. А чтобы не было войны... Каору Уэно во что бы то ни стало должен продолжать жить и править.       «Я должен вычислить того, кто стоит за смертью молодого Оябуна в оригинальной линии времени. Кисаки? Или кто-то другой, более скрытный и могущественный? Кто бы это ни был... я остановлю его. Ради Хинаты. Ради Аккуна. Ради Майки. И ради моей новой боевой подруги, Ады-сан». Такемичи решительно сжал кулаки, чувствуя, как по венам начинает бурно пульсировать адреналин. Игра только что перешла на совершенно новый, смертельно опасный уровень, но впервые с момента своего самого первого прыжка во времени Плаксивый Герой Тосвы был абсолютно готов к бою.

***

      Тяжёлые резные двери особняка клана Уэно с глухим стуком захлопнулись за её спиной, надежно отсекая холодный ночной воздух и шум района Сибуя. Внутри помещения царила абсолютная, почти музейная тишина, нарушаемая лишь тихим, методичным тиканьем старинных напольных часов. Ада устало прислонилась спиной к дубовой панели фусума и на мгновение закрыла глаза. Сил практически не осталось. Адреналиновый шторм, бушевавший в крови последние несколько часов, наконец утих, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть во всем теле и тупую, пульсирующую боль в порезанной ладони и рассеченном лбу. Она лениво сбросила тяжёлые уличные туфли, сладко, до лёгкого хруста в суставах, потянулась и тяжело, с присвистом вздохнула. Чёрная куртка, накинутая прямо на голое тело, неприятно липла к коже, пропитанная потом и чужой кровью. Из глубины темного коридора послышались неторопливые, хорошо знакомые тихие шаги. Уэно медленно открыла глаза. Из полумрака гостиной соткался высокий силуэт. Уэно Каору. Молодой мафиози, чьё имя заставляло дрожать от ужаса самых прожженных авторитетов Токио, сейчас выглядел пугающе домашним и расслабленным — в простой чёрной футболке и свободных чёрных штанах, с небрежно растрепанными чёрными волосами. Но его красивое, аристократичное лицо было мрачнее грозовой тучи. Ледяная, тяжёлая, давящая аура безжалостного лидера синдиката заполняла собой всё окружающее пространство, вытесняя кислород. Парень остановился в паре шагов от сестры, не переступая невидимую черту. Его потемневшие, налитые кровью красные глаза медленно, с хирургической точностью обвели её израненную фигуру. Он мгновенно зафиксировал каждую незначительную деталь: размазанную, подсыхающую кровь на левом виске, потрёпанный, изодранный вид одежды и, наконец, намертво застыл тяжёлым взглядом на её левой руке, где сквозь неплотно сжатые пальцы всё еще сочилась сукровица. На безупречном лице Каору медленно, миллиметр за миллиметром, расцвела ледяная улыбка. Но в ней не было ни капли человеческого тепла или любви. Это была жуткая, пугающая ухмылка палача, который только что придумал для своей будущей жертвы самую изощренную и мучительную казнь.       — Канэко... — тихо, почти интимно, ласково прошептал парень, и от этого бархатного шепота по стенам гостиной, казалось, пополз иней.       — Они действительно решили, что могут дышать со мной одним воздухом после такого? Я сотру их в порошок, принцесса. До единого. Я лично вколочу всю их поганую фамилию так глубоко в землю, что даже их правнуки будут бояться поднять голову. В его голосе вибрировала та самая первобытная, неуправляемая жесткость, о которой Такемичи со слезами на глазах рассказывал ей всего полчаса назад. Оябун был готов сорваться с цепи. Ада слабо, понимающе улыбнулась. Слова Ханагаки из злополучного будущего набатом отозвались в её голове:

«Он вырезал весь клан Канэко под корень... А у Ады окончательно снесло крышу после его гибели».

      «Ну уж нет. Не в этой жизни», — твёрдо подумала она. Девушка сделала шаг вперед, резко сокращая дистанцию, и без малейшего страха или колебания прижалась к крепкой груди брата. Она обняла его за шею своей здоровой рукой, глубоко утыкаясь носом в его плечо, пахнущее дорогим парфюмом и табачным дымом, и начала плавно, размеренно покачивать его из стороны в сторону, словно убаюкивала капризного, разбушевавшегося ребёнка. Это был их личный, понятный только им двоим ритуал. Единственный известный ей способ усмирить того безжалостного демона, что жил внутри молодого главы мафии.       — Тихо, тихо... Успокойся, Као, — мягко, убаюкивающе заговорила Ада, чувствуя, как напряженное, словно стальная пружина, тело брата постепенно начинает расслабляться под её ласковыми руками. — Это абсолютно ни к чему. Не нужно никого стирать с лица земли. Брюнет недовольно, словно обиженный ребёнок, дёрнул плечом, пытаясь гордо отстраниться, но девушка держала его на удивление крепко.       — Они пустили тебе кровь, Ада! — глухо, утробно рыкнул он ей в макушку. — Послание они мне, видите ли, отправить решили! Да я...       — Лучше просто преподать им очень хороший, доходчивый и унизительный урок, — бесцеремонно перебила она его, продолжая мерно покачивать брата в такт биению сердца.       — Заберём все их территории в Сибуе, обложим такой грабительской данью, что они до конца своих дней будут работать на наши аптеки, и полностью лишим их оружия. Но уничтожать их физически сейчас не стоит. Гора трупов привлечёт слишком много нежелательного внимания полиции и прессы, а нам сейчас не нужны лишние проблемы с законом. Подумай об этом рационально. Каору еще немного повозмущался, тихо чертыхаясь и проклиная самонадеянных придурков, но в конце концов тяжело вздохнул и уткнулся подбородком в её макушку, признавая свое поражение. Для всего криминального мира Японии Уэно-старший был абсолютным лидером и карающей дланью. Но для него самого Ада была его разумом. Единственным голосом рассудка, который он беспрекословно слушал. Она была тем сдерживающим фактором, что держал его на короткой привязи, не позволяя окончательно соскользнуть в пучину хаоса.       — Ладно, — недовольно пробурчал Оябун, обнимая её в ответ. — Твоя взяла. Оставим их в живых. Но на колени перед нашим порогом я их поставлю в самое ближайшее время.       — Идёт, — коротко хмыкнула брюнетка, похлопав его по спине. Они наконец отцепились друг от друга. Парень критически осмотрел её с головы до ног и властно подтолкнул в сторону ванной комнаты:       — Иди немедленно смой с себя всю эту грязь. Я пока принесу аптечку из холла. Ада с истинным блаженством встала под горячие струи душа. Вода быстро окрашивалась в розоватый цвет, унося в сток кровь, копоть Сибуи и остатки липкого напряжения. Когда она вышла, завернувшись в мягкий, просторный домашний халат, Каору уже ждал её в малой гостиной. На низком столике стоял открытый чемоданчик с медикаментами. Парень молча указал ей на место рядом с собой. Ада послушно села на татами, поджав под себя ноги. Каору действовал уверенно и на удивление профессионально — для людей их круга обработка ножевых и огнестрельных ранений была делом обыденным. Он бережно, стараясь не причинять лишней боли, протёр антисептиком разбитый лоб сестры, заставив её смешно зашипеть, и наклеил аккуратный пластырь. Затем он перешёл к левой руке. Парень аккуратно промыл глубокий порез на ладони, нанес заживляющую мазь и начал виток за витком накладывать стерильный белый бинт. Чтобы отвлечься от неприятного жжения, девушка откинулась спиной на подушку и раздраженно фыркнула:       — Ты бы видел, как прошла наша «чудесная» спасательная прогулка с Руми. Боже, Као, она мне все нервы измотала! Каору, как раз завязывающий аккуратный узел на бинте, заинтересованно вскинул тёмную бровь:       — Да ладно? Наша маленькая принцесса снова капризничала во время перестрелки?       — Не то слово! — Ада аж подскочила на месте от возмущения, взмахивая забинтованной рукой.       — Нас зажимают в переулке толпа наёмников с арматурой. Вокруг ломаются кости, свистят ножи. А что делает Руми? Она падает на колени и начинает с истерикой отряхивать свою дурацкую дизайнерскую накидку! Видите ли, она её испачкала! Да её прирезать хотели, а она из-за тряпки выла! А потом, когда мне этот профи топ в клочья располосовал... Уэно трагично вздохнула, прижав забинтованную руку к груди.       — Она начала орать на всю улицу, что я бесстыжая портовая девка, позорю фамилию Уэно и хожу перед парнями в одном белье! Я стою вся в крови, посреди горы трупов, с порванной одеждой, а она мне лекции о морали читает! У неё вообще мозг есть, или мне стоит подарить ей бронежилет вместо сумочки? Каору замер на секунду, переваривая услышанное, а затем... тихо прыснул. Через мгновение малая гостиная наполнилась его громким, раскатистым и на редкость искренним смехом. Грозный Оябун смеялся так сильно, что ему пришлось зажать рот ладонью.       — Накидка?! — сквозь смех выдавил он, качая головой. — Она серьёзно переживала из-за тряпки во время покушения? Господи, мать воспитала идеальную куклу для светских раутов, но к реальной жизни этот ребёнок вообще не приспособлен!       — Вот и я о том же! — подхватила девушка, наконец-то расслабляясь и сама начиная улыбаться. — В следующий раз я её спасать не буду. Пусть её накидку оценивают патологоанатомы. Мрачная атмосфера, царившая в доме еще час назад, окончательно рассеялась, уступив место обычному семейному теплу. Ада смотрела на смеющегося брата и втайне радовалась. Первый шаг к изменению будущего был сделан. Каору был в безопасности, его разум был чист, а впереди их ждала долгая игра, из которой они обязательно выйдут победителями. Пока в роскошном, укрытом от посторонних глаз особняке клана Уэно царило долгожданное спокойствие, а Каору и Ада, залечивая раны после ночной нервотрепки, неспешно и методично разбирались с делами синдиката за чашкой крепкого чая, в другой части Токио ночь диктовала совершенно иные правила.

