Downtown delight

      В комнате раздается лязганье посуды, слишком громкий шорох и хлопок.              — Убирайся! Сил моих больше нет, ты наше разочарование, заявился домой в таком виде, — кричит женский голос, предательски перетекающий в истерику, — отец проснется и не дай Бог в таком виде тебя увидит, мало не покажется, паршивец!              Какой-то худощавый парень вываливается из четырехкомнатной квартирки дома люкс, на ногах старые брендированные кроссовки, рваные джинсы, на сгорбленных плечах накинутая кожанка чёрного цвета.       Чон Чонгук — сын местного полицейского и учителя биологии — учится в неплохом ВУЗе, и кто бы знал, сколько нервов ему это стоило…стоит сохранять идеальный образ мальчика-зайчика у всех на виду, прячась за пай маской. И вот, он сорвался, этого в принципе стоило ожидать, пацанчик то не железный, с кучей детских травм и новомодных прибамбасов, да только романтизировать тут мало что можно.       Гук шатающейся походкой уходит прочь от дома-небоскреба с подсветкой, небрежно машет охраннику и бредет туда, куда глаза глядят, куда ноги сами ведут, куда-то, лишь бы прочь отсюда — убежать, скрыться.              Вот так, после четвертой банки пива, шота и виски с колой, разбавленной водой, в каком-то зассаном клубе для мажорчиков парень отключает мозги и наконец-то может попытаться почувствовать себя живым, хотя получается, откровенно говоря, херово. В таком «неидеальном» виде он заявился на порог дома, где его отмутузили кухонным полотенцем, но сильнее ранит не это, а слова, высказанные с желчью и неверием.       Ох, где же все эти добрые и понимающие родители, способные принять своего ребенка любым, наставить на путь истинный, помочь, поддержать?       А они все в сказках и собственных закромных мечтах. Несбывшихся, к сожалению.       Да, жалей себя, жалей — ведь кто, если не ты? Жалеть себя — порой надо, порой это единственная соломинка, которую протягивает тебе твое истинное «я». И совершенно не обязательно людям из окружения знать, что каждую ночь ты кричишь до хрипоты в подушку от того, как сильно ломает и выкручивает, потому что квадрат пытаются впихнуть в отверстие для круга, что прячешься от очередных обвинений и колких фраз лишь бы угодить кому-то, что слезы так не брутально стекают по щекам, слыша очередное: «...мог лучше, ты разочарование, посмотри на своих родителей и себя, чего ты достиг, что ты из себя представляешь» — а ты понимаешь, что даже человеком считать себя не можешь.       У Чонгука в комнате черное постельное белье и белые шторы, выбранные матушкой, стол, заваленный конспектами по юриспруденции, на полке зачитанная «Исповедь неполноценного человека» с закладками, а в шкафу костюм для выхода в свет…и старая кожанка, подаренная другом в далеком беззаботном детстве. Конверсы некрасиво и неправильно совсем не сочетаются с лакированными туфлями, запонки и набор шелковых галстуков не подходят баллончику фиолетовой краски для волос, заныканный от слишком любопытной матери, что не знает о личном пространстве и не считает его чем-то важным, чтобы даровать его сыну.              Вот такая семья у Чона — статусная, воспитанная, живущая по канонам высшего общества, интеллигенция, которая по вечерам стихи читает, оперы слушает, а на утро сделки заключает и других людишек просвещает. Жизнь единственного сына расписана по часам и дням, куда пойдет, что съест, с кем будет общаться, а с кем нет, вот только родители этим самым душат и ломают человека.              Дети не проекция вас самих, они не ваше продолжение — это совершенно самостоятельная единица жизни, которая не обязана квитаться с вашими же комплексами и несбывшимися мечтами, и коли ваша жизнь была сломана, не нужно будущего лишать и ваше дитя. Гук никогда не хотел поступать на юриста, в гробу он видал кодексы и закон, рубашка слишком неприятно липнет к коже, вот толстовка самое то, ему бы петь, гулять, развлекаться с друзьями. Да только все, кого встречает в универе Чон — точно такие же куклы своих праотцов, с личными мечтами, поставленными на паузу, в зрачках.       