Downtown delight

***

      Чонгук спешит, он еле успевает выскочить из автобуса на своей остановке.       «ул. Имени ХХХ, дом ХХс.Х»              Именно по этому адресу, написанному на чахлой некогда влажной бумажке, ехал брюнет.       Прошло два месяца с той роковой встречи низших кругов социальной лестницы. Все эти два месяца Гук активно пытался разобраться с тем хаосом, который творился в его жизни — для кого-то идеальный жизненный путь, расписанный родителями — порядок, но не для молодого человека, который абсолютно не согласен со всем написанным.       Парень стал чаще разговаривать с самим собой, прислушиваться к своим мыслям, идеям, желаниями — по возможности, их реализовывать. Спустя какое-то время, он начал активнее и тверже отстаивать свои границы, пусть перед отцом он все еще и блеял, но первые неуверенные и робкие шаги были сделаны, они же и оказались самыми тяжелыми. Путь проложен, дорожка намечена, ветер в жопу был предоставлен волшебным пинком светловолосого.       Да, Чону пришлось ой как нелегко в этой битве, но знаете, чем она была прекрасна и знаменательна?       Это была война не с самим собой по разные стороны баррикад как все 17 предыдущих лет, это была война с собой на одной стороне против целого мира, который (на тот момент времени) ограничивался мнением родителей. Хорошо сейчас это влияние спало, давление не имеет столь сильного эффекта, и юноша действительно просто дышит, просто живет, раскрывает глаза, являя им куда более широкие горизонты.              Но также эти два месяца он с шилом в жопе не унимался и пытался отыскать Мин Юнги. Однако, безуспешно. Шуга — псевдоним известного художника, да-да, брюнет сам пребывал в шоке — парень давно не проводил приёмов, не выходил на публику, не связывался со СМИ, короче — вел затворнический образ жизни.              Одно в голове не укладывалось…              Гук почти каждые выходные иногда и в рабочие дни забредал на эту девятиэтажку дождливого дня, вот только каждый раз он натыкался там на звенящую тишину и пустоту в области рёбер. Он тосковал… И это очень странно, на ваш взгляд, скучать по сомнительной личности, которую видел пару часов, который поделился с тобой сигаретой, выслушал, поддержал, открыл перед тобой душу на твоё самовыворачивание, раскрыл глаза на реальность и поцеловал.              …что весьма обеспеченный и интеллигентный человек делал в том промозглом и удручённом месте?              Блять, да, Чонгук пиздец тосковал! До такой степени, что он перепробовал весь бюджетный табак в округе, чтобы найти и курить именно те сигареты, что отдавали дождливыми улицами, ссаниной и криками барыг каменных джунглей. Брюнет чувствовал себя наркоманом, неспособным слезть с дозы, с этих воспоминаний, с этих ощущений — постоянно перематывал минувший день как в пленке, замедлял, очерчивал два профиля со стороны и смаковал, закрыв глаза.              За все те неудачные разы наткнуться на художника Чон даже ни разу не разозлился — они не давали друг другу обещаний, пояс верности не надевали и друзьями не коннектились, и всё же грусть была.              И вот наконец-то, перводиннадцатого маября, паренёк находит на той самой трубе-вытяжке записку кривоватого почерка, которая явно намокла от прошедшего за ночь снега, с выведенным адресом.              «ул. Имени ХХХ, дом ХХс.Х»              Гук залетает в своем пуховике в некогда заброшенный завод, ныне переделанный в арт-проект.       Он водит глазами по стенам, полотнам и сомнений не остается — это выставка. По залам ходят люди, журналисты, студенты и семьи. Только одна фигура особо сильно выделяется, вернее, именно для Чона выделяется.       Юнги расхаживает по коридору в пиджаке, натыкаясь на все большее и большее количество посетителей. Все с ним здороваются, искренне поражаясь молодости писца, но в то же время уделяя внимание его глубокомыслию и серьезности в глазах, тот им что-то быстро отвечает, как переводит взгляд на гостя, улыбается мягко и говорит:              — С возвращением, Джейкей. — Он протягивает руку, приглашая встать подле него и пройтись по выставочному центру.              Вот так просто, три слова и весь речевой поток подростка вмиг теряется, забывается, потухает, принося в грудину лишь шквал умиротворения и спокойствия от слегка хриплого голоса. На стене красуется первая работа — отправная точка их путешествия.       