***

      В комнате Манджиро Сано было невыносимо душно и темно. Лунный свет едва пробивался сквозь щели в жалюзи, расчерчивая татами бледными, холодными полосами. Битва третьего августа осталась позади. Кен-чин был жив, Мёбиус разгромлен, а Тосва одержала очередную громкую победу. Казалось бы, Непобедимый Майки должен был спать сном младенца, восстанавливая силы. Но сон не шёл. Майки лежал на футоне, закинув руки за голову, и неотрывно смотрел в тёмный потолок. Его грудь тяжело вздымалась. Воспоминания о той ночи, пропитанной запахом крови, мокрого асфальта и выхлопных газов, раз за разом прокручивались в его сознании, словно заевшая кинопленка. Но думал он не о Пеяне, не о Такемичи и даже не о спасении Дракена. Все его мысли занимал он. Тот долговязый, невероятно сильный и неуловимый парень в безразмерной чёрной куртке с накинутым на голову капюшоном. Сано нахмурился. В тишине комнаты раздался его тяжёлый, раздраженный вздох. Он закрыл глаза, вызывая в памяти образ этого загадочного бойца, стоявшего под проливным дождём. Манджиро обладал поразительной визуальной памятью, особенно когда дело касалось сильных противников. И сейчас, анализируя ту мимолетную стычку около парковки, он начал осознавать то, что упустил в пылу драки и адреналинового угара. Парень под дождем выглядел... странно. Не так, как раньше. Дождевые капли, смывшие с лица незнакомца уличную пыль, обнажили черты, которые никак не вязались с его грубым стилем боя. Блондин мысленно воссоздавал эту картину, деталь за деталью. Тёмно-красные, вытянутые, словно у хищной кошки, глаза, в которых плескался лёд. Короткие, абсолютно чёрные пряди волос, прилипшие к бледной, почти болезненно фарфоровой коже. Аккуратные, точёные, аристократичные скулы, по которым стекала вода. И губы... пухлые, слегка искусанные, неестественно алого, кровавого оттенка, так сильно контрастирующие с бледностью лица.       «Он выглядел... женственнее?» — эта мысль ударила парня током, заставив его резко распахнуть глаза. Он сел на футоне, сбросив с себя тонкое одеяло. Дыхание участилось. Мозг лихорадочно сопоставлял факты, цепляясь за последнюю, самую главную деталь, которую он заметил в ту секунду, когда их лица оказались непозволительно близко. Маленькая, изящная родинка прямо под правым глазом. Сердце Манджиро пропустило удар, а затем забилось о рёбра с такой силой, что стало больно. Родинка. Комната вокруг него растворилась. Шум несущихся по ночному Токио мотоциклов исчез, сменившись гулом школьных коридоров и золотистым светом закатного солнца, льющимся из больших окон класса. Воспоминание обрушилось на него безжалостной волной.

Им по двенадцать лет. Урок идёт. Ада сидит за своей партой, что-то лениво чиркая в тетради, её длинные чёрные волосы водопадом спадают на плечи. Майки, как обычно, нарушает все границы личного пространства. Он опирается руками о её парту, наклоняясь всё ближе и ближе, с любопытством ребёнка рассматривая её лицо. Ада поднимает на него свой спокойный, вопросительный взгляд.

Майки тянет руку вперёд и кончиком указательного пальца мягко тыкает прямо в крошечную тёмную точку под её правым глазом.

— Красивая родинка, — с улыбкой говорит он тогда, чувствуя тепло её кожи под своим пальцем. — Никогда не замечал её раньше.

Реальность с размаху ударила парня наотмашь. Он сидел в своей тёмной спальне, тяжело и прерывисто дыша. Сходство было не просто сильным. Оно было абсолютным. Безумным. Невозможным. Тот парень в капюшоне... его глаза, его губы, эта чёртова родинка. Они были безбожно, до дрожи в коленях похожи. Лицо Манджиро болезненно скривилось. Он с силой зарылся пальцами в свои светлые растрепанные волосы, сжал их у корней, словно пытаясь причинить себе физическую боль, чтобы заглушить ту, что рвала его душу на части.       — Блять... — глухо, надломленно выругался Непобедимый Майки в пустой комнате. Его бросило в жар. Перед глазами вспыхнула ещё одна сцена с того дождливого вечера. Тот момент слабости, тот необъяснимый порыв, когда он, ведомый непонятным, сводящим с ума магнетизмом, подался вперёд и накрыл эти пухлые, окровавленные губы своими. Поцелуй, сорванный в пылу битвы, от которого у него до сих пор горело всё внутри.       «Неужели...» — Сано до боли стиснул зубы.