И не от того страшно, а от того, что таких нас клонов 98% на Земле.              Все куда-то спешат, бегут, что-то делают, а на вопрос зачем — ответить не могут.       Для кого? Тоже тишина.       Что такое жизнь? Даже Сократ ответа не знал.              Родители конфликтовали с Чонгуком из-за его «неидеальности», его характера, увлечений, они давили на несостоявшуюся психику, ломали словами, шантажировали и манипулировали. Пока он не сдался, потухая, как и все остальные.       Отголоски таких вещей, как: дерганье, когда кто-то заходит в комнату; прослушивание музыки только в наушниках; трата лишних 20 минут перед зеркалом для оценки внешнего вида (дабы не ударить в грязь лицом и не выслушивать монолог о его ужасной внешности от отца и матери); нервный тик; хроническая бессонница; тихая, но чёткая речь при взрослых и ответы, только, когда спрашивают; сверх мнительность и гипер-чувствительность, оттого и неприязнь к тактильности — лишь цветочки.       Чон задыхался с каждым днем, каждым словом в свой адрес, жил в клетке, ненавидел себя и с тем ненавидел других, медленно помирал, пока не решил зависнуть в каком-то баре на дне рождении однокурсника. У парня тогда после поступления сорвало крышу, пройдя через шквал критики о платном обучении, выборе специальности, отсутствии самостоятельности и зрелости в свои 17 лет — он перенес нервный срыв, заливая всё дешевой текилой с лаймом. Он сблеванул прямо на асфальт у дороги перед парадной, вышедший покурить персонал пожалел желторотика и предложил затянуться — так и началась какая-то живительно-скользкая дорожка, когда Гук мог побыть один на один со своими мыслями.       Конечно, такой срыв произошел лишь единожды, больше мальчишка так не нажирался, хотя…нажирался, очевидно. Просто более профессионально, семье знать об этом не надо было. Однако сегодня, сегодня произошло какое-то внутреннее замыкание, мозги переклинило, в кровь вставило и открылся он матушке именно с такой стороны.              Стыдно? Нет.       Обидно? Безусловно.       Привык? Можно и так сказать.                     Парень забрел за своими размышлениями под мерно капающий дождь в каменные джунгли притонского лабиринта, тут сплошные коммуналки, неоновые вывески, дешманские круглосуточные и обдолбанные подростки, из каждого угла воняет общественным туалетом, а вдоль дорог слышен пьяный противный ржач — жизнь тут кипит в любое время года, дня и ночи.       Пачка Black & Gold премиальных сигарет в черной бумаге с золотым фильтром и древесными нотками качественного табака оказывается пустой. Гук ругается грязно под нос и отшвыривает её в темный угол, как слышит протяжное шипение после пары стуков о мусорный бак и фразу:       — Хоть бы с одной штучкой подкинул.              Чонгук фыркает, однозначно не желая заводить разговоров с местным бомжом, только из темноты показывается пепельная макушка хилого парня, на вид, чуть старше самого студента. Одет он неплохо, пусть и не дорого, стоит, переминается с ноги на ногу, мышцы затекшие разминает, губа разбита, волосы всклочены и засалены, простецкие голубые джинсы замузганы в грязи и надорваны. Брюнет думает, что парнишу судьба не пожалела и какая-нибудь шпана из гиен решила избить и обокрасть забредшего путника, его даже стало жалко. Гук бы так и продолжил смотреть на оживший труп из подворотни, только дождь начал переходить на какой-то тропический душ, притупляя тошнотворные ароматы трущоб.              — Слыш, пацанчик, — низкий хриплый басистый голос, — а сигаретки не найдется?       — Нет, брат, — Чон даже по куртке наглядно ладонями похлопал, — пачка последняя была.       — А у меня найдется. Иди сюда, а-то дождь совсем с говном смешает твои тимберленды. — Блондинчик рукой машет под козырёк, приглашая с каким-то даже домашним вайбом. — Блять, вот кто гондоны использованные выбрасывает без ничего, или они прям на помойке трахались, свиньи? — Ворчит беззлобно новый знакомый, промакивая и оттирая в луже ботинок, которым наступил на завязанный и лопнувший латекс.       — Это Фила.       — Да похуй. Ты идешь?              Чонгук идет за незнакомцем, кажется, совершенно отключив инстинкт самосохранения, хотя именно здесь и сейчас почему-то ему очень даже спокойно, этот парень, который уже успел открыть размагнитившуюся дверь старого подъезда, совсем не вызывает опасений. Ну или ты, Гук, долбаёб.       Парочка поднимается по грязной лестнице, усыпанной шприцами и пустыми банками из-под энергетиков, на третий этаж, новоявленный спутник ладонью протирает ступеньку, отряхивает штаны и садится на корточки, откидывая влажные патлы назад.              — Опа, камень то теплый, жопы не отморозим, приземляйся! — Для пущей демонстрации он даже шлепает по месту рядом с собой. — Шуга.       — Извини?       — Меня зовут Шуга.       — Не хочешь называть своё настоящее имя?       — Настоящее или не настоящее, поди разбери. Я могу представляться тем именем, которое для себя считаю настоящим. Ну а ты, что же?       — JK.       — Лаконично. И как же такую принцессу к нам занесло? — Чонгук кривится на такое обращение, но Шуга лишь смеется по-доброму. — Не бычься, по тебе видно, что вряд ли тут наркоту толкаешь или шлюх портовых снять пришел.       — Я тебе больше скажу, даже не устраиваюсь на десятую подработку и не подставляюсь под богатого босса фирмы, чтобы излечить свою смертельно больную рыбку.       — Ну пацан, — блондин лицо вытягивает и даже иронично хлопает, — удивил.       — А ты же как преемником мусоровоза оказался, кстати, ничего, что я на «ты»?              Шуга только головой расслабленно мотает.       — Плевать, кому нужны эти неестественные и притворные манеры, забей и расслабься. А с мусором у нас была любовь, ты не понимаешь.       — Говоришь как подросток с юношеским максимализмом и спермотоксикозом.       — Ну-ну, это искусство. — Шуга улыбается по-кошачьи, и как-то дышится здесь легче. — Так что, из дома сбежал, бунтуешь, али просто заплутал?       — Тебе действительно интересно?       — Будем честны, не было бы мне интересно — срать бы я на тебя хотел, не спросил. А так, да, к тому же мы тут надолго, пока дождь не стихнет, а-то твоя коженка мороза не выдержит, а мне уже терять нечего, так что я весь во внимании, можешь выговориться.       — Выгнали. — Гук плечами пожимает и ловит себя на мысли, что он никогда никому не раскрывался, а сейчас ему пиздецки как необходимо, вот прям прорывает. — Типичная ситуация, не правда ли? Как-то хреново получается, что вот мы вроде бы рождаемся, живем для чего-то, а по факту. Никому ты такой как есть, нахрен не нужен. Ни друзьям, которыми друзьями не являются, ни преподавателям, которым вообще ты фиолетовый, ни, как выясняется, родителям. Нужно ли тебе всё это слышать? Но ты сам подписался на это говно. Почему все считают, что если ты родился с серебряной ложкой во рту, то тебе однозначно легко? Почему люди не готовы воспринимать тот факт, что в мире существует огромное количество других проблем, не знакомые вам самим? Меня ужасно раздражает тот факт, что я просто не могу быть собой, я не могу услышать себя, хотя раньше такой проблемы не было. Я не знаю чего хочу, что люблю, чем увлекаюсь, чего жду и зачем живу. Возникает чувство злобы и агрессии, но недавно поймал себя на мысли, что даже это банальное действие я не могу совершить, не могу проявить столь простые эмоции. Я начинаю терять себя и единственная ниточка, которая раньше работала безотказно, сегодня порвалась.       — Сигареты и выпивка?       — Я напился, выкурил залпом три фильтра…и ничего. — Чон выдыхает резко, освобождая в столь кургузой форме балласт давления с неотвеченными вопросами. — Там уже пустота и чёрт, когда я хотел найти поддержку в людях, которым всегда потакал и оказался слишком зависимым от их мнения — они просто не приняли меня, своего не идеального и мёртвого сыночка.              