солёное

бинты, повязки, бандаж. скоро это начнёт сниться куникиде, хотя, казалось бы, куда уж хуже, слова ведь и так вбились в черепную коробку, врезались в подкорку где-то рядом с этим именем. осаму. если бы имя могло иметь вкус, оно бы было солёное. как засохшая кровь на бинтах, как морская соль на полах пальто — дадзай, придурок, ты что, хотел утопиться прямо посреди рабочего дня? — как неприятный латте с солёной карамелью. доппо готов сжечь любимую кофейню, только чтобы дадзай перестал вливать в себя это пойло. с некоторого момента доппо ненавидит соль. как и ненавидит дадзая, ненавидит вытаскивать его из передряг, ненавидит перевязывать его солёные бинты и целовать горячие солёные губы. куникида любит чёрный кофе без сахара и запивать им таблетки от головы (хах, если ты продолжишь в том же духе, рискуешь закончить раньше меня, куникидушка), любит электронные сигареты и тихие одинокие ночи (разве смерть от рака лёгких входит в твой идеал?). может, и не входит, но дадзай осаму (имя будто оставляет мерзкий солоноватый привкус на языке) определённо им исключается. дадзай сидит на балконе куникиды в одной рубашке (ну, да, умереть от пневмонии же куда романтичнее) и ждёт, пока тот докурит. доппо говорит, что так он становится менее раздражительным, дадзай думает, что ему просто нужно взять отгул. ночи в общежитии одинокие и холодные. куникида держится за свою квартирку, подаренную агентством, потому что это прописано в его идеале. осаму не держит ничего. он часто ночует где попало или заваливается вусмерть пьяным в квартиру доппо (господи, если в этой богадельне, называемой секретариатом агентства, есть величайшая кара, то она упала именно на его плечи). хотя, может, так и лучше. куникида воспринимает чужие проблемы как личное поражение, а осаму — тем паче. и позволяет ему ночевать на диване в гостиной доппо не из нежных чувств, а только поэтому. и завтракают они тоже вместе. как осаму умудряется опаздывать, если они выходят вовремя, всё ещё остаётся загадкой. оказывается, дадзай неплохо готовит, особенно когда не пытается разнообразить рацион борной кислотой и цианистым калием. а куникида, который в последнее время стал перебарщивать с солью (то, что к этому причастен один конкретный брюнет, осаму знать необязательно), охотно ему позволяет. так готовка и ложится на солёные бинтованные плечи (которые доппо тоже обожает целовать). дадзай вовсю зевает и скучающе раскладывает пасьянс онлайн вместо того, чтобы работать, и смывается ещё до обеденного перерыва, и это не удивляет, удивлять перестало примерно тысячу лет назад — только немного злит, что все дадзаевы бумажки снова достались куникиде. он хоть и не обязан их за него заполнять, но если не он — тогда никто. принципы у куникиды такие, и из-за этих принципов он в очередной раз (это когда-нибудь закончится?) допоздна торчит на работе, закопавшись в документах и отчётах. — ты же в курсе, что сверхурочные тебе никто не оплатит? — дадзай подкрадывается к нему со спины, но куникида даже не дёргается — шелест бинтов пусть и едва уловимый, но зато выдаёт осаму с головой. — или работать задаром — тоже часть твоего идеала? — и кто же в этом виноват? — я тебя об этом не просил, — дадзай совсем по-хозяйски укладывает ладони на чужие плечи, а подбородок — на светлую макушку. — пойдём домой? куникида вместо ответа красноречиво указывает на кипу бумаг. дадзай со вздохом великомученика убирает руки и исчезает. ну и чёрт с ним, думает куникида. но осаму возвращается, да не один, а с кофе из их любимой кофейни, той самой, что куникида с удовольствием бы сжёг, да руки никак не доходят. — твой любимый, без сахара и всего, — роняет дадзай и ставит стакан прямо на документы. — не засиживайся, — а потом оставляет невесомый поцелуй на виске и снова исчезает. паршивец. нет чтобы с отчётами помочь. бинты, повязки, бандаж — от этого всего куникиду уже тошнит, если честно, но дадзай продолжает искать проблемы на свою тощую задницу и твёрдо вознамерился опробовать все существующие способы самоубийства и выдумать несуществующие — невольно станешь виртуозом перевязывания изрезанных запястий и вправления вывихов, а ещё — нечитаемых взглядов в ответ на неожиданно робкое дадзаево “ты мне ничего не должен” и “не нужно было”. значит, нужно, а должен куникида только себе да идеалу этому чёртовому — в печёнках уже сидит, по правде сказать. тем приятнее разматывать нескончаемые ворохи бинтов и целовать разгорячённую кожу под ними. целуется дадзай рьяно, с охотой, увлечённо — как в последний раз, как будто больше никогда, и трахается так же, стонет раскованно, звучно, не стесняясь ничуть тонких стен, словно никого, кроме них, нет в целом мире и никому в целом мире не надо выспаться, потому что утром на работу. дадзай стряхивает пепел (подхватил где-то привычку курить после секса — куникида ругается, конечно, и выгоняет на балкон) на тротуар где-то там, внизу, хотя рядом стоит пепельница, неясно откуда взявшаяся, оставшаяся, должно быть, после предыдущего владельца квартиры, а доппо не посчитал нужным выкинуть, хотя сам сигареты курит исключительно электронные, не то что некоторые. этому доппо лишь бы поворчать, право. дадзай усмехается и, затянувшись напоследок, тушит сигарету о дно жестянки, а потом возвращается в комнату. куникида держится за подаренную агентством квартиру, а дадзая не держит ничего, кроме, наверное, куникиды.