Неужели он поцеловал того парня только из-за этой проклятой схожести? Неужели его подсознание, измученное годами тоски, увидело в чертах незнакомца тень его давно умершей, единственной подруги?

Ада была мертва. Он сам похоронил её в своем сердце. Но этот парень в капюшоне разворошил могилу, вытащив на свет все те чувства, которые Манджиро так старательно закапывал. Майки опустил голову на колени, чувствуя, как его захлестывает волна отвращения к самому себе и острой, разъедающей тоски. Он перенёс свои неразрешенные чувства, свою боль от потери Ады на совершенно случайного человека. На парня, который просто оказался похож на его потерянное солнце. И от осознания этого факта лидеру Тосвы впервые за очень долгое время захотелось просто выть от бессилия. Раздираемый мучительными внутренними противоречиями и едким, всепоглощающим чувством вины за те запутанные, иррациональные эмоции, что терзали его изнутри, Сано ещё долго не мог найти покоя на смятом, сбившемся в неровные складки футоне. Тьма за окном, казалось, проникла в самую его душу, сгущаясь и давя на грудную клетку неподъемной тяжестью. Лицо таинственного незнакомца в низко надвинутом капюшоне, до физической, почти осязаемой боли напоминающее совершенные, навеки застывшие в его памяти черты погибшей Уэно, то и дело всплывало перед закрытыми глазами, словно навязчивое, дьявольское наваждение. Каждая деталь — изгиб губ, разрез глаз, родинка под веком — отпечаталась в подсознании, превратившись в изощренную пытку, от которой невозможно было укрыться в объятиях сна. Однако жестокое физическое истощение, ставшее закономерным итогом кровопролитной, выматывающей битвы третьего августа, вкупе с ментальной перегрузкой от собственных хаотичных мыслей, в конце концов взяли свое. Организм, работающий на пределе человеческих возможностей, потребовал перезагрузки. Дыхание Майки постепенно выровнялось, став глубоким и размеренным. Глубокая, скорбная складка, рассекавшая пространство между его светлыми, почти прозрачными бровями, медленно разгладилась, стирая с лица печать вечного командирского напряжения. Подтянув колени к груди и обхватив подушку руками, он, свернувшись в инстинктивный, защитный кокон, наконец-то провалился в тяжёлый, лишенный сновидений, но жизненно необходимый для восстановления ресурсов сон.