Полностью красный кровавый холст, написанный в не самый лучший день Шуги, открывал ящик Пандоры воспоминаний, дальше следовали образы ночного города, неприметные тени, ребенок, на монстра похожий, и везде только одно сочетание цветов…красный и черный… Благодаря освещению картины были психологически тяжелыми, нагнетающими, однако стоило повернуть голову, из мрака двух наблюдателей тут же вытягивает яркое пятно — горящий феникс, что плакал кровавыми слезами… Именно эта работа стала переломной в жизни и карьере автора. Глаза черные-черные, но не пугающие, а манящие, завлекающие, успокаивающие… Жар, что источает птица, не обжигает, а скорее согревает…              Юнги невольно улыбается, переходя уже в другой зал.       Тут можно увидеть целое множество пейзажей, портретов, жизнь тут бьет ключом и пестрит красками. И вот он, завершающий, последний и столь многозначащий холст… Океан — спокойный, тихий океан… Он показывает, что душа, израненная, болящая, скорбевшая и скитающаяся, наконец, в какой-то обрела покой. Она очистилась, залечила саму себя, и странствует по небу, озаренному солнцем, следует за течением пучины морской, играет с волнами Великого дядюшки Океана.              Творец смотрит и не замечает никого и ничего вокруг. Мир для него замер. Всё уже в прошлом, которое не изменить, но которое можно и нужно забыть…и он отпустил…он простился с ним и простил самого себя — такая вот мантра его работ, его жизни — извечное кредо.              — Это невероятно, — с искренним восхищением выдает парнишка, — просто невероятно.       — Хм, — белокурый хмыкает удовлетворенно, — но есть кое-что, что я покажу только лишь одному человеку, идём.              Парни отправились в совсем небольшую комнату, выполненную в темно-бордовых тонах, в ней был приглушенный свет от двух лампочек под потолком, а по центру разместился холст…       На нём черный фон, отражающий рельефы и пейзажи города: вывески, рекламные щиты, одинокие дешевые огоньки чужих спален; по полотну текут капли дождя, под ногами какого-то юноши расположился намокший и почерневший рубероид, покрытый окурками и отсвечивающими лужами; а этот юноша, Господи, кто это? Молодой человек с намокшей чёлкой, в тонкой влажной футболке, стесанных джинсах, на руках виднеются синие венки и перекаты юношеских мышц от держания куртки над головой — идиотом нужно быть, чтобы не понять, кто тут изображен, вот только…       Весь вид паренька кричал о некой жалости к себе, загнанности, запутанности, у него должна была понуро висеть голова, неказистое выражение лица, но нет, точно нет, у этого юнца взгляд горящий, искрящийся, пылающий, живой. На щеках впалых ямочки улыбки, а зрачки к небу обращены подобно ангельскому взору на лестницу, в поднебесье уводящую: там столько глубины, чего-то сокровенного, бьющегося птицей в клетке запертой и желающей свободы, будоражащего и согревающего в столь холодном и мокром пейзаже.       — Да, это ты, Джейкей. — Мягко говорят совсем рядом с ухом.       — Таким ты меня видел? — С удивлением спрашивает ошарашенный уже восемнадцатилетний подросток.       — Знаешь, как художник, я мог увидеть гораздо больше, нежели чем ты успел напридумывать, навязать, замаскировать в себе. В тот вечер я встретил потерянного ребёнка, плутавшего в глубинке в поисках чего-то, что могло бы дать ему либо запал, либо путь кончины, однако уже на лестничной площадке я разглядел кое-что сложное, дымящееся и скрытое, до жути интересное. И вот там, на крыше, в четыре часа утра, я наконец-то разгадал твой код, — художник поворачивается всем корпусом и тычет пальцем прямо в грудь напротив, — разгадал тебя.       — И ты запомнил?       — И я запомнил, Чон Чонгук. Эта картина мой подарок, с прошедшим.       — Мне стоит спросить откуда ты знаешь?       — Кажется, тебя интересует кое-что другое. — Хитрый прищур.       — Почему так долго не приходил, не давал о себе знать?       — Время, Джейкей, нам нужно было время, — тот качает макушкой, объясняя подобные вещи совсем еще юному птенцу, — то могло быть лишь мыльным наваждением, пьяным маревом искренности, я боялся совершить ошибку, да ещё и потянуть тебя за собой. К тому же, я не знал, как ты отнесешься к столь неформальному проявлению чувств, многих это отталкивает, а я не хочу боле обжигаться.       — Двух месяцев было достаточно?       — Это ты мне ответь. Если я тебя поцелую при всех прямо сейчас — отзовется ли твое сердце?       — Думаю, за это проведенное в муках время, поцелуя мне не хватит.              