В старую деревянную раму барабанит дождь, на пятом этаже ссорится молодая пара, Шуга гипнотизирует пейзаж унылой черни первого часа ночи, а брюнет судорожно потирает лацканы косухи.              — Знаешь, у меня есть небольшой девиз на такие вот случаи — «похуй» называется, — парень кивает куда-то на улицу, — так что похуй что там дождь, пошли за мной. — Он подрывается и летит через две ступеньки наверх, на чердак, там скрипучая несмазанная дверь, незнающая понятия "замок", распахивается с силой, позволяя озонированному воздуху буквально врезаться в легкие.              Парни оказываются на крыше девятиэтажки под обстрелом холодных капель и шлейфа запахов увлажненных деревьев и бетона. Чон морщится было, но стоило перевести взгляд на Шугу — эмоции переключаются в кардинально другую сторону. Парень носится по крыше и орёт… Душевно так, во всю голосину, не пугаясь чужого мнения или гневных выкриков, носится по кругу, разбрызгивая лужи, руки раскидывает и лицо под ливень подставляет.       — Чего стоишь истуканом, вперед! — Тот улыбается еще шире, десны демонстрирует и подобно старшему брату за запястья хватает своими ледяными. — Бесись, ори, плач, матерись, валяйся, да хоть Арию пой, всем плевать, слышишь? И тебе плевать должно, — грубый голос так умиротворенно и уверенно перебивает раскаты грома, — насрать кто и что подумает, есть только ты и этот миг! Так хули ты тушуешься, ну же, живи! — Он на себя тянет ошарашенного брюнета… а ведь и вправду, перед кем ему сейчас играть? Перед этим странным, но свободным парнем, которого он нашел у мусорного бака в залежах торчковых мест? Перед переругивающимися алкашами, дерущимися за пачку семечек с солью?              В грудь набирается побольше воздуха, и он действительно живёт? Вот так просто? Вот каково это — просто дышать, без разрешений, наставлений, нравоучений? Чёрт бы побрал этого Шугу, ай-да сукин сын, философ хренов. Чонгук уже голос срывает, но кричит на разных тональностях, обляпывает себе штаны по колено и лыбу давит настолько искреннюю, что хочется руками весь мир обнять — настолько ему сейчас хорошо.              

***

             Они мокрые как два котенка сидят на выходящих вентиляционных трубах, Чон накинул на их промокшие бошки свою черную кожанку и совершенно не боится обкурить её дымом.       — Ты такое дешмандьё не куришь, но чем богаты, тем и рады. — Шуга вытаскивает из внутреннего кармана потертую и помятую пачку Dunhill, протягивает одну сигаретку младшему и подпаливает ту зажигалкой, спизженной из круглосуточного.       — Оу, дешмандьё? Так вы из Франции? — Иронично тянет подросток.       — Ишь ты, мелкий засранец. — Блондин треплет того по волосам, поднося сигарету для затяжки к заячьим губам (попутно умиляясь родинке), ибо у JКея руки заняты их импровизированным шатром.              Потом он сам затяжку делает, смакует вкус, во рту дым перегоняя, и наконец выпускает его через нос. А подросток наш на пальцы длинные засмотрелся, сбитые костяшки и наверняка неприятно покалывающую ранку на губе.              — Знаешь, что я тебе скажу, потерянный ребенок, ты задал неверный вопрос о том, зачем ты живешь, ибо ты еще не живешь, а пока что только существуешь. Жить — это когда у тебя есть собственные установки и собственные правила, они могут кардинально отличаться от чужих — это нормально, тебе не нужно подстраиваться под чьи-то интересы и ожидания, какую бы ответственность они ни пытались свалить на твои плечи. Только, когда жить начнешь, появятся и причины, и цели. Просто жизнь — та еще мразь, часто подставляет подножки, в дерьмо окунает, на дно сбрасывает, вот только пережить ты это сможешь не с помощью чьей-то указки, а собственного стержня, опоры, что монолитной основой послужит, даже если всё потеряешь. — Новая затяжка. — Когда люди отворачиваются от тебя из-за какой-то херни и ты переживаешь, задумайся, а нужны ли были тебе