***

      Ночь отступила неохотно, медленно, словно раненый зверь, сдавая свои позиции под натиском неизбежного рассвета. Сквозь узкие, металлические щели в неплотно закрытых жалюзи пробились первые, еще робкие и рассеянные лучи утреннего солнца. Они разрезали полумрак комнаты, окрашивая пыльный воздух и разбросанные на полу вещи в мягкие, пастельные золотисто-медовые тона. Где-то за окном, на карнизе, звонко и беспечно защебетали проснувшиеся птицы, возвещая о начале нового дня и совершенно не заботясь о том, что всего в нескольких метрах от них пытается выспаться один из самых опасных подростков Токио. Эту хрупкую, почти идиллическую тишину безжалостно разрушил звонкий, требовательный и совершенно не терпящий возражений девичий голос, донесшийся из-за закрытой двери:       — Майки! Немедленно вставай! Завтрак стынет, и я не намерена греть его десять раз! — Эмма, как всегда, не церемонилась. Она громко, ритмично забарабанила костяшками пальцев по деревянному косяку, давая понять, что её визит — не просьба, а ультиматум. Манджиро, всё еще наполовину находящийся в плену дремотного оцепенения, издал низкий, утробный стон протеста. Реакция была мгновенной и инстинктивной: он резко натянул тонкое летнее одеяло на самую голову, скрываясь от беспощадного света и шума, превратившись в бесформенный, обиженный на весь мир кокон. Зарывшись носом в прохладную ткань подушки, он попытался вернуть ускользающее тепло.       — Уйди, Эмма... — пробурчал он нарочито капризным, сонным голосом, неразборчиво шепелявя. Его тело под одеялом слегка дёрнулось в знак протеста. — Отстань. Я сплю. Я официально объявляю себя Непобедимым Майки, повелителем снов, и приказываю тебе уйти... в отставку. За дверью послышался тяжёлый, полный театральной обреченности вздох, который, казалось, мог бы разжалобить даже каменную статую. Сано-младшая знала своего эксцентричного брата лучше, чем кто-либо другой на этой планете. Уговоры и логические доводы на него не действовали, прямые приказы — тем более. Против такого уровня отрицания реальности нужна была только тяжёлая артиллерия, бьющая по единственному уязвимому месту — его желудку.       — Ну что ж, ладно, — протянула девушка нарочито равнодушным, звонким голосом, тщательно модулируя интонацию так, чтобы каждое слово было отлично слышно сквозь преграду.       — Я, дура, старалась: встала ни свет ни заря, специально сбегала в кондитерскую у станции, купила самые свежайшие, ещё горячие тайяки с твоей любимой двойной порцией сладкой фасоли... Но раз великий полководец не желает покидать свою крепость, то, пожалуй, я отдам их тому, кто оценит мои старания. Например, Кен-чину в больницу. Уж он-то от такого завтрака не откажется. Или вообще сама всё съем. Приятных снов, братик! Она сделала пару нарочито громких шагов, имитируя удаление. В голове Майки произошло короткое замыкание. Тайяки. Сладкие. Горячие. Кен-чину. Или съест сама. Информация обработалась быстрее, чем срабатывает спусковой крючок. Инстинкт выживания, подавленный усталостью, взревел с утроенной силой. Кокон из одеяла взлетел в воздух, словно под ним сдетонировал заряд. Манджиро подорвался с футона с такой невероятной скоростью и грацией, какой мог бы позавидовать любой акробат. Не тратя времени на переодевание, в одной лишь мятой, растянутой спальной футболке, он ринулся к двери. Споткнувшись о край татами и едва не вписавшись плечом в дверной косяк, он вихрем вылетел в коридор.       — Стоять! Мои тайяки! — завопил парень на весь дом, проносясь мимо удивленно моргнувшей и едва успевшей отшатнуться Эммы. Девушка, всё это время стоявшая в паре метров от его двери и никуда, разумеется, не уходившая, звонко и заливисто рассмеялась. Глядя на то, как грозный глава Тосвы, сверкая голыми пятками, с паническим ужасом в глазах несётся на кухню спасать свою порцию сладостей, она чувствовала лёгкий укол совести, смешанный с чистой сестринской победой. На кухне царила атмосфера уюта и зарождающегося дня. Воздух был густым и многослойным: он вобрал в себя терпкий аромат свежезаваренного зелёного чая, тёплый, дрожжевой запах сдобного теста и густой, приторный дух сладкой бобовой пасты анко. Утреннее солнце, уже более уверенное, заливало небольшое помещение ярким светом, в котором танцевали крошечные пылинки, создавая ощущение умиротворения. Дедушка ещё спал в своей дальней комнате, поэтому на первом этаже царила относительная, почти благоговейная тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием фарфоровой посуды. Майки уже восседал на своём привычном месте за низким столом, скрестив ноги на деревянном стуле. С нескрываемым, абсолютно детским блаженством, граничащим с экстазом, он уплетал хрустящую, золотистую рыбку тайяки, набив обе щёки так, что стал до смешного похож на довольного, запасливого хомяка. Эмма, всё ещё тепло улыбаясь, бесшумно опустилась на стул напротив и аккуратно поставила перед братом дымящуюся кружку с чаем, словно подношение капризному божеству. Она опёрлась подбородком о сплетенные в замок пальцы и принялась молча наблюдать за ним. Утренняя суета отступила, и теперь, при ярком, беспощадном свете дня, блондинка наконец смогла разглядеть то, что Сано так старательно пытался замаскировать за своей наигранной ребячливостью. Его светлая, почти фарфоровая кожа приобрела нездоровый, бледный оттенок. А прямо под его большими, необычайно выразительными тёмными глазами залегли отчетливые, глубокие синеватые тени, красноречиво свидетельствующие о хроническом недосыпе и сильнейшем нервном переутомлении. Улыбка Эммы медленно угасла, сменившись глубоким, искренним сестринским беспокойством.       — Манджиро... — тихо, почти ласково позвала она, стараясь не спугнуть момент.       — Мф? — промычал он с набитым ртом, не переставая жевать и лишь вопросительно подняв на неё свои бездонные, слегка сонные глаза.       — Почему ты так плохо спишь в последнее время? — мягко, но предельно прямо спросила девушка, внимательно изучая каждую черточку его лица. — Тебя мучают кошмары после той драки? Или что-то случилось? Ты выглядишь так, будто всю ночь разгружал вагоны с углём, а не спал в своей постели. Манджиро замер. Всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы в его глазах промелькнула тень. Упоминание о прошедшей ночи тут же, словно по команде, воскресило в памяти гиперреалистичный образ парня в капюшоне, аккуратную родинку под глазом и тот самый неожиданный, обжигающий поцелуй. От этого воспоминания у него снова предательски заныло где-то глубоко под рёбрами, скручивая внутренности тугим узлом. Но показывать свою слабость, уязвимость или смятение сестре категорически не входило в его планы. Он быстро, почти судорожно прожевал кусок, сделал большой глоток горячего чая и беспечно махнул рукой.       — Глупости ты говоришь, Эмма! — звонко, с наигранной бодростью заявил парень, растягивая губы в самой широкой и беззаботной улыбке. — Я прекрасно сплю! Просто как младенец! Даже лучше! Вчера я потратил много энергии, вот и всё. Сейчас я абсолютно бодр, полон сил и готов к новым великим свершениям! Мне достаточно четырёх часов, чтобы быть в форме. Он откусил ещё один большой кусок тайяки, тщательно пережевывая его с уверенным видом человека, сказавшего неоспоримую истину. Но Эмма не была бы Эммой Сано, если бы её можно было так легко провести. Лицо девушки резко вытянулось. Вся мягкость, сочувствие и теплота испарились в одно мгновение, сметенные волной праведного скепсиса. Она медленно скрестила руки на груди, откинулась на спинку стула и наградила брата таким тяжёлым, недовольным и уничижительным взглядом, что под его давлением, казалось, мог бы расплавиться даже лёд.       — Да неужели? Прекрасно спишь, говоришь? — переспросила она елейным, полным ядовитого сарказма голосом. Майки, инстинктивно почувствовав расставленную ловушку, медленно, с опаской кивнул, не переставая жевать.       — Тогда, о Великий и Непобедимый спящий младенец, — Эмма выразительно изогнула бровь, и её голос зазвучал холодно и чётко, как приговор.       — Может, ты соизволишь объяснить мне, как своей верной подданной, простой факт: почему ты половину ночи так громко кряхтел, ворочался и тяжело вздыхал, словно столетний дед, мучимый радикулитом? И почему, во имя всего святого, где-то в три часа ночи ты так громко, отборно и многоэтажно матерился на всю комнату, что я чуть из собственной кровати не выпала от неожиданности? Это у тебя теперь такие колыбельные, Манджиро? Или ты проводил спиритический сеанс с особо несговорчивым духом? В кухне повисла звенящая, почти осязаемая неловкая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Челюсти Майки перестали двигаться. Он застыл, превратившись в каменное изваяние, так и не донеся до рта очередной кусок злосчастной сладкой рыбки. Глаза лидера Тосвы смешно, почти комично расширились, утратив всю свою грозность. Он совершил непростительную ошибку, совершенно забыв, что стены в их старом доме обладают отвратительной звукоизоляцией, а его ночные терзания из-за «парня» и последовавшая за ними эмоциональная буря оказались куда громче, чем он мог себе представить. Поняв, что попался с потрохами, уничтожен фактами и логикой, и никаких рациональных оправданий у него попросту нет, блондин медленно, обреченно опустил надкусанное тайяки обратно на тарелку. Он поднял взгляд на хмурую, неумолимую Эмму, и его щёки едва заметно порозовели от смущения и досады на собственную глупость. Не найдя лучшего выхода из этой унизительной ситуации, Майки медленно, очень старательно растянул губы в самой широкой, самой лучезарной, кристально-чистой и абсолютно, неправдоподобно невинной улыбке, на которую только был способен человек с его репутацией. Он часто-часто захлопал ресницами, всем своим видом изображая святую наивность и полное непонимание того, о чем, собственно, идет речь. Звенящая, неловкая тишина на кухне продлилась ещё буквально пару секунд. А потом плотину прорвало. Невинная, широко натянутая улыбка парня предательски дрогнула в уголках губ. Его щёки надулись от титанических усилий сдержать рвущиеся наружу эмоции, плечи мелко и часто затряслись в беззвучном спазме, и, в конце концов, он с треском провалил конспирацию. Тишину утреннего дома разорвал его громкий, заливистый, совершенно искренний и абсолютно обезоруживающий смех. Манджиро откинулся на спинку стула, запрокинув голову к самому потолку, и хохотал так заливисто и звонко, что едва не подавился непрожеванным куском тайяки. Все его ночные терзания, мрачные мысли о парне в капюшоне, экзистенциальный кризис и призраки прошлого в одно мгновение разбились вдребезги об эту нелепую, до колик комичную ситуацию, в которую его загнала проницательность собственной младшей сестры.       — Эй! Что происходит?! — возмущенно воскликнула девушка, ни капли не заразившись его безудержным весельем. Напротив, она нахмурилась еще сильнее, её светлые брови сошлись на переносице, образуя суровую командирскую складку. Сано уперла руки в бока, всем своим видом напоминая строгую учительницу, застукавшую хулигана с поличным.       — И что здесь такого смешного, Манджиро Сано?! — заворчала она, сверля смеющегося брата испепеляющим взглядом. — Я полночи не могла нормально уснуть из-за твоих трагических охов и вздохов, достойных театра Кабуки, а потом ещё и выслушивала отборный трехэтажный мат! А теперь ты сидишь тут, лопаешь мои тайяки и ржёшь, как ненормальный! Требую немедленных и внятных объяснений! Что у тебя там происходило?! Майки, наконец-то справившись с куском сладости и приступом смеха, попытался отдышаться. Он утёр выступившую в уголках глаз слезинку, глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, и резко, всем корпусом, подался вперёд. Вся его легкомысленная веселость мгновенно испарилась, сметенная мастерски отыгранной, ледяной серьёзностью. Он облокотился локтями на стол, сплел пальцы в замок и посмотрел на сестру убийственно серьёзным, почти трагичным взглядом, полным боли и решимости. Глаза Непобедимого Майки потемнели, став похожими на два бездонных омута, а голос снизился до таинственного, проникновенного драматичного полушепота:       — Эмма... ты просто не осознаешь истинных масштабов угрозы, с которой я столкнулся этой ночью, — проникновенно начал он, выдерживая долгую, театральную паузу для нагнетания напряжения. — Моя комната подверглась вероломному, тщательно спланированному нападению. Это была битва не на жизнь, а на смерть. Схватка, достойная легенд. Эмма удивленно моргнула, слегка сбитая с толку его внезапной сменой тона и серьёзной миной.       — Какому ещё нападению? Кто посмел к тебе залезть? — настороженно спросила она, невольно понизив голос и оглянувшись, словно враг всё еще мог скрываться в углах кухни. Майки прищурился, бегая глазами по сторонам с видом заправского конспиратора, и доверительно, почти беззвучно выдал:       — Это был гигантский боевой ниндзя-комар. Эмма застыла. Её рот слегка приоткрылся от изумления и шока. А Майки, невозмутимо продолжая играть свою роль, начал активно жестикулировать руками, расписывая картину эпичного сражения с пылом заправского сказителя:       — Клянусь тебе, он был размером с мой кулак! Настоящий воздушный танк! И он владел чёрным поясом по карате, я это точно видел по его стойке! Я не мог просто прихлопнуть его тапком, Эмма, это было бы бесчестно и слишком легко для такого мастера. Это был бы позор для меня как для бойца. Мне пришлось использовать секретные ментальные техники боя! — парень с силой ударил себя кулаком в грудь, демонстрируя решимость.       — Мои тяжёлые вздохи, которые ты слышала? Это я концентрировал свою внутреннюю энергию Ци, готовясь к решающему удару! А кряхтел я потому, что уклонялся от его молниеносных, невидимых глазу ударов в воздухе!       — Майки... — севшим, полным отчаяния голосом попыталась прервать его сестра, но поток сознания было уже не остановить.       — А маты! О, эти благородные маты были моим секретным, запрещенным оружием! — с гордостью заявил Сано, победно вскинув указательный палец к потолку.       — Это была мощнейшая психологическая атака! Я должен был сломить его боевой дух, унизить его комариное достоинство, посеять в его фасеточных глазах страх! И знаешь что? Я одержал сокрушительную победу! К утру он позорно капитулировал и дезертировал через форточку, осознав моё полное превосходство. Так что ты должна сказать мне спасибо за то, что я, рискуя жизнью, защитил этот дом и его жителей от крылатого убийцы! Громогласный, сочный шлепок ладони о лицо разнёсся по тихой кухне. Эмма с силой ударила себя ладошкой по лбу и медленно, с выражением бесконечной муки, провела рукой вниз по лицу, искаженному глубочайшим, непередаваемым разочарованием. Она смотрела на своего старшего брата — грозу всего Токио, неформального короля преступного мира среди молодежи, перед которым дрожали седые якудза — и отчетливо понимала, что прямо сейчас перед ней сидит абсолютный, клинический, непробиваемый идиот.       — Боже, за что мне это наказание... — простонала блондинка в ладони, качая головой. — Боевой ниндзя-комар с чёрным поясом... Психологическая атака матом... У меня брат — официально дурак. Это медицинский факт. Майки снова не выдержал и покатился со смеху, видя её реакцию. Его дурацкая, на ходу выдуманная отмазка сработала просто идеально — она перевела тему, сняла всё напряжение и позволила ему сохранить лицо, хоть и ценой репутации в глазах сестры. Эмма тяжело вздохнула, смирившись со своей незавидной участью. Она убрала руку от лица, посмотрела на всё еще хихикающего Манджиро и, не сдержав лёгкой, тёплой полуулыбки, придвинула к нему тарелку с остатками завтрака.       — Ешь давай, спаситель человечества и гроза насекомых, — проворчала она, наливая себе новую порцию чаю. — А то не дай бог твой заклятый враг вернётся с подмогой и жаждой мести, а у тебя энергия Ци закончится. И только попробуй сегодня ночью опять орать на насекомых, я тебя лично, без всяких боевых искусств, прихлопну тапком, как обычную муху! Майки радостно кивнул, подхватывая очередную рыбку:       — Понял, принял, сестрёнка! Никаких комаров! Жуя сладкое тесто, Манджиро смотрел на ворчащую, но заботливую Эмму, и чувствовал, как остатки ночного мрака, липкого страха и неопределенности окончательно выветриваются из головы. Он принял волевое решение: подумает о странном, дерзком парне с родинкой и их неожиданном поцелуе позже. Сейчас у него был вкусный завтрак, тёплая кухня и семья, которую он должен был защищать любой ценой. Однако уютная, тёплая атмосфера утренней кухни, пропитанная сладкими ароматами, начала медленно, но неотвратимо таять, уступая место чему-то тревожному. Девушка задумчиво крутила в тонких пальцах наполовину пустую кружку с остывающим чаем. Её взгляд расфокусировался и застыл на плавающих в тёмной жидкости чаинках, а улыбка, еще секунду назад сиявшая на лице, постепенно угасла, словно пламя задутой свечи. Девушка тяжело, надрывно вздохнула, и этот вздох резко, диссонансом контрастировал с их недавним беззаботным весельем.       — Знаешь, Майки... — её голос стал тихим, почти неуверенным, лишенным привычных звонких интонаций. — Я всё никак не могу выбросить из головы ту ночь. Проклятое третье августа. Оно снится мне снова и снова. Челюсти блондина, бодро пережевывавшие сладкое тесто, замедлили свой ход. Он прекратил жевать и замер. Взгляд его чёрных, бездонных глаз медленно оторвался от тарелки и сфокусировался на сестре, прожигая насквозь. Вся его напускная ребячливость мгновенно слетела, уступив место пугающей, холодной и расчетливой серьезности истинного лидера Тосвы. Эмма отвела взгляд, не в силах смотреть брату в глаза. Её пальцы нервно сжали фарфоровую ручку кружки с такой силой, что костяшки побелели.       — Когда мне позвонили и сказали, что на Кена напали... я думала, что умру прямо там, на месте, — голос Сано предательски дрогнул, выдавая пережитый, животный ужас. — А потом, когда я примчалась на парковку и увидела его... всего в крови, бледного, как полотно... Я так испугалась, Майки. По-настоящему. Я правда думала, что мы его потеряем. Парень молча проглотил еду. Она встала у него поперёк горла.       — Кен-чин сильный, — коротко, но твёрдо, как отрезал, отозвался он. — Я знал, что он справится. Он бы никогда не оставил нас. Ни за что.       — Да, я знаю, но... — Эмма замялась, слегка прикусив нижнюю губу. Её щеки вдруг едва заметно порозовели от какого-то иррационального, внутреннего чувства, а в глазах промелькнула странная смесь искреннего восхищения и глубокой растерянности. — Если бы не Такемичи и... и тот странный парень. Майки моментально напрягся. Словно невидимая, туго натянутая струна вибрировала внутри него, готовая порваться в любой момент.       — Какой именно парень? — тихо, почти беззвучно спросил он, хотя уже прекрасно знал ответ.       — Ну, тот, долговязый. Он был в огромной чёрной куртке и низко надвинутом капюшоне, который полностью скрывал его лицо в тени, — Эмма мечтательно и как-то совершенно по-девичьи восхищенно вздохнула, глядя куда-то в сторону залитого солнцем окна.       — Он появился буквально из ниоткуда. Как призрак. Знаешь, он с такой невероятной стойкостью и самоотдачей помогал Такемичи тащить тяжеленного Кена... А потом, когда нас нагнали ублюдки из Мёбиуса, он просто вышел вперёд. Один! Против всех! Эмма всплеснула руками, чуть не расплескав остатки чая.       — Майки, ты просто обязан был это видеть! — с жаром продолжила она, воодушевляясь от нахлынувших воспоминаний. — Он в одиночку раскидал целую толпу этих отморозков! Он двигался так невероятно быстро, пластично и плавно, словно исполнял смертельный танец, а они разлетались от него, как кегли в боулинге! Это было... просто невероятно. Я никогда не видела такой техники. Манджиро сидел неподвижно, окаменев. Внутри него снова начал разгораться тот самый неконтролируемый пожар, который он так старательно тушил всё утро. Она тоже видела его. Видела, как он дерётся. Она восхищается им. Но внезапно восхищенное выражение лица девушки сменилось искренним, бурным возмущением. Она густо покраснела, нахмурила светлые брови и раздраженно стукнула сжатым кулачком по столу.       — Но при этом он такой невыносимый, самодовольный придурок! — зло и одновременно смущенно выпалила блондинка. — Выдал мне какую-то дурацкую, пошлую шутку с грязным двойным смыслом, пока мы стояли и ждали скорую! Представляешь, Кен истекает кровью, а этот тип заставляет меня краснеть, как школьницу, перед всеми! Кто вообще так делает в такой момент?! Аура вокруг Майки мгновенно почернела и стала осязаемо тяжёлой. Температура на кухне, казалось, упала на несколько градусов. Его глаза угрожающе сузились. Тот самый парень с родинкой — вылитая копия Ады — не просто помог им в бою, он посмел флиртовать с его младшей сестрой в критический момент?       — Шутку? — голос Манджиро прозвучал глухо и угрожающе, как раскат далекого грома. — Что конкретно этот ублюдок тебе сказал, Эмма? Я хочу знать точную формулировку.       — Да ну его, не бери в голову, просто ляпнул какую-то глупость, строя из себя крутого мачо, — отмахнулась Эмма, пытаясь скрыть смущение за напускным раздражением. Она явно не хотела повторять слова незнакомца вслух при брате, опасаясь его неконтролируемой реакции. Майки мрачно сверлил взглядом столешницу, погружаясь в свои тёмные, параноидальные мысли. Слишком много нестыковок и совпадений. Невероятная, отточенная сила, почти хореографическая пластика в бою, эта дьявольская, пугающая схожесть с Уэно, а теперь еще и вызывающее, дерзкое поведение. Слишком смело для случайного прохожего.