***

                    Прокуренная комната двадцатиэтажного здания апартаментов, жильё, находящееся под охраной лучших компании, подобранный персонал, профессиональное обслуживание — а на 16 этаже двум абсолютно плевать на начищенный мрамор прихожей, переливающиеся брюлики женщины с первого этажа у входа, ведь тут, в полумраке зашторенных окон, спёртого воздуха и дорого обставленной планировки, есть кое-что намного ценнее, намного ярче и важнее.              От двери тянется след из валяющейся одежды, на кровати, с некогда аккуратно заправленным чёрным шелком, отдающим хлопковой отдушкой кашерного кондиционера для белья, два тела сливаются в единое целое.              В агатовых глазах вселенные взрываются фейерверком млечного пути, уши греют усладой чужие стоны, а руки укачивают подобно волнам спокойной Атлантики. Юнги седлает чужие бедра, громко шлепая пятой точкой по коже, вперивается взглядом в подтянутое молодое тело, высматривает, въедается, цепляется за каждую деталь, родинку, волосинку, проводит пальчиками по напряженной руке, повторяя витиеватый узор сосудов.              — Тату?       — Протест глупого подростка против родителей. — Выдыхает в губы жаркий комментарий брюнет.       — Бэд-бой, — Юн ухмыляется на мгновение и глубже насаживается на стоящий колом член, — и что же она означает?       — Блять… — Только и может выкряхтеть юноша, которым тут по всем фронтам руководят, каждой клеточкой, каждым вздохом и даже каждым стоном.       — Две цепи от запястья, уходящие к груди, — блондин продолжает плавные движения, дразня и сильнее раззадоривая, — отвечай, Джейкей.              Но ответом служит протяжный гортанный рык, вырывающийся из самой глотки. Чонгук пресытился этой сладкой пыткой, хватанулся за упругие ягодицы, следы собственных рук, что идеально пришлись на округлости, отпечатывая, и приподнял тельце над собой, не думая выходить, для того чтобы перевернуть его и оказаться сверху, контролируя весь процесс.       Кожа к коже, по которой уже вовсю слезами Анны Марии стекает пот, втянувший в себя вожделение. Чон что-то еще высипывает на ушко Юну, пока не срывается с тягучих как мед толчков на глубокий и рваный ритм. Он свою ладонь переплетает с хрупкими длинными пальчиками, сжимающими простыню, губами ловит каждый новый крик наслаждения, проходится языком по каждому непомеченному участку кожи, впадинкам, косточкам выпирающим, вызывая дикую смесь из пожирающего жара и будоражащих мурашек.              Чонгука заковали в цепи, привили норму ведомости сердца в железном каркасе, но за столь короткий промежуток времени он не избавился от пут, да и вряд ли смог бы, просто послал всё к чертям и поводья в свои руки взял.              Что может быть для классика лучше, чем симфония Шостаковича, для рокера — Guns N`Roses, для релаксиста — звуки дождя и пение птиц? Что может быть лучше для людей в час любовный, чем мелодия искреннего наслаждения, полной самоотдачи партнеру, стонов интимного и до щемоты в сердце родного, нежного, трепетного?       Правильно — ничего.              Простыни всклочены, волосы влажные от слишком высокой температуры, губы искусаны, истерзаны, опухшие, голос сорван окончательно у обоих, зато на лицах уставших счастливые улыбки красуются, дарованные своему человечку, найденному в этих каменных джунглях.       Они лежат в объятьях после затяжного марафона слияния, пялятся в потолок, ощущая легкие порывы морозного воздуха из открытого окна. Гук даже одеяльцем их тела измотанные прикрывает, наблюдая за хаотично вздымающейся грудной клеткой тени, привалившейся рядом.       — Так почему ты был там в ту ночь, имея при этом влияние, деньги, дом? — Разбавляет вопросом комфортную тишину.       — Чонгук, я начинал оттуда, с самого начала, с самого низа, и, как говорил ранее, там я обрел себя, поэтому во многом подобная атмосфера помогает собраться, разобраться и найти ответы на интересующие меня вопросы, потому что это я и есть.       — А как же…       — Сигареты мне просто нравятся, — мягко перебивает тихий голос, — дорого не значит вкусно и качественно.       — Понял, хах.                     