такие отношения? Когда одобрения или поддержки не встречаешь от окружающих — в первую очередь ищи её в себе. Только ты будешь у самого себя, всегда, — Шуга переводит грустный взгляд на парня, — и только тебе идти до конца. Доверяй, но не забывайся, люби, но не опьяняйся, дружи, но не отдавайся — у всего есть цена. Как с алкоголем — ты знаешь свою меру и наслаждаешься коктейлями, бурбоном, ромом, но стоит тебе перейти черту — карма поприветствует мгновенно и продолжит напоминать урок еще несколько дней. — С крыши видны крыши таких же однотипных построек, свет от витрин и игриво заедающего фонаря, фиолетовый неон «Nenuahule паб», на улицах разгуливают культурные пьянчуги и дешевые ночные бабочки, пытаясь найти клиентов в полтретьего ночи. — У каждого из нас свои раны и шрамы, Джейкей, кто-то их скрывает, кто-то их лелеет, а кто-то плачет над уже зарубцевавшимися отметинами, вот только так и время всё профукать можно. Важно то, что все шишки набиты тобой самим, на своих же костях ты и танцуешь, каждый ожог в памяти очерчиваешь и никогда уже не забываешь. Жизнь — сплошная тропа из боли, радости, припизднутости, тревоги, но в этом и есть её суть, её сок и красота.       — Какие же раны у тебя?       — Рано тебе знать еще, ребёнок.       — Ребёнок ли тот, кто сидит на крыше с незнакомцем, курит с ним одну сигарету из пачки за 90 рублей и делится жизненным говном? — Иронично вздергивает бровку.       — Твоя правда. — Новый знакомый вбирает побольше воздуха для начала рассказа. — Мин Юнги — мальчишка из глубинки, с шепелявым акцентом, амбициями и характером пиздец, забивной малый, но чел не агрессивный. Жил по понятиям, уважал всех, кого видел, дружил по совести, да вот только окружающие этого не оценили. Предательство одно, потом другое, тяжело слишком это переносилось, и вот одна тайна, вылезшая после очередной подставы «друга», поставила красную точку в понятии легкой жизни. Дорожка та было скользкой и непростой, ой какой непростой, а конец был таков — депрессия, попытка суицида, неудачная, как видишь, психушка на целых полгода, выставленные чемоданы с парой тройкой вещей, непринятие родителей и вперед, с лихвой. — Шуга сбрасывает на глаза прилипшую челку и продолжает. — С одной стороны, мне знатно вправили мозги на место в лечебнице только не врачи, а сами постояльцы, с другой стороны отказ от меня семьи дал некую свободу, старт с чистого листа, когда ты не обременен ничем. Понятно, они хотели от меня избавиться, и тем не менее любую ситуации нужно рассматривать под разными углами. И еще, Джейкей, запомни ту истину, которую я узнал за свои двадцать три года — ты никому в этом мире ничего не обязан. Не обязан любить родителей только за то, что они тебя родили без твоего на то желания, подарили кучу травм и обеспечивали, как домашнего зверька, не обязан учиться только потому, что так требует общество и вешает на тебя ярлыки, не обязан слушать Моцарта, чтобы быть принятым высшим обществом, не обязан прикрывать себя настоящего фальшью себе неподходящей. Посмотри вокруг, вот почему я так люблю подобные районы, здесь люди наги перед друг другом, да они в дерьме, да обосранные с головы до пят, опустились на самое дно из-за обстоятельств. Но ни один из них нож в спину не засадит, их намерения по лицу считать можно, в слова меж строк всматриваться не надо…       — Ты приходишь сюда, чтобы разобраться в себе?       — Порой нужно опуститься в самую низшую клоаку, чтобы увидеть звезды на небе и определить свой дальнейший путь.       — Что за страшная тайна была раскрыта твоим родителям? — Чон замялся, видя кислоту на чужом лице. — Если не хочешь говорить, я пойму.       — Парень, который мне нравился, после совместной проведенной ночи обклеил все стены гимназии моими интимными фотографиями и ржал надо мной со своей компашкой, выяснилось, что это был развод чистой воды, трахнулись на спор, вот только я был искренне влюблен в него самой чистой девственной и незапятнанной любовью. Об этом инциденте узнали родители, так как я кинулся потом на пацана с кулаками, и все сделали меня виноватым. От меня отвернулись не только друзья, которые оставались насмехаться, но и вся родня. Мальчик-пидарас, мальчик-дефект на нашем семейном древе.       — Ты гей?       — Поменьше удивления в голосе, молодой человек. — Блондин буркнул это под нос с легкой смешинкой. — Справедливости ради, моя жопа была ничо такая на фотках.       — Да она у тебя и сейчас ого-го. Я, конечно, не успел её чётко рассмотреть… — Тянет собеседник на последнем слоге и подхватывает хриплый от курения ржач.       — Ты так легко это воспринял.       — А ты так легко об этом рассказал.       — Не вижу разницы кого любить, чувство то одинаково. Да и вообще, даже в древней Греции философы и мудрецы друг с другом совокуплялись, это всё ваши новомодные штучки 17 века обозвали геев нетрадиционными именами.              Дождь продолжает барабанить по кровле, прибивая к земле зловонные ароматы и флюиды бомжей, машины тут совсем не ездят, люди, кажется, и того все вымерли — только две сгорбленные мокрые фигурки, укрытые черной старой кожаной курткой, в облаке из сигаретного дыма третьей по счету, разговорились, задышали, зажили вместе до пяти утра.       Одежда неприятно липла к телу, но на это не обращают внимания, в обуви подошва чавкает от влаги, но им опять же — все равно. Это их время, дележка боли и мыслей на двоих, волшебная симфония двух раненых душ подобна музыкальной трассе, предупреждающей водителей о нарушении скоростного норматива. Изредкий смех двух голосов, родной проход ладонью по темным волосам, и новая глубокая затяжка.              Взгляд, ни к чему не принуждающий.       Глаза в глаза.       И вопрос, с одной стороны выбивающий почву из-под ног, а с другой — такой правильный прямо здесь и сейчас.              — Скажи, JK, ты когда-нибудь влюблялся вот так вот странно, неожиданно, глупо и все же сильно, глубоко?       — До рези, до трясучки в конечностях, бабочек в животе и вселенными в зрачках напротив? — Юнги слишком близко к лицу мальчишки, опаляет его жаром своего дыхания, ухватывается взглядом за покрасневшие ушки, рваные выдохи и трепет ресниц. — Нет. Дашь почувствовать, каково это?              И Чонгук сам подается вперед, преодолевая эти жалкие несколько сантиметров меж ними, впивается в губы напротив настойчиво, напористо, однако его запал осаждают тягучим, ленивым, но уж очень страстным ответом. Шуга перехватывает инициативу, посасывает нижнюю губу младшего, что чуть больше верхней, языком мажет по родинке, урывками переключается на скулы и снова возвращается ко влажным от слюны устам, попутно руками очерчивает затекшие напряженные мышцы плеч, что явно устали в одной позе держать ветровку. И чёрт, Гук теряется, тает подобно надписи любовной, мелом накаляканной, под этим горящим дождем, он косуху отбрасывает куда-то, зарываясь пальчиками в выбеленные волосы Юна, оттягивая их, накручивая на кулак несильно, пока старший сплетает их языки если не в фламенко, которому позавидовала бы сама Санта Муэрте, то в невероятном танго — точно.       И вот, они мокрые, сидят на трубе на верхушке многоэтажки спального района трущоб, на лицах капли дождя смешиваются с единой ниточкой слюны — два парня не то сожрать друг друга собираются, не то жизнями делятся, но сплетенный силуэт под первыми осенними лучами солнца выглядит до жути «неправильно» для остальных, и слишком «правильно» для них самих… Для людей, чей девиз остался неизменным: «Похуй», для людей, что забили на чужое мнение, для людей, которые просто живут…стали жить.              Они распрощались в полшестого утра без номеров, контактов, с разворошенной залеченной душой, выменянным кусочком сердца каждого и низкой фразой:       — Погугли Шугу и ты узнаешь, где меня найти. Бывай, малой, — блондин салютирует грустно-воодушевленно, — и не смей терять себя, какая бы херня ни произошла, ты сильнее, чем кажется.