Кто же он такой, чёрт возьми?

Эмма, слишком поглощенная своими противоречивыми воспоминаниями, совершенно не заметила, как потемнело лицо брата и какая опасная аура начала вибрировать в воздухе. Внезапно она подалась вперед над столом. Возмущение на её лице сменилось острой настороженностью и глубоким подозрением. Она понизила голос до заговорщицкого шепота:       — Но знаешь, Майки... была еще одна вещь. Очень странная, которая не выходит у меня из головы с того самого момента. Манджиро поднял на неё невероятно тяжёлый, давящий взгляд.       — Какая именно?       — Пока мы ждали врачей, этот парень в капюшоне наклонился к Кену. Я стояла немного поодаль, за колонной, и не могла расслышать слов из-за шума дождя, но... они о чём-то шептались. Довольно долго. Глаза парня непроизвольно распахнулись. Шептались? Дракен разговаривал с ним? С глазу на глаз?       — И что Кен-чин? — голос Сано предательски дрогнул, чего он сам не заметил. Эмма нервно потёрла предплечье, вспоминая ту сцену.       — Вот это и не дает мне покоя, — задумчиво произнесла она. — Лицо Кена... оно изменилось. Он истекал кровью, ему было явно больно, но когда этот парень ему что-то сказал, Кен выглядел жутко обеспокоенным. Напряженным. Но одновременно с этим... — Эмма нахмурилась, с трудом подбирая слова. — Одновременно с этим он казался счастливым. Облегчённым. Словно с его плеч в одно мгновение свалилась огромная, неподъемная гора. Я никогда раньше не видела у него такого сложного выражения лица. На кухне повисла гробовая тишина. Майки перестал дышать. Кусочки пазла в его голове начали с жутким скрежетом складываться в единую, невозможную, пугающую своей стройностью картину. Если этот парень — не просто случайный прохожий... Если Дракен его знает. Знал всегда. И если Дракен, услышав его голос, выглядел счастливым и обеспокоенным одновременно... Манджиро до боли, до побелевших костяшек стиснул кулаки под столом, тщательно пряча их от зорких глаз сестры. В его голове билась только одна, совершенно сумасшедшая, крамольная мысль, от которой по спине стекал липкий, холодный пот.       «Кен-чин... Чёрт тебя побери. Неужели ты знаешь, кто прятался под этим чертовым капюшоном? И почему ты мне об этом не рассказал?» Эмма замерла на полуслове, так и не донеся чашку до губ. Она инстинктивно замолчала, потому что воздух в их маленькой, залитой утренним солнцем кухне внезапно стал невыносимо спёртым, тяжёлым, как в барокамере. Перемена в брате произошла с пугающей, неестественной скоростью — так гаснет экран телевизора, выключенный из розетки. Сано застыл. Его поза, секунду назад вальяжная и расслабленная, окаменела. Позвоночник выпрямился, плечи задрались, а пальцы, державшие край стола, побелели от напряжения. Девушка похолодела. Лицо Майки, на котором ещё играли отблески веселой беспечности, теперь напоминало погребальную гипсовую маску, снятую с покойника перед кремацией. Это было жуткое, безжизненное зрелище. Кожа приобрела пепельный, меловой оттенок, и на этом фоне тёмные, бездонные провалы его глаз казались абсолютно чёрными дырами, ведущими прямиком в бездну. В этих глазах не было ничего человеческого — лишь настоящий, сокрушительный девятый вал из обжигающей боли, ядовитых подозрений и отчаянного, дикого, животного неверия. Он настолько слился с выцветшими светлыми обоями за спиной, что на мгновение превратился в призрака в собственном доме. Эмма, движимая леденящим страхом, подалась всем корпусом вперёд через разделявший их стол. Она протянула слегка дрожащую руку и осторожно, словно боясь спугнуть раненого зверя, накрыла своей тёплой ладонью его ледяные, окоченевшие пальцы. Кожа брата была холодна, как у трупа.       — Майки? — её голос предательски дрогнул, сорвавшись на встревоженный шепот. — Что случилось?.. На тебе лица нет. Ты... ты знаешь, кто это был? Ты узнал того парня? Прикосновение сестры подействовало на парня как разряд электрического тока в сотни тысяч вольт. Он вздрогнул так сильно, что стул под ним жалобно скрипнул. Морок рассеялся, разбился вдребезги о реальность. Майки часто заморгал, усилием воли фокусируя зрение на взволнованном, перепуганном лице сестры, и его сознание обожгло волной запоздалого, горького сожаления. Проклятье. Он позволил себе провалиться слишком глубоко. Он дал ей увидеть то, что не предназначалось ни для чьих глаз. Сейчас ему нужно было действовать молниеносно: срочно загнать своих демонов обратно в стальную клетку, запереть на все замки и выбросить ключ. Эмма не должна была знать. Никто не должен был. Пока он лично, своими руками, не разберётся в этом хаосе, пока не выяснит правду и не вынесет приговор. В следующее же мгновение произошла пугающая метаморфоза. Мрачный, подавляющий своей аурой лидер Тосвы, Непобедимый Майки, бесследно исчез, растворился в утреннем свете, будто его и не было. На его месте, как по волшебству, материализовался капризный, инфантильный и невыносимый подросток. Майки с громким, демонстративным скрипом резко откинулся на спинку стула, балансируя лишь на двух ножках, закинул руки за голову, сцепив пальцы в замок на затылке, и растянул губы в до абсурда широкой, на сто ватт сияющей беспечной ухмылке.       — Да не-е-ет, Эмма-а-а! — протянул он своим фирменным, слащаво-ребяческим тоном, слегка раскачиваясь на стуле и закатывая глаза к потолку.       — Просто я тут подумал... этот парень, о котором ты трещишь, звучит та-а-ак прико-о-ольно! Серьёзно, сестрёнка! Раз он такой суперсильный и так круто, с фейерверками раскидал отморозков Мёбиуса, да еще и, судя по всему, спас нашего Кен-чина... нам просто жизненно необходимо его как-нибудь по-королевски отблагодари-и-ить! — Он мечтательно причмокнул губами.       — Накормить его до отвала детскими обедами с флажками, например! Или подарить ему целый ящик дораяки с бобами. Как думаешь, ему понравится? Эмма ошеломленно замерла, так и не донеся руку обратно к себе. Она опешила от этой шизофренически резкой смены настроения и отдернула ладонь, словно обжегшись о раскаленную конфорку. Девушка недоверчиво покачала головой, её аккуратные брови сурово сдвинулись к переносице. Взгляд, который она метнула на брата, был полон скептицизма и кричал без слов: «Кого ты пытаешься обмануть, мелкий засранец?». Но, зная упёртый, ослиный характер брата и его уникальную способность уходить в глухую несознанку, она прекрасно понимала тщетность любых попыток — если уж Майки надел эту дурацкую маску беззаботного дурачка, клещами, угрозами или слезами из него правду уже не вытянешь.       — Вечно у тебя одни детские обеды на уме, — проворчала она, сдаваясь с тяжким вздохом и начиная со звоном собирать пустые тарелки со стола. — Ладно, делай что хочешь. Только если встретишь этого придурка, передай ему, чтобы следил за своим поганым языком, иначе я ему его укорочу.       — Обязательно передам, моя любимая, злющая сестрёнка! — звонко, с притворным военным энтузиазмом отрапортовал Майки, пулей соскакивая со стула. После завтрака оставаться в четырёх стенах было выше его сил. Внутри Манджиро всё кипело, бурлило и пенилось, словно лава в жерле вулкана, требуя немедленного выхода и разрушения, но сейчас ему требовалось не действие, а холодный, тактический расчёт. Ему нужно было место, где он мог бы заглушить рёв эмоций и привести мысли в божеский порядок. Место, где время застыло. Он быстро, почти машинально натянул свои любимые широкие штаны чёрного цвета, простую белую футболку, накинул легкую черную бомбер-куртку и вышел во двор, полной грудью вдохнув прохладный утренний воздух. Там, блестя на ярком солнце хромированными деталями и идеально отполированным бензобаком, его терпеливо ждал верный «Бабу» — CB250T, стальной друг, который никогда не предавал и не задавал лишних вопросов. Манджиро перекинул ногу через седло и завел мотор. Оглушительный, бархатистый, утробный рёв двигателя на одно блаженное мгновение физически заглушил назойливые голоса в его голове. Он сорвался с места, с визгом шин выруливая на оживленные, гудящие утренним трафиком улицы Токио. Ветер яростно хлестал по лицу, трепал выбившиеся светлые волосы, заставлял глаза слезиться, но не приносил привычного, спасительного облегчения. Слова Эммы, словно заезженная пластинка, продолжали бить по оголенным нервам.