***

                    Мин быстро вырубился в поглаживающих разнеженное тело руках, а вот подростку не спалось, он бегает глазами по обстановке, как натыкается на свой подарок.       Чонгук аккуратно выползает из захвата кошачьей атаки, чтобы не разбудить, идет под потоком лунного света, пробивающегося не только через тучи, но и шторки, к углу комнаты, поднимая к себе немалых размеров холст, и всматривается в аккуратные, местами хаотичные жирные мазки, а после переворачивает раму, видя небольшую записку по ту сторону:                     «Избавься от сдерживающих тебя оков, сбрось груз с души, не будь мучеником, являясь ангелом. Расправь крылья и лети! Полёт не будет дан тебе легко, главное — не оглядывайся назад, и ты найдешь свой потерянный Рай…»              И внизу роспись золотым маслом — SUGA.                     Baby without you       I can't do this anymore…       You're my downtown baby,       Your eyes are the stars of the night,       I wanna dream of every night,       Baby without you       I can't do this anymore…              Everybody said that I'm falling,       Took another line I'm calling.       I'm so sick of the nonsense,       I'ma dive into the mosh pit.       I don't really think I'm the problem!       I don't really think it's a problem!       Me plus me is a problem —       And all these angels and demons       Keep shouting and screaming,       I'm falling from Eden       Nothing in the world can stop me now!        17:59 Сделай вдох, потому что после 18:00 всё изменится, с выдохом унесутся проблемы, голова очистится, прольётся градинами дождь, смывая усталость, в пальцах почувствуешь покалывание грядущего, за окном проплывут новые облака, окрашенные в палитру любимого, ход изменит свой вектор... Ты — ты справишься, потому что уже 18:00...                                   Любовь — слишком глубокое и сложное чувство, которое невозможно разгадать полностью. Она может прийти нежданно-негаданно, дать хороший подзатыльник и поселиться в самое сердце, разрывая его на мелкие куски. Она может взращиваться в вас долгое время и превратиться в итоге в прекрасный бонсай, за которым необходим особый и тщательный уход. Вы можете её отрицать, в неё не верить, разочаровываться, придумывать — она мудрой монашкой будет следить со стороны, но обязательно пошлет такой звоночек, что у вас барабанные перепонки треснут.       Но любовь нельзя путать с влюбленностью. Она не спонтанна (для осознания и проникновения, а не появления), и любим мы не «за…», а «вопреки…».       Любовь — это живительная влага для вашего внутреннего цветочка, она ваш личный садовник для редких и экзотических растений, заботится о них, направляет в нужное русло, поддерживает и не даёт упасть, а эти цветы, в свою очередь, распускаются, даря невероятное благоухание, улыбку, волшебную мелодию и немного магии в череде серой жизни. Однако никогда не позволяйте в сад пробираться вредителям, от которых растения увядают, гибнут, как и вы сами — закрывайте для них двери, в слова лживые не верьте, в себе всё тепло храните и держитесь, иначе себя потеряете, оставаясь выжженной пустыней, слезами орошаемой.       Любовь найти можно в ком угодно: мальчике, девочке ли; где угодно: на выставке, на гонке, в клубе, на улице, в кафе, у мусорных баков — не важно; важно лишь своего человека найти в этом круговороте безумства, лжи и притворства, а там уже за него держаться, не утопив собственными же руками спасительный плот.

Не потеряй себя, слушай только себя и своё сердце. Расправь блять крылья и лети!