«Парень в капюшоне... чёрная родинка под глазом... Дракен выглядел таким счастливым...».

Картинка складывалась в чудовищную, невозможную мозаику. Майки до хруста, до зубной боли стиснул челюсти и резко, агрессивно выкрутил ручку газа до упора, заставляя мотоцикл яростно взреветь и пулей лететь вперед, лавируя между машинами. Его путь лежал в единственное место, которое всё еще служило ему убежищем, — Центральную больницу Токио. Его личный алтарь надежды. Спустя полчаса сумасшедшей гонки парень заглушил мотор на больничной парковке. Звук его шагов гулким эхом разнесся по асфальту. Он прошел через стеклянные автоматические двери, не глядя кивнул знакомым медсестрам на ресепшене, которые привычно опустили глаза, и направился к лифту. Поднявшись на нужный этаж, он шагнул в длинный, стерильно-белый, почти бесконечный коридор, пропитанный запахом медикаментов и хлорки. Этот запах стал для него почти родным. Он остановился перед массивной дверью в палату интенсивной терапии. Тяжело вздохнув, словно собираясь с силами перед боем, Манджиро медленно толкнул дверь и бесшумной тенью скользнул внутрь. В палате царил искусственный полумрак, разбавляемый лишь тревожным, переливающимся миганием экранов медицинского оборудования. Главным звуком здесь было ритмичное, механическое, как метроном, пиканье кардиомонитора и тихое, убаюкивающее шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких, заставлявшее грудную клетку пациента механически подниматься и опускаться. На белоснежной больничной койке, окутанный десятками прозрачных трубок, проводов и датчиков, лежал Шиничиро Сано. Старший брат. Герой Майки. Основатель легендарных Чёрных Драконов. Тот, кто должен был вести его по жизни и страховать от ошибок, но теперь был заперт в ловушке собственного безмолвного тела. После того рокового, предательского удара по голове в магазине байков Шиничиро так и не пришел в себя, впав в глубокую, беспросветную кому. Майки тихо, стараясь не шуметь, подошёл к кровати и опустился на жесткий стул для посетителей. Он первым делом поднял напряженный взгляд на мониторы. Зелёные, пульсирующие зигзаги пульса бежали ровно, без перебоев. Давление в норме. Сатурация кислорода стабильная. Врачи разводили руками, говорили дежурные, обнадеживающие, но пустые фразы и добавляли, что шансов на пробуждение с каждым месяцем всё меньше. Но для Манджиро сухие цифры на экране значили куда больше, чем их клинические прогнозы. Показатели были стабильными. Шиничиро не становилось хуже. И пока его сердце билось, пока кровь бежала по венам этого измученного тела, Майки наотрез отказывался верить в то, что всё кончено. Это был его единственный, непреложный закон. Его мантра.       — Привет, Шиничиро, — тихо, почти интимно произнес блондин. Его голос в стерильной пустоте палаты прозвучал непривычно мягко, уязвимо, лишенно всякой лидерской стали. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно коснулся бледных, прохладных пальцев брата, безвольно лежащих поверх грубого больничного одеяла. Грудь старшего Сано медленно, монотонно поднималась и опускалась в такт работе бездушного аппарата. Лицо было расслабленным, но неестественно осунувшимся, заострившимся, словно сама жизнь медленно высасывала из него краски. Майки уронил голову, пряча исказившееся лицо в свободной руке. Вся накопленная усталость этого безумного утра, все непролитые слёзы горечи и подавленные эмоции навалились на его плечи неподъемной свинцовой плитой, грозя раздавить.       — Позавчера была тяжёлая ночь, Шин, — прошептал парень, не отрывая взгляда от белого одеяла. — Тосва победила Мёбиус. Мы спасли Кен-чина. Он чуть не умер, представляешь? Прямо у меня на глазах. Если бы я потерял ещё и его... если бы и его у меня отняли... я бы не справился. Я бы сломался. Майки замолчал, прислушиваясь к мерному, гипнотическому писку приборов. В присутствии старшего брата ему не нужно было притворяться ни стальным лидером банды, ни беззаботным дурачком. Здесь он мог скинуть маски и быть просто Манджиро — младшим братом, который отчаянно, до боли в груди скучает.       — А еще... — Сано судорожно сглотнул тугой, колючий ком в пересохшем горле. Он колебался, боясь озвучить свое безумие. — Я встретил парня. Он до безумия, до дрожи похож на Аду. Те же глаза, тот же разрез губ... даже чертова родинка на том же самом месте, под глазом. И знаешь, что самое смешное? Мне кажется, Кен-чин знает его. Знает — и молчит, как партизан. Майки поднял голову и посмотрел на безмятежное, застывшее, словно восковое лицо брата, отчаянно ища в его неподвижных чертах ответы, которые тот физически не мог ему дать.       — Что мне делать, Шиничиро? — голос Непобедимого Майки дрогнул от неприкрытой безысходности. — Если этот парень как-то связан с ней... или если это какая-то изощренная шутка судьбы... Я чувствую, что схожу с ума. Медленно, но верно. Возвращайся скорее, Шин. Ты мне очень нужен. Ты нужен нам всем. Писк приборов в больничной палате больше не казался парню удушающим или гнетущим. Напротив, в этой мерной, механической, предсказуемой тишине он находил странное умиротворение. Весь остальной мир с его войнами, разборками, интригами и неразрешимыми загадками Сибуи остался там, за плотно закрытой белой дверью, не смея нарушить этот священный покой. Здесь были только он и его старший брат. Майки тепло, совсем по-детски, уголками губ улыбнулся, глядя на неподвижное лицо Шина. Чудовищное напряжение, сковывавшее его плечи стальными обручами с самого утра, наконец начало ослабевать и спадать. Он покачал головой, словно поражаясь собственной глупости, и бережно перехватил холодную, безвольную ладонь брата поудобнее, крепко сжав её в своих тёплых руках. Манджиро наклонился чуть ближе к подушке, устраивая подбородок на свободной руке, и продолжил изливать душу единственному человеку, который всегда знал, как правильно поступить. В его голосе зазвучали ноты исповедальной интимности.       — Знаешь... Я ведь пиздец тупой, братик, — тихо, с надрывным вздохом произнес Майки, и в его голосе проскользнули горько-сладкие, полные сожаления нотки. — Помнишь, как я постоянно подкалывал тебя? Как бесил и дразнил на счёт вас с Каору? Я же тогда постоянно издевался над тобой, говорил, что ты со своим драгоценным Оябуном ведёшь себя как сопливая девчонка, и ржал как конь, когда ты краснел до ушей и пытался дать мне подзатыльник... Майки сделал паузу, машинально поглаживая большим пальцем бледную, прохладную кожу на руке брата. Воспоминания о тех днях, когда все они были живы и непозволительно, вопиюще счастливы, тёплой, щемящей волной разлились по груди.       — И надо же было так по-идиотски облажаться, — парень криво, недобро усмехнулся, пряча влажно заблестевшие глаза за упавшими на лицо светлыми прядями волос. — Сам же попал в свои собственные сети. Карма — всё-таки сука, да? Самая настоящая. Он глубоко, прерывисто вдохнул, собираясь с духом, чтобы произнести вслух то, что до сих пор казалось ему полнейшим, абсолютным безумием. То, в чем он не признался бы под пытками даже Кен-чину, не то что здесь.       — Я поцеловал того парня, Шин. Представляешь? — выдохнул блондин, чувствуя, как предательски загораются кончики его ушей. — Прямо там, около больницы, под жутким тропическим ливнем. Просто взял... и поцеловал незнакомого парня. Только из-за того, что его глаза и чёртова родинка напомнили мне об Аде. Из-за того, что на одно безумное, эгоистичное мгновение мне показалось, будто это она, живая и невредимая, вернулась из мёртвых. В палате снова воцарилось молчание, нарушаемое лишь механическим шипением аппарата ИВЛ. Но теперь эта тишина не давила на Майки бетонной плитой. Наоборот, высказав это абсурдное, стыдное признание вслух, он почувствовал, как с сердца свалился огромный, многопудовый валун. Манджиро вдруг тихо, приглушенно захихикал, уткнувшись пылающим лбом в край жесткого больничного одеяла. Его плечи мелко затряслись от подступившего нервного, немного истеричного веселья.       — Боже, Шин... Если бы ты сейчас мог меня слышать, ты бы, наверное, прямо щас упал с этой кровати от смеха, — сквозь неконтролируемое хихиканье прошептал парень, качая головой. — Ты бы точно не упустил шанс отыграться на мне за все те годы моих грязных издевательств. Назвал бы меня латентным извращенцем или типа того... Сказал бы, что Непобедимый Майки наконец-то нашёл себе достойную "королеву" с кулаками, которая еще и дерётся как чёрт. Он поднял влажный, покрасневший взгляд на безмятежное лицо брата. Хихиканье постепенно утихло, оставляя после себя лишь светлую, щемящую грусть. Майки аккуратно, с величайшей осторожностью положил безвольную руку Шиничиро обратно на кровать и решительно поднялся со стула.       — Ладно, мне пора, — Манджиро поправил воротник своей куртки и ласково, по-свойски потрепал брата по безжизненному плечу. — Тосва сама себя не возглавит, да и Кен-чина в больнице проведать надо, пока он там не заскучал. Обязательно спрошу у него, какого хера он шептался с моим "ниндзя-комаром". Отдыхай, Шин. Набирайся сил. Я скоро вернусь. Майки развернулся и твёрдым, уверенным шагом направился к выходу из палаты. На его лице снова играла привычная, непроницаемая лёгкая улыбка. Он ещё не знал, какая буря ждет его впереди и насколько сильно переплетутся дороги Тосвы и клана Уэно, но теперь он был готов встретить любой ураган лицом